Я разворачиваюсь, иду к своей машине. Руки трясутся так, что я едва могу открыть дверь.
— Беги, — слышу его голос за спиной. — Беги, Кира. Как всегда. Потому что ты тоже трусиха. Такая же, как и я.
Я останавливаюсь. Сжимаю кулаки.
— Я не трусиха.
— Тогда обернись. Посмотри на меня. И скажи в глаза, что ничего не чувствуешь.
Я стою. Не оборачиваюсь. Потому что не могу. Потому что если обернусь, если посмотрю на него, то я сломаюсь окончательно.
— Я выхожу за Глеба, — говорю я, и мой голос дрожит. — Завтра я скажу ему "да". И мы поженимся. И ты забудешь обо мне.
— Никогда, — шепчет он.
— Придётся.
Я сажусь в машину. Захлопываю дверь. Завожу двигатель. Руки едва держат руль.
Смотрю в зеркало заднего вида. Он стоит там — у своей машины, под светом фонаря, смотрит мне вслед. Снег начинает падать, оседает на его волосах, на плечах.
Не плачь. Не смей плакать.
Давлю на газ. Уезжаю.
В зеркале вижу: он всё ещё стоит. Смотрит. Не двигается.
Чёрт.
Чёрт.
Чёрт.
Слёзы. Они не катятся. Они горят. Жгут щёки, как кислота, оставляя после себя дорожки из стыда и бессилия. Одна капля. Вторая. Потом — прорыв плотины. Я давлюсь ими, кашляю, смеюсь сквозь всхлипы, потому что какая же я идиотка.
Лицо мокрое от слёз. Я вытираю его рукавом, но они льются снова. Как из сломанного крана. Как из раны, которую не заткнуть.
Почему?
От ярости — потому что он прав. Этот ублюдок всегда прав. Даже когда врёт. Даже когда ломает мне жизнь. Он видит меня насквозь, как рентген, а я? Я до сих пор думала, что могу врать себе. Думала, что если повторю "я его ненавижу" достаточно раз, то поверит не только Глеб, но и моё чёртово отражение в зеркале.
От боли — потому что я не могу быть с ним. Не должна. Не имею права. Он — моё проклятие. Моя болезненная зависимость. Один глоток — и всё. Конец. Больше никаких "нормальных отношений", никаких "спокойных воскресений", никаких "тихих ужинов при свечах". Только война. Только боль. Только этот огонь, который сжигает дотла.
От того, что он разрушил все мои планы одним поцелуем.
Один. Чёртов. Поцелуй.
И всё. Всё, о чём я думала — свадьба, стабильность, будущее с человеком, который действительно меня любит, — разлетелось в пыль. Как карточный домик. Как хрустальная ваза о бетон. И теперь я стою посреди обломков и думаю: а что, если это и была моя настоящая жизнь? Эти осколки, эта боль, этот адреналин — а не та фальшивая идиллия, которую я пыталась себе нарисовать?
От того, что я соврала ему. Сказала: "Это ничего не значит". Сказала: "Просто адреналин". Сказала: "Я тебя ненавижу".
Ложь. Горькая, как полынь. Противная, как лицемерие. Я врала ему в лицо, а он стоял и смотрел на меня с этой своей чёртовой усмешкой, будто знает, что я сейчас расплачусь. Будто видит, как мне больно.
От того, что я соврала себе. Говорила: "Я выйду за Глеба". Говорила: "Это правильный выбор". Говорила: "Я буду счастлива".
Ложь. Самая гнусная ложь — та, которую мы говорим себе, чтобы не сойти с ума. Чтобы не признать, что мы слабые. Что мы трусы. Что мы боимся прыгнуть, потому что знаем: там, внизу, не мягкий матрас, а камни.
От того, что я люблю его.
Господи.
Я люблю его.
Этого монстра. Этого разрушителя. Этого человека, который превратил мою жизнь в ад, а меня саму — в тень. Который играл со мной, как кошка с мышкой, а потом вдруг решил, что я его.
И самое страшное? Я не могу даже злиться на него за это. Потому что я тоже его разрушаю. Каждый день. Каждым взглядом. Каждым своим гребаным вздохом.
И это самая страшная правда, которую я когда-либо признавала.
Руль скользкий от слёз. Я вытираю глаза рукой, но они снова наполняются.
Ты идиотка, Кира. Полная идиотка.
Телефон вибрирует. Сообщение.
Не смотрю. Знаю, от кого.
Но когда подъезжаю к светофору, не выдерживаю. Разблокирую экран.
Макар: "Ты не выйдешь за него. Потому что я не дам".
Я смеюсь сквозь слёзы. Набираю ответ: "Попробуй остановить меня".
Его ответ приходит мгновенно: "Вот именно это я и сделаю".
Я бросаю телефон на пассажирское сиденье. Еду дальше.
Снег усиливается. Налипает на дворники. Город впереди светится огнями.
А я плачу.
От ярости.
От боли.
От того, что он прав.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Разгар ноября. Холод цепляется за окна офиса острыми когтями, а я сижу за столом и делаю вид, что разбираю проекты. Но на самом деле мой мозг тупо зацикливается на одном: вчерашний поцелуй. Его руки на моей талии. Его губы. Его проклятые слова: "Продолжай врать себе".
Господи, что я наделала?
Голова дымится от мыслей, как вулкан, готовый взорваться. А в мозгу наглухо застрял вопрос: как это вообще произошло? Как я позволила ему приблизиться настолько, что теперь не могу выкинуть его из головы?
Я пытаюсь сосредоточиться на макетах новой рекламной кампании, но буквы расплываются перед глазами. Дарья заходит в кабинет с кофе, смотрит на меня оценивающе.
— Ты выглядишь, как жертва ночного кошмара.
— Спасибо за комплимент, — бурчу я, хватая чашку. — Ты как всегда тактична.
— Кира, я твоя лучшая подруга. Моя работа — говорить тебе правду, даже если она неприятная. — Дарья садится напротив, скрещивает руки на груди. — Ты виделась с ним вчера?
Я делаю глоток обжигающего кофе, чтобы не отвечать сразу. Но Дарья видит всё по моему лицу.
— О боже. Виделась. — Она наклоняется ближе. — И что? Опять поругались? Или...
— Даш, прошу тебя, не сейчас.
— То есть не поругались, — констатирует она с ухмылкой. — Интересно-интересно.
Я закатываю глаза и возвращаюсь к документам, делая вид, что они меня безумно увлекают. Но сосредоточиться всё равно не получается. Буквы расплываются, сливаются в бессмысленные каракули. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Эти проклятые тёмные глаза, в которых можно утонуть. Слышу его голос — хриплый, усталый. Чувствую, как он целует меня так, будто целый мир вокруг перестал существовать, будто кроме нас двоих больше никого нет на этой планете.
И самое страшное — я хотела этого поцелуя. Боже, как я его хотела.
Тварь. Красивая, опасная, непредсказуемая тварь.
Дарья наконец-то уходит, бросив на прощание многозначительный взгляд. Я пытаюсь работать. Правда, пытаюсь. Открываю почту, просматриваю письма, отвечаю на какие-то запросы. Но всё это автоматически, мозг работает на двадцать процентов, остальные восемьдесят заняты им.
В десять утра дверь моего офиса распахивается с таким грохотом, что я подпрыгиваю на месте, чуть не расплескав остатки кофе на клавиатуру. Сердце подскакивает к горлу. И, конечно же, это он.
Макар Вересов во всей своей проклятой красе: чёрное пальто нараспашку, под ним тёмный костюм, взъерошенные волосы, которые выглядят так, будто он всю ночь проводил пальцами по ним. На лице усталость и что-то ещё — отчаяние? Или мне просто, кажется?
Мой мозг мгновенно закипает. Череп заполняется туманом от его неожиданного появления. Какого чёрта он здесь делает? Какого чёрта вообще врывается ко мне в офис, как будто имеет на это право?
— Что ты здесь делаешь? — шиплю я, вскакивая из-за стола так резко, что кресло откатывается назад и ударяется о шкаф.
За стеклянной перегородкой вижу, как мои сотрудники замирают, уставившись на нас. Марина застыла с поднятой телефонной трубкой. Олег открыл рот, забыв про презентацию на экране. Дарья стоит у своего стола, скрестив руки на груди, и выглядит так, будто наслаждается шоу.
Отлично. Теперь весь офис будет судачить. К обеду половина города узнает, что Макар Вересов ворвался ко мне в кабинет. К вечеру придумают, что мы тайные любовники. К завтрашнему утру нас обвенчают и разведут в одном флаконе.
Поздравляю, Кира. Ты прибыла на конечную станцию "Пробитое дно".
— Мне нужно поговорить с тобой, — говорит Макар. Голос хриплый, будто он не спал всю ночь. Будто глотал битое стекло. Будто страдал.
Но Макар Вересов не страдает. Он заставляет страдать других.
— У меня нет времени, — отвечаю я холодно, садясь обратно и демонстративно разглядывая документы, будто они содержат секреты целой Вселенной.
Руки дрожат. Надеюсь, он этого не замечает.
— Кира, прошу.
И вот тут я замираю. Это "прошу" меня выбивает из колеи сильнее, чем, если бы он ворвался сюда с топором. Макар Вересов никогда и ни о чём не просит. Никогда. Он требует. Приказывает. Берёт то, что хочет, не спрашивая разрешения. Он как стихийное бедствие — не предупреждает, не извиняется, просто сносит всё на своём пути.
Но сейчас он стоит передо мной, этот высокомерный сукин сын, и просит. Голос надломленный, в глазах что-то похожее на мольбу.
Нет. Нет, нет, нет. Я не куплюсь на это. Это просто очередная его игра. Очередная манипуляция.
— Нет, — повторяю я, не поднимая глаз, уставившись в документ так, будто пытаюсь прожечь его взглядом.
Слышу его шаги. Он подходит ближе. Чувствую его присутствие — этот проклятый дорогой одеколон с нотками кедра, который преследует меня уже даже во сне.
Он подходит к столу, кладёт свою руку на мою. Его пальцы горячие, и я чувствую, как от этого прикосновения по коже бежит волна мурашек, как электрический разряд проходит по всему телу. Сердце начинает колотиться так, будто пытается выпрыгнуть из груди.
Предатель. Моё собственное тело — предатель.
Вырываю руку, словно я обожглась. И в каком-то смысле так и есть — его прикосновение жжёт сильнее огня.
— Не смей меня касаться, — шиплю я, поднимая на него взгляд.
Большая ошибка. Огромная. Потому что теперь я вижу его глаза вблизи. Эти тёмные, почти чёрные глаза, в которых сейчас столько боли, что становится трудно дышать.
— Вчера было ошибкой, — говорит он тихо, и каждое слово, словно лезвие ножа, медленно входящее между рёбрами. — Я не должен был...
И что-то во мне ломается окончательно. Что-то щёлкает, как выключатель.
— Согласна, — перебиваю я резко, поднимая на него взгляд и вкладывая в этот взгляд всю ненависть, на которую способна. — Это была ошибка. Огромная, чудовищная ошибка. Которая не повторится. Никогда. Понял? А теперь убирайся из моего офиса.
— Кира... — начинает он, и в его голосе столько отчаяния, что хочется зажать уши руками.
— Я сказала — убирайся! — кричу я, больше не сдерживаясь.
Голос срывается на крик, эхом отдаётся в кабинете. Сотрудники за стеклом замерли, как статуи в музее. Марина наконец-то опустила трубку. Олег забыл закрыть рот. Дарья стоит у своего стола с открытым ртом, выглядя так, будто смотрит финал топового драматического сериала.
Отлично, Кира. Просто замечательно. Устрой цирк для всех. Скорей дайте Оскара этой богине.
Завтра в буфете будут обсуждать, как Кира Ростовцева орала на самого Макара Вересова. Послезавтра это станет легендой офиса. Через неделю расскажут новеньким как байку.
Макар молчит, смотрит на меня. Просто смотрит, не моргая, не двигаясь. В его глазах боль. Настоящая, живая, пульсирующая боль. Такая, что хочется отвернуться, но я заставляю себя держать его взгляд. И почему-то именно это бесит меня больше всего — то, что он смеет стоять здесь и смотреть на меня так, будто я причинила ему боль. Будто это я виновата. Будто это я развязала эту чёртову войну.
— Это ничего не значило, — повторяю я ледяным тоном, стараясь держать голос под контролем, чтобы он снова не сорвался на истеричный крик. — Ты для меня никто. Понял? Никто.
И каждое моё слово, как пуля. Я вижу, как они попадают в цель.
Вижу, как эти слова впиваются в него, как он вздрагивает, будто получил физический удар. Его челюсть сжимается так сильно, что выступают желваки. Руки сжимаются в кулаки. Костяшки белеют. На секунду мне кажется, что он сейчас взорвётся, разнесёт всё к чёртовой матери, перевернёт стол, разобьёт окно, закричит в ответ, но...
Он просто кивает. Медленно. Устало. Как человек, который только что проиграл последний бой и знает это.
— Понял, — произносит он глухо.
Разворачивается и идёт к двери. Медленно, будто каждый шаг даётся ему с трудом. Спина прямая, плечи расправлены — гордость не позволяет сгорбиться. Но я вижу напряжение в каждой мышце его тела.
Каждый его шаг отдаётся во мне глухой болью, будто кто-то сжимает сердце в кулаке. Но я не позволю себе слабости. Не сейчас. Не при нём. Не при всём офисе, который наблюдает за нами, как за реалити-шоу.
Я сижу неподвижно, сжав зубы так сильно, что челюсть болит. Ногти впиваются в ладони. Дышу через нос, медленно, считая вдохи.
Один. Два. Три. Не реви. Четыре. Пять. Не смей реветь.
Макар доходит до двери, открывает её. Сейчас выйдет, и всё закончится. Сейчас он уйдёт, и я смогу наконец-то выдохнуть.
А потом, уже в коридоре, раздаётся грохот. Оглушительный, как взрыв. Звон разбитого стекла, который режет слух. Крики сотрудников, визг Лены.
Я вскакиваю из-за стола так резко, что снова роняю кресло, выбегаю из кабинета, чуть не сшибая Дарью. Макар стоит возле рекламно-информационного стенда, вернее, возле того, что от него осталось. Стекло разлетелось по всему полу, сверкая осколками под лампами дневного света. Рекламные проспекты валяются везде. Его правая рука в крови — кровь капает на белый пол, оставляя яркие алые пятна.
— Вы что творите?! — визжит администратор Лена, хватаясь за сердце, её лицо белое. — Я вызываю охрану! Немедленно!
— Не надо, — говорю я быстро, почти бегом подходя ближе, стараясь не наступить на осколки. — Я сама разберусь.
Макар медленно поворачивает голову, смотрит на меня. В его глазах ярость, боль, отчаяние — всё одновременно, весь спектр эмоций, которые человек может испытывать. Это взгляд загнанного зверя, который знает, что пути назад нет. И я понимаю, чувствую всей кожей: он на грани. Мы оба на грани пропасти, и достаточно одного неверного шага, чтобы сорваться.
— Уходи, — шепчу я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто уходи. Пожалуйста.
Это "пожалуйста" вырывается само, помимо моей воли.
Он медленно разжимает кулак. Кровь течёт сильнее, капает на пол всё быстрее — кап, кап, кап, как отсчёт времени.
— Как скажешь, — хрипло произносит он, и в этих двух словах столько боли, что хочется подойти, обнять его, сказать, что всё будет хорошо.
Но я не двигаюсь с места. Стою, как истукан, и смотрю, как из его руки течёт кровь.
Макар уходит. Идёт молча, покорно, как приговорённый, оставляя за собой кровавые капли, которые ведут от стенда до лифта, как жуткая дорожка.
Я стою посреди коридора, среди осколков, среди сверкающих под светом ламп острых кусочков стекла, и чувствую, как внутри что-то разламывается на части. Что-то важное, что держало меня вместе, просто разваливается на куски.
— Кира? — голос Дарьи рядом, тихий, осторожный. — Ты в порядке?
— Да, — отвечаю я механически, на автопилоте. — Всё отлично.
Ложь. Чудовищная, наглая ложь.
Возвращаюсь в кабинет, не замечая удивлённых взглядов сотрудников. Закрываю дверь. Поворачиваю ключ в замке — пусть думают, что я занята важным делом. Сажусь за стол. Кладу руки перед собой.
— Беги, — слышу его голос за спиной. — Беги, Кира. Как всегда. Потому что ты тоже трусиха. Такая же, как и я.
Я останавливаюсь. Сжимаю кулаки.
— Я не трусиха.
— Тогда обернись. Посмотри на меня. И скажи в глаза, что ничего не чувствуешь.
Я стою. Не оборачиваюсь. Потому что не могу. Потому что если обернусь, если посмотрю на него, то я сломаюсь окончательно.
— Я выхожу за Глеба, — говорю я, и мой голос дрожит. — Завтра я скажу ему "да". И мы поженимся. И ты забудешь обо мне.
— Никогда, — шепчет он.
— Придётся.
Я сажусь в машину. Захлопываю дверь. Завожу двигатель. Руки едва держат руль.
Смотрю в зеркало заднего вида. Он стоит там — у своей машины, под светом фонаря, смотрит мне вслед. Снег начинает падать, оседает на его волосах, на плечах.
Не плачь. Не смей плакать.
Давлю на газ. Уезжаю.
В зеркале вижу: он всё ещё стоит. Смотрит. Не двигается.
Чёрт.
Чёрт.
Чёрт.
Слёзы. Они не катятся. Они горят. Жгут щёки, как кислота, оставляя после себя дорожки из стыда и бессилия. Одна капля. Вторая. Потом — прорыв плотины. Я давлюсь ими, кашляю, смеюсь сквозь всхлипы, потому что какая же я идиотка.
Лицо мокрое от слёз. Я вытираю его рукавом, но они льются снова. Как из сломанного крана. Как из раны, которую не заткнуть.
Почему?
От ярости — потому что он прав. Этот ублюдок всегда прав. Даже когда врёт. Даже когда ломает мне жизнь. Он видит меня насквозь, как рентген, а я? Я до сих пор думала, что могу врать себе. Думала, что если повторю "я его ненавижу" достаточно раз, то поверит не только Глеб, но и моё чёртово отражение в зеркале.
От боли — потому что я не могу быть с ним. Не должна. Не имею права. Он — моё проклятие. Моя болезненная зависимость. Один глоток — и всё. Конец. Больше никаких "нормальных отношений", никаких "спокойных воскресений", никаких "тихих ужинов при свечах". Только война. Только боль. Только этот огонь, который сжигает дотла.
От того, что он разрушил все мои планы одним поцелуем.
Один. Чёртов. Поцелуй.
И всё. Всё, о чём я думала — свадьба, стабильность, будущее с человеком, который действительно меня любит, — разлетелось в пыль. Как карточный домик. Как хрустальная ваза о бетон. И теперь я стою посреди обломков и думаю: а что, если это и была моя настоящая жизнь? Эти осколки, эта боль, этот адреналин — а не та фальшивая идиллия, которую я пыталась себе нарисовать?
От того, что я соврала ему. Сказала: "Это ничего не значит". Сказала: "Просто адреналин". Сказала: "Я тебя ненавижу".
Ложь. Горькая, как полынь. Противная, как лицемерие. Я врала ему в лицо, а он стоял и смотрел на меня с этой своей чёртовой усмешкой, будто знает, что я сейчас расплачусь. Будто видит, как мне больно.
От того, что я соврала себе. Говорила: "Я выйду за Глеба". Говорила: "Это правильный выбор". Говорила: "Я буду счастлива".
Ложь. Самая гнусная ложь — та, которую мы говорим себе, чтобы не сойти с ума. Чтобы не признать, что мы слабые. Что мы трусы. Что мы боимся прыгнуть, потому что знаем: там, внизу, не мягкий матрас, а камни.
От того, что я люблю его.
Господи.
Я люблю его.
Этого монстра. Этого разрушителя. Этого человека, который превратил мою жизнь в ад, а меня саму — в тень. Который играл со мной, как кошка с мышкой, а потом вдруг решил, что я его.
И самое страшное? Я не могу даже злиться на него за это. Потому что я тоже его разрушаю. Каждый день. Каждым взглядом. Каждым своим гребаным вздохом.
И это самая страшная правда, которую я когда-либо признавала.
Руль скользкий от слёз. Я вытираю глаза рукой, но они снова наполняются.
Ты идиотка, Кира. Полная идиотка.
Телефон вибрирует. Сообщение.
Не смотрю. Знаю, от кого.
Но когда подъезжаю к светофору, не выдерживаю. Разблокирую экран.
Макар: "Ты не выйдешь за него. Потому что я не дам".
Я смеюсь сквозь слёзы. Набираю ответ: "Попробуй остановить меня".
Его ответ приходит мгновенно: "Вот именно это я и сделаю".
Я бросаю телефон на пассажирское сиденье. Еду дальше.
Снег усиливается. Налипает на дворники. Город впереди светится огнями.
А я плачу.
От ярости.
От боли.
От того, что он прав.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Разгар ноября. Холод цепляется за окна офиса острыми когтями, а я сижу за столом и делаю вид, что разбираю проекты. Но на самом деле мой мозг тупо зацикливается на одном: вчерашний поцелуй. Его руки на моей талии. Его губы. Его проклятые слова: "Продолжай врать себе".
Господи, что я наделала?
Голова дымится от мыслей, как вулкан, готовый взорваться. А в мозгу наглухо застрял вопрос: как это вообще произошло? Как я позволила ему приблизиться настолько, что теперь не могу выкинуть его из головы?
Я пытаюсь сосредоточиться на макетах новой рекламной кампании, но буквы расплываются перед глазами. Дарья заходит в кабинет с кофе, смотрит на меня оценивающе.
— Ты выглядишь, как жертва ночного кошмара.
— Спасибо за комплимент, — бурчу я, хватая чашку. — Ты как всегда тактична.
— Кира, я твоя лучшая подруга. Моя работа — говорить тебе правду, даже если она неприятная. — Дарья садится напротив, скрещивает руки на груди. — Ты виделась с ним вчера?
Я делаю глоток обжигающего кофе, чтобы не отвечать сразу. Но Дарья видит всё по моему лицу.
— О боже. Виделась. — Она наклоняется ближе. — И что? Опять поругались? Или...
— Даш, прошу тебя, не сейчас.
— То есть не поругались, — констатирует она с ухмылкой. — Интересно-интересно.
Я закатываю глаза и возвращаюсь к документам, делая вид, что они меня безумно увлекают. Но сосредоточиться всё равно не получается. Буквы расплываются, сливаются в бессмысленные каракули. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Эти проклятые тёмные глаза, в которых можно утонуть. Слышу его голос — хриплый, усталый. Чувствую, как он целует меня так, будто целый мир вокруг перестал существовать, будто кроме нас двоих больше никого нет на этой планете.
И самое страшное — я хотела этого поцелуя. Боже, как я его хотела.
Тварь. Красивая, опасная, непредсказуемая тварь.
Дарья наконец-то уходит, бросив на прощание многозначительный взгляд. Я пытаюсь работать. Правда, пытаюсь. Открываю почту, просматриваю письма, отвечаю на какие-то запросы. Но всё это автоматически, мозг работает на двадцать процентов, остальные восемьдесят заняты им.
В десять утра дверь моего офиса распахивается с таким грохотом, что я подпрыгиваю на месте, чуть не расплескав остатки кофе на клавиатуру. Сердце подскакивает к горлу. И, конечно же, это он.
Макар Вересов во всей своей проклятой красе: чёрное пальто нараспашку, под ним тёмный костюм, взъерошенные волосы, которые выглядят так, будто он всю ночь проводил пальцами по ним. На лице усталость и что-то ещё — отчаяние? Или мне просто, кажется?
Мой мозг мгновенно закипает. Череп заполняется туманом от его неожиданного появления. Какого чёрта он здесь делает? Какого чёрта вообще врывается ко мне в офис, как будто имеет на это право?
— Что ты здесь делаешь? — шиплю я, вскакивая из-за стола так резко, что кресло откатывается назад и ударяется о шкаф.
За стеклянной перегородкой вижу, как мои сотрудники замирают, уставившись на нас. Марина застыла с поднятой телефонной трубкой. Олег открыл рот, забыв про презентацию на экране. Дарья стоит у своего стола, скрестив руки на груди, и выглядит так, будто наслаждается шоу.
Отлично. Теперь весь офис будет судачить. К обеду половина города узнает, что Макар Вересов ворвался ко мне в кабинет. К вечеру придумают, что мы тайные любовники. К завтрашнему утру нас обвенчают и разведут в одном флаконе.
Поздравляю, Кира. Ты прибыла на конечную станцию "Пробитое дно".
— Мне нужно поговорить с тобой, — говорит Макар. Голос хриплый, будто он не спал всю ночь. Будто глотал битое стекло. Будто страдал.
Но Макар Вересов не страдает. Он заставляет страдать других.
— У меня нет времени, — отвечаю я холодно, садясь обратно и демонстративно разглядывая документы, будто они содержат секреты целой Вселенной.
Руки дрожат. Надеюсь, он этого не замечает.
— Кира, прошу.
И вот тут я замираю. Это "прошу" меня выбивает из колеи сильнее, чем, если бы он ворвался сюда с топором. Макар Вересов никогда и ни о чём не просит. Никогда. Он требует. Приказывает. Берёт то, что хочет, не спрашивая разрешения. Он как стихийное бедствие — не предупреждает, не извиняется, просто сносит всё на своём пути.
Но сейчас он стоит передо мной, этот высокомерный сукин сын, и просит. Голос надломленный, в глазах что-то похожее на мольбу.
Нет. Нет, нет, нет. Я не куплюсь на это. Это просто очередная его игра. Очередная манипуляция.
— Нет, — повторяю я, не поднимая глаз, уставившись в документ так, будто пытаюсь прожечь его взглядом.
Слышу его шаги. Он подходит ближе. Чувствую его присутствие — этот проклятый дорогой одеколон с нотками кедра, который преследует меня уже даже во сне.
Он подходит к столу, кладёт свою руку на мою. Его пальцы горячие, и я чувствую, как от этого прикосновения по коже бежит волна мурашек, как электрический разряд проходит по всему телу. Сердце начинает колотиться так, будто пытается выпрыгнуть из груди.
Предатель. Моё собственное тело — предатель.
Вырываю руку, словно я обожглась. И в каком-то смысле так и есть — его прикосновение жжёт сильнее огня.
— Не смей меня касаться, — шиплю я, поднимая на него взгляд.
Большая ошибка. Огромная. Потому что теперь я вижу его глаза вблизи. Эти тёмные, почти чёрные глаза, в которых сейчас столько боли, что становится трудно дышать.
— Вчера было ошибкой, — говорит он тихо, и каждое слово, словно лезвие ножа, медленно входящее между рёбрами. — Я не должен был...
И что-то во мне ломается окончательно. Что-то щёлкает, как выключатель.
— Согласна, — перебиваю я резко, поднимая на него взгляд и вкладывая в этот взгляд всю ненависть, на которую способна. — Это была ошибка. Огромная, чудовищная ошибка. Которая не повторится. Никогда. Понял? А теперь убирайся из моего офиса.
— Кира... — начинает он, и в его голосе столько отчаяния, что хочется зажать уши руками.
— Я сказала — убирайся! — кричу я, больше не сдерживаясь.
Голос срывается на крик, эхом отдаётся в кабинете. Сотрудники за стеклом замерли, как статуи в музее. Марина наконец-то опустила трубку. Олег забыл закрыть рот. Дарья стоит у своего стола с открытым ртом, выглядя так, будто смотрит финал топового драматического сериала.
Отлично, Кира. Просто замечательно. Устрой цирк для всех. Скорей дайте Оскара этой богине.
Завтра в буфете будут обсуждать, как Кира Ростовцева орала на самого Макара Вересова. Послезавтра это станет легендой офиса. Через неделю расскажут новеньким как байку.
Макар молчит, смотрит на меня. Просто смотрит, не моргая, не двигаясь. В его глазах боль. Настоящая, живая, пульсирующая боль. Такая, что хочется отвернуться, но я заставляю себя держать его взгляд. И почему-то именно это бесит меня больше всего — то, что он смеет стоять здесь и смотреть на меня так, будто я причинила ему боль. Будто это я виновата. Будто это я развязала эту чёртову войну.
— Это ничего не значило, — повторяю я ледяным тоном, стараясь держать голос под контролем, чтобы он снова не сорвался на истеричный крик. — Ты для меня никто. Понял? Никто.
И каждое моё слово, как пуля. Я вижу, как они попадают в цель.
Вижу, как эти слова впиваются в него, как он вздрагивает, будто получил физический удар. Его челюсть сжимается так сильно, что выступают желваки. Руки сжимаются в кулаки. Костяшки белеют. На секунду мне кажется, что он сейчас взорвётся, разнесёт всё к чёртовой матери, перевернёт стол, разобьёт окно, закричит в ответ, но...
Он просто кивает. Медленно. Устало. Как человек, который только что проиграл последний бой и знает это.
— Понял, — произносит он глухо.
Разворачивается и идёт к двери. Медленно, будто каждый шаг даётся ему с трудом. Спина прямая, плечи расправлены — гордость не позволяет сгорбиться. Но я вижу напряжение в каждой мышце его тела.
Каждый его шаг отдаётся во мне глухой болью, будто кто-то сжимает сердце в кулаке. Но я не позволю себе слабости. Не сейчас. Не при нём. Не при всём офисе, который наблюдает за нами, как за реалити-шоу.
Я сижу неподвижно, сжав зубы так сильно, что челюсть болит. Ногти впиваются в ладони. Дышу через нос, медленно, считая вдохи.
Один. Два. Три. Не реви. Четыре. Пять. Не смей реветь.
Макар доходит до двери, открывает её. Сейчас выйдет, и всё закончится. Сейчас он уйдёт, и я смогу наконец-то выдохнуть.
А потом, уже в коридоре, раздаётся грохот. Оглушительный, как взрыв. Звон разбитого стекла, который режет слух. Крики сотрудников, визг Лены.
Я вскакиваю из-за стола так резко, что снова роняю кресло, выбегаю из кабинета, чуть не сшибая Дарью. Макар стоит возле рекламно-информационного стенда, вернее, возле того, что от него осталось. Стекло разлетелось по всему полу, сверкая осколками под лампами дневного света. Рекламные проспекты валяются везде. Его правая рука в крови — кровь капает на белый пол, оставляя яркие алые пятна.
— Вы что творите?! — визжит администратор Лена, хватаясь за сердце, её лицо белое. — Я вызываю охрану! Немедленно!
— Не надо, — говорю я быстро, почти бегом подходя ближе, стараясь не наступить на осколки. — Я сама разберусь.
Макар медленно поворачивает голову, смотрит на меня. В его глазах ярость, боль, отчаяние — всё одновременно, весь спектр эмоций, которые человек может испытывать. Это взгляд загнанного зверя, который знает, что пути назад нет. И я понимаю, чувствую всей кожей: он на грани. Мы оба на грани пропасти, и достаточно одного неверного шага, чтобы сорваться.
— Уходи, — шепчу я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто уходи. Пожалуйста.
Это "пожалуйста" вырывается само, помимо моей воли.
Он медленно разжимает кулак. Кровь течёт сильнее, капает на пол всё быстрее — кап, кап, кап, как отсчёт времени.
— Как скажешь, — хрипло произносит он, и в этих двух словах столько боли, что хочется подойти, обнять его, сказать, что всё будет хорошо.
Но я не двигаюсь с места. Стою, как истукан, и смотрю, как из его руки течёт кровь.
Макар уходит. Идёт молча, покорно, как приговорённый, оставляя за собой кровавые капли, которые ведут от стенда до лифта, как жуткая дорожка.
Я стою посреди коридора, среди осколков, среди сверкающих под светом ламп острых кусочков стекла, и чувствую, как внутри что-то разламывается на части. Что-то важное, что держало меня вместе, просто разваливается на куски.
— Кира? — голос Дарьи рядом, тихий, осторожный. — Ты в порядке?
— Да, — отвечаю я механически, на автопилоте. — Всё отлично.
Ложь. Чудовищная, наглая ложь.
Возвращаюсь в кабинет, не замечая удивлённых взглядов сотрудников. Закрываю дверь. Поворачиваю ключ в замке — пусть думают, что я занята важным делом. Сажусь за стол. Кладу руки перед собой.
