Стрелка спидометра ползёт вверх: 100, 120, 140, 160. Фонари мелькают за окном оранжевыми пятнами, сливаются в одну сплошную линию. Руль вибрирует под руками, двигатель ревёт так громко, что перекрывает стук моего сердца.
Я вижу его в зеркале — он держится вплотную, не отстаёт. Фары слепят глаза, отражаются от зеркала заднего вида прямо в лицо.
Сумасшедший. Мы оба сумасшедшие.
Дорога идёт прямо километра два, потом поворот — плавный, но на такой скорости опасный. Знак ограничения скорости мелькает и исчезает: 70. Да пошёл он к чёрту.
Я прохожу поворот на чувстве, машину слегка заносит влево, задняя часть виляет. Сердце на секунду замирает. Я выравниваю руль, давлю на газ. Пульс стучит в висках так громко, что слышу каждый удар.
Он проходит поворот ещё быстрее. Его Мерседес вылетает из-за поворота как чёрная молния.
— Да что за чёрт?! — шепчу я, сжимая руль до боли в пальцах.
170. 180. Господи, я никогда так не ездила. Никогда. Папа научил меня водить в семнадцать, но он бы убил меня, увидев, что я творю сейчас. Это безумие. Это самоубийство. Один занос — и всё. Одна ошибка — и мы оба мертвы.
Но я не могу остановиться. Не хочу останавливаться. Потому что вся эта ярость, весь этот гнев, вся эта боль внутри меня требуют выхода. И если не через крик, то через скорость. Пусть хоть так. Пусть хоть этот адреналин заглушит ту боль, что он причиняет мне каждым своим словом, каждым взглядом.
Он снова подъезжает вплотную, бампер к бамперу. Сигналит. Один раз. Второй. Длинный, настойчивый гудок.
— Чего тебе?! — кричу я, хотя он не слышит. — Что тебе от меня нужно?!
Он обгоняет меня по встречной, хотя разметка сплошная. Его машина вырывается вперёд, перестраивается обратно так резко, что я инстинктивно жму на тормоз. Машину бросает вправо, АБС трещит, колёса блокируются.
— Ты что творишь, урод?! — ору я в пустоту салона. — Ты совсем рехнулся?!
Мои руки белеют. Сердце колотится где-то в горле. Я выравниваю машину, еду дальше, но он впереди уже снижает скорость.
Тормозит. Съезжает на обочину к старой, полуразрушенной заправке. Я вижу облупившуюся вывеску, разбитые окна, пустую парковку, заросшую сорняками.
Здесь никого. Только мы двое.
Останавливаюсь за ним. Дыхание рваное, руки трясутся так, что едва могу вытащить ключ из замка зажигания. Мозг дымится от возмущения, а мысли кипят от его безумия, задыхаясь в густом дыму шока.
Он мог нас убить. Мог. Одно движение руля — и всё.
Я выскакиваю из машины. Холодный воздух бьёт в лицо, мокрый снег проваливается под ботинками.
— Ты что делаешь?! — кричу я, шагая к нему. И каждый шаг отдаётся стуком в висках. — Ты мог нас убить! Ты понимаешь?! Мы могли разбиться на этой скорости! Ты вообще соображаешь?! Или у тебя фляга совсем свистанула?!
Он стоит у своей машины, опирается на капот. Смотрит на меня. Молчит. Лицо в тени, только глаза блестят в свете фонаря — тёмные, дикие.
— Ответь мне! — требую я, подходя ближе. Руки сжаты в кулаки. — Ты что, стал немым?! Скажи хоть что-нибудь!
— Мне плевать, — говорит он тихо. Слишком тихо. Голос такой спокойный, что это пугает меня больше, чем крик.
Я останавливаюсь в трёх шагах от него.
— Что?
— Мне плевать, — повторяет он громче, выпрямляется. Отрывается от капота, стоит во весь рост. — Мне плевать, убьёмся мы или нет. Понимаешь?
— Ты совсем спятил, урод?
— Может быть, — усмехается он, но улыбка кривая, злая. — Может, ты довела меня до этого.
Он шагает ко мне. Медленно. Каждый его шаг отдаётся ударом моего сердца. Я стою, не отступаю, хотя каждый инстинкт кричит: беги.
— Ты выходишь за него?! — кричит он внезапно.
Вот оно. Вот зачем вся эта гонка. Вот зачем он чуть не убил нас обоих. Не из-за войны. Не из-за бизнеса. Из-за Глеба.
Из-за меня.
— Это не твоё дело! — кричу я в ответ, задыхаясь.
— Моё! — рычит он, подходя ещё ближе. Останавливается в шаге. Я чувствую запах его одеколона, смешанного с чем-то опасным. — Это моё дело, потому что ты сводишь меня с ума! Потому что я не могу думать ни о чём, кроме тебя! Потому что вид его рук на тебе заставляет меня хотеть убивать!
Я вижу его лицо вблизи — злое, искажённое, скулы напряжены, челюсть сжата. Глаза горят. На виске пульсирует вена.
Господи, он действительно на грани.
— Вид его рук на моей талии, — говорю я медленно, задыхаясь, смакуя каждое слово, — когда он меня обнимает. Вид его губ на моих, когда он меня целует. Вид его рук в моих волосах. Это тебя бесит? Это тебя убивает?
— Заткнись, — шепчет он. Голос хриплый, опасный.
— Нет, — смеюсь я зло. И в голове что-то щёлкает, все тормоза слетают. — Ты начал. Так давай закончим. Давай выложим все карты на стол. Да, я выхожу за него. И знаешь что? Он меня любит. По-настоящему. Он не играет в войны, не разрушает мой бизнес, не пытается меня сломать! Он не говорит мне, что я ему не нужна, а потом не гонится за мной по ночной трассе!
— Он тебе не нужен, — рычит Макар.
— А ты нужен?!
Тишина. Долгая. Тяжёлая. Только ветер воет, и где-то вдали шумит трасса.
Макар смотрит на меня. Дышит тяжело. Грудь вздымается. Челюсть сжата так, что я вижу, как играют желваки.
— Тогда в чём проблема?! — кричу я, и мои слёзы жгут глаза, но я не дам им упасть. Не дам ему этого удовольствия. — Скажи! Скажи мне прямо! Если я тебе не нужна, какого чёрта ты гоняешься за мной по трассе?! Какого чёрта ты чуть не убил нас обоих?! Какого чёрта ты вообще здесь?! Почему ты не с Евой?! Почему ты не оставишь меня в покое?!
Он молчит. Смотрит. И я вижу это — вижу, как что-то ломается внутри него. Как трещина пробегает по его идеально контролируемой маске.
— Проблема в том, — говорит он глухо, медленно, — что я тебя ненавижу.
Я смеюсь. Зло. Истерично. Звук вырывается из горла сам, я не могу его остановить.
— Да неужели? — выдыхаю я сквозь смех. — Я бы не догадалась. Спасибо, что просветил.
— Ненавижу, — повторяет он, и его голос становится громче и яростнее, — за то, что ты делаешь со мной. За то, что разрушаешь все мои стены. За то, что я просыпаюсь и первая мысль — о тебе. Засыпаю — и последняя мысль о тебе. Работаю — и ты там, в голове. Еду — и вспоминаю, как ты смотрела на меня. Ты въелась мне под кожу, проклятье! Ты как заноза, которая болит, и которую невозможно вытащить!
Он шагает ко мне ещё ближе. Я стою, не отступаю, хотя сердце готово выпрыгнуть из груди и сбежать отсюда подальше.
— За то, — продолжает он, и голос срывается, становится хриплым, — что я не могу тебя забыть! Не могу перестать хотеть! Не могу смириться с тем, что ты выберешь его! Не могу смотреть, как он тебя трогает! Как он смотрит на тебя так, будто ты принадлежишь ему! Ты не принадлежишь ему!
— А кому я принадлежу?! — кричу я. — Тебе?! Ты так решил?!
— Да! — рычит он.
— Ты ничего не решаешь! — отвечаю я. — Ты не контролируешь меня! Не владеешь мной! Ты просто... просто...
Я смеюсь. Всхлипываю. Не знаю что сделать. Звук получается странный — что-то среднее между смехом и рыданием.
— Ты трус, — говорю я, отчеканивая каждое слово. — Ты гребаный трус, Вересов. Ты разрушаешь мой бизнес, переманиваешь моих людей, играешь со мной в войну, гонишься за мной по трассе на безумной скорости — но признаться в чувствах боишься. Потому что это реально. Потому что это больно. Потому что это значит, что ты можешь проиграть. Потому что твоё грёбаное эго не выдержит, если я откажу.
Он смотрит на меня. Молчит и тяжело дышит.
— Я не трус, — говорит он, наконец. Его голос ровный, но я слышу в нём напряжение.
— Тогда скажи, — требую я, делаю шаг вперёд. — Скажи правду. Один раз. Без игр, без войны, без всей этой херни. Что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Посмотри мне в глаза и скажи.
Тишина. Долгая. Мучительная. И я слышу, как бьётся моё сердце. Как воет ветер.
Потом он делает шаг вперёд. Хватает меня за плечи. Его руки жёсткие, сильные, пальцы впиваются в куртку так, что я чувствую их тепло даже через ткань.
— Я не могу, — шепчет он. Его лицо так близко, что я вижу каждую деталь — шрам на брови, тёмные ресницы, напряжённую линию губ. — Не могу сказать. Потому что если я скажу, то всё изменится. И мы уже не сможем вернуться назад. К войне. К ненависти. К тому, что было понятно и безопасно.
— А сейчас мы можем вернуться назад? — смеюсь я сквозь слёзы, которые наконец прорываются. — Посмотри на нас, Макар. Мы гонялись друг за другом по ночной трассе на бешеной скорости. Мы чуть не разбились. Ты кричишь, что ненавидишь меня. Я кричу, что ты трус. Ты говоришь, что я въелась тебе под кожу. Мы уже давно не можем вернуться назад! Мы перешли эту черту в тот момент, когда ты разрушил мою сделку! Или когда я слила на тебя компромат! Или когда ты пришёл ко мне домой! Или когда позвонил мне пьяный в три ночи! Мы давно не можем вернуться!
Его руки скользят с моих плеч на талию. Притягивают меня ближе. Я упираюсь ладонями ему в грудь, чувствую, как бешено стучит его сердце под рубашкой.
Так же бешено, как моё.
— Я не хочу причинять тебе боль, — шепчет он, и его горячее дыхание на моём лице.
— Уже поздно, — отвечаю я, и мой голос дрожит. — Ты причиняешь мне боль каждый день. Каждым взглядом. Каждым словом. Каждым своим чёртовым вдохом. Каждый раз, когда я вижу тебя с Евой. Каждый раз, когда ты говоришь мне что-то жестокое. Каждый раз, когда я просыпаюсь и первым делом думаю о тебе. Ты причиняешь мне боль просто тем, что существуешь.
Он смотрит на меня. Его глаза тёмные, почти чёрные в свете далёкого фонаря. Зрачки расширены. Его дыхание обжигает моё лицо.
— Кира, — говорит он хрипло. Моё имя его голосом звучит как молитва и проклятие одновременно.
— Что?
— Заткнись.
И он целует меня.
Жёстко. Зло. Отчаянно.
Его губы врезаются в мои с такой силой, что я чувствую, как они сминаются, горят. Руки стискивают мою талию так, что больно, пальцы впиваются в бока даже через одежду. Я на секунду замираю — от шока, от ярости, от того, что это, наконец, происходит.
Он целует меня.
Макар Вересов целует меня.
И я отвечаю на поцелуй.
Впиваюсь в него ногтями через куртку, сжимаю ткань в кулаках, притягиваю его ближе, так близко, что между нами уже нет пространства. Целую его так, будто хочу причинить боль. Может, так и есть. Может, я действительно хочу, чтобы ему было больно — так же больно, как мне все эти недели и месяцы.
Его поцелуй жёсткий, требовательный, властный. Он целует так, будто завоёвывает территорию. Будто ставит метку: моя.
Ну, уж нет, мудак.
Я кусаю его губу. Сильно. До крови. Чувствую, как что-то солёное растекается во рту.
Он стонет — низкий, гортанный звук, который отдаётся где-то внизу живота. Прижимает меня к машине так резко, что я чувствую, как холодный металл впивается в спину даже через куртку. Его тело давит на моё, горячее, твёрдое, тяжёлое. Одна рука в моих волосах — дёргает заколку, распускает их. Вторая скользит под куртку, под свитер, прямо на голую кожу.
Его ладонь горячая. Пальцы грубые. Я вздрагиваю от прикосновения.
— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он в мои губы, между поцелуями. Каждое слово его выдыхается прямо мне в рот.
— Взаимно, — выдыхаю я.
Целую его снова. Яростно. Голодно. Руки сами тянутся расстегнуть пуговицы на его рубашке под курткой, хочу коснуться его кожи, хочу оставить следы, хочу, чтобы он помнил это.
Но он перехватывает мои запястья одной рукой, прижимает их к капоту. Жёстко. Властно.
— Не надо, — говорит он хрипло.
— Почему? — задыхаюсь я, пытаюсь вырваться, но его хватка крепкая.
— Потому что если мы не остановимся сейчас, — он целует мою шею, кусает кожу под ухом, — я не смогу остановиться вообще.
Я смотрю на него. Его лицо так близко, что я вижу каждую деталь — каждую морщинку у глаз, каждую ресничку. Губы распухшие, на нижней — капля крови. Глаза тёмные, безумные, зрачки огромные.
Господи, он красивый. Какой же он красивый, когда теряет контроль.
— Может, не надо останавливаться? — шепчу я.
Он замирает. Смотрит на меня. Дышит тяжело, грудь вздымается. Его рука всё ещё держит мои запястья.
— Ты не понимаешь, — говорит он медленно.
— Что я не понимаю?
— Если это случится, — его голос становится ниже, опаснее, — ты будешь моей. Навсегда. Я не отпущу. Никогда. Понимаешь? Я не из тех, кто делится. Не из тех, кто отступает. Ты будешь моей, Кира.
Я смеюсь. Всхлипываю и слёзы катятся по щекам.
— Ты идиот, — говорю я, задыхаясь. — Ты полный идиот, Вересов. Ты не понимаешь? Я уже твоя. С того самого первого дня, когда ты разрушил мою сделку. Когда назвал меня наивной и слабой. Я уже твоя, Макар. Хотя ненавижу тебя за это. Ненавижу всем сердцем.
Его руки отпускают мои запястья. Скользят на моё лицо. Ладони горячие, грубые, мозолистые — руки человека, который не привык к нежности.
— Я тоже тебя ненавижу, — шепчет он, его большие пальцы скользят по моим скулам.
— Ложь.
— Правда.
— Ложь, — повторяю я упрямо. — Ты не ненавидишь меня. Ты боишься меня. Боишься того, что я заставляю тебя чувствовать. Боишься, что потеряешь контроль. Боишься, что я разрушу все твои стены и доберусь до того, что ты прячешь внутри.
Его большие пальцы стирают слёзы с моих щёк. Медленно. Нежно. Так нежно, что это ранит больше, чем любая жестокость.
— Может быть, — соглашается он тихо. — Но это не меняет того факта, что ты разрушаешь меня. По кирпичику. День за днём. Каждым взглядом. Каждым словом.
— А ты меня, — шепчу я.
Мы стоим так — прижатые друг к другу, дышим одним воздухом. Его лоб касается моего. Глаза закрыты. Вокруг ночь, холод, пустая трасса, заброшенная заправка. Но я не чувствую холода. Я чувствую только его. Его тепло. Его запах. Его дыхание на моих губах.
Потом он снова целует меня. Медленно на этот раз. Нежно. Осторожно, будто я что-то хрупкое, что можно сломать. И это хуже, чем жёсткость. Потому что нежность ломает последние стены. Потому что от нежности невозможно защититься.
Я отвечаю на поцелуй, руки скользят ему на шею, пальцы зарываются в волосы на затылке — мягкие, густые. Он прижимается ближе, его сердце бьётся в такт моему — бешено, неровно.
Господи, как же хорошо.
Как же больно.
Как же неправильно.
Его руки скользят по моей спине, одна останавливается на талии, другая ныряет под свитер, касается голой кожи. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Его ладонь обжигает.
Потом — резко — меня накрывает волной ярости. Холодной. Отрезвляющей.
Что я делаю?!
Что мы делаем?!
Он разрушил мою жизнь! Уничтожил мой бизнес! Он сказал, что я ему не нужна! Он с Евой! Я с Глебом! У меня есть его предложение с кольцом, ради всего святого! Предложение! От мужчины, который меня любит!
Это безумие.
Я резко отталкиваю его. Он отступает, смотрит на меня непонимающе.
— Это ничего не значит, — задыхаюсь я. — Ты слышишь? Ничего!
— Кира...
— Нет! — кричу я. — Это был просто поцелуй! Просто... адреналин! Просто безумие! И ничего больше!
Он смотрит на меня. Вытирает кровь с губы тыльной стороной ладони.
— Продолжай врать себе, — говорит он тихо.
— Это не ложь!
— Ложь, — повторяет он. — Такая же ложь, как твоё "я тебя ненавижу". Ты можешь врать мне, Кира. Но не ври себе.
— Заткнись, — шепчу я.
— Ты любишь меня, — говорит он. — Признай это. Хотя бы раз.
— Иди к чёрту!
— Скажи.
— Нет!
— Кира...
— Я сказала нет! — ору я. — Я не люблю тебя! Я тебя ненавижу! Ты разрушил мою жизнь! Ты уничтожаешь мой бизнес! Ты играешь со мной как с игрушкой! И ты думаешь, я тебя люблю?! Да ты совсем одурел!
Я вижу его в зеркале — он держится вплотную, не отстаёт. Фары слепят глаза, отражаются от зеркала заднего вида прямо в лицо.
Сумасшедший. Мы оба сумасшедшие.
Дорога идёт прямо километра два, потом поворот — плавный, но на такой скорости опасный. Знак ограничения скорости мелькает и исчезает: 70. Да пошёл он к чёрту.
Я прохожу поворот на чувстве, машину слегка заносит влево, задняя часть виляет. Сердце на секунду замирает. Я выравниваю руль, давлю на газ. Пульс стучит в висках так громко, что слышу каждый удар.
Он проходит поворот ещё быстрее. Его Мерседес вылетает из-за поворота как чёрная молния.
— Да что за чёрт?! — шепчу я, сжимая руль до боли в пальцах.
170. 180. Господи, я никогда так не ездила. Никогда. Папа научил меня водить в семнадцать, но он бы убил меня, увидев, что я творю сейчас. Это безумие. Это самоубийство. Один занос — и всё. Одна ошибка — и мы оба мертвы.
Но я не могу остановиться. Не хочу останавливаться. Потому что вся эта ярость, весь этот гнев, вся эта боль внутри меня требуют выхода. И если не через крик, то через скорость. Пусть хоть так. Пусть хоть этот адреналин заглушит ту боль, что он причиняет мне каждым своим словом, каждым взглядом.
Он снова подъезжает вплотную, бампер к бамперу. Сигналит. Один раз. Второй. Длинный, настойчивый гудок.
— Чего тебе?! — кричу я, хотя он не слышит. — Что тебе от меня нужно?!
Он обгоняет меня по встречной, хотя разметка сплошная. Его машина вырывается вперёд, перестраивается обратно так резко, что я инстинктивно жму на тормоз. Машину бросает вправо, АБС трещит, колёса блокируются.
— Ты что творишь, урод?! — ору я в пустоту салона. — Ты совсем рехнулся?!
Мои руки белеют. Сердце колотится где-то в горле. Я выравниваю машину, еду дальше, но он впереди уже снижает скорость.
Тормозит. Съезжает на обочину к старой, полуразрушенной заправке. Я вижу облупившуюся вывеску, разбитые окна, пустую парковку, заросшую сорняками.
Здесь никого. Только мы двое.
Останавливаюсь за ним. Дыхание рваное, руки трясутся так, что едва могу вытащить ключ из замка зажигания. Мозг дымится от возмущения, а мысли кипят от его безумия, задыхаясь в густом дыму шока.
Он мог нас убить. Мог. Одно движение руля — и всё.
Я выскакиваю из машины. Холодный воздух бьёт в лицо, мокрый снег проваливается под ботинками.
— Ты что делаешь?! — кричу я, шагая к нему. И каждый шаг отдаётся стуком в висках. — Ты мог нас убить! Ты понимаешь?! Мы могли разбиться на этой скорости! Ты вообще соображаешь?! Или у тебя фляга совсем свистанула?!
Он стоит у своей машины, опирается на капот. Смотрит на меня. Молчит. Лицо в тени, только глаза блестят в свете фонаря — тёмные, дикие.
— Ответь мне! — требую я, подходя ближе. Руки сжаты в кулаки. — Ты что, стал немым?! Скажи хоть что-нибудь!
— Мне плевать, — говорит он тихо. Слишком тихо. Голос такой спокойный, что это пугает меня больше, чем крик.
Я останавливаюсь в трёх шагах от него.
— Что?
— Мне плевать, — повторяет он громче, выпрямляется. Отрывается от капота, стоит во весь рост. — Мне плевать, убьёмся мы или нет. Понимаешь?
— Ты совсем спятил, урод?
— Может быть, — усмехается он, но улыбка кривая, злая. — Может, ты довела меня до этого.
Он шагает ко мне. Медленно. Каждый его шаг отдаётся ударом моего сердца. Я стою, не отступаю, хотя каждый инстинкт кричит: беги.
— Ты выходишь за него?! — кричит он внезапно.
Вот оно. Вот зачем вся эта гонка. Вот зачем он чуть не убил нас обоих. Не из-за войны. Не из-за бизнеса. Из-за Глеба.
Из-за меня.
— Это не твоё дело! — кричу я в ответ, задыхаясь.
— Моё! — рычит он, подходя ещё ближе. Останавливается в шаге. Я чувствую запах его одеколона, смешанного с чем-то опасным. — Это моё дело, потому что ты сводишь меня с ума! Потому что я не могу думать ни о чём, кроме тебя! Потому что вид его рук на тебе заставляет меня хотеть убивать!
Я вижу его лицо вблизи — злое, искажённое, скулы напряжены, челюсть сжата. Глаза горят. На виске пульсирует вена.
Господи, он действительно на грани.
— Вид его рук на моей талии, — говорю я медленно, задыхаясь, смакуя каждое слово, — когда он меня обнимает. Вид его губ на моих, когда он меня целует. Вид его рук в моих волосах. Это тебя бесит? Это тебя убивает?
— Заткнись, — шепчет он. Голос хриплый, опасный.
— Нет, — смеюсь я зло. И в голове что-то щёлкает, все тормоза слетают. — Ты начал. Так давай закончим. Давай выложим все карты на стол. Да, я выхожу за него. И знаешь что? Он меня любит. По-настоящему. Он не играет в войны, не разрушает мой бизнес, не пытается меня сломать! Он не говорит мне, что я ему не нужна, а потом не гонится за мной по ночной трассе!
— Он тебе не нужен, — рычит Макар.
— А ты нужен?!
Тишина. Долгая. Тяжёлая. Только ветер воет, и где-то вдали шумит трасса.
Макар смотрит на меня. Дышит тяжело. Грудь вздымается. Челюсть сжата так, что я вижу, как играют желваки.
— Тогда в чём проблема?! — кричу я, и мои слёзы жгут глаза, но я не дам им упасть. Не дам ему этого удовольствия. — Скажи! Скажи мне прямо! Если я тебе не нужна, какого чёрта ты гоняешься за мной по трассе?! Какого чёрта ты чуть не убил нас обоих?! Какого чёрта ты вообще здесь?! Почему ты не с Евой?! Почему ты не оставишь меня в покое?!
Он молчит. Смотрит. И я вижу это — вижу, как что-то ломается внутри него. Как трещина пробегает по его идеально контролируемой маске.
— Проблема в том, — говорит он глухо, медленно, — что я тебя ненавижу.
Я смеюсь. Зло. Истерично. Звук вырывается из горла сам, я не могу его остановить.
— Да неужели? — выдыхаю я сквозь смех. — Я бы не догадалась. Спасибо, что просветил.
— Ненавижу, — повторяет он, и его голос становится громче и яростнее, — за то, что ты делаешь со мной. За то, что разрушаешь все мои стены. За то, что я просыпаюсь и первая мысль — о тебе. Засыпаю — и последняя мысль о тебе. Работаю — и ты там, в голове. Еду — и вспоминаю, как ты смотрела на меня. Ты въелась мне под кожу, проклятье! Ты как заноза, которая болит, и которую невозможно вытащить!
Он шагает ко мне ещё ближе. Я стою, не отступаю, хотя сердце готово выпрыгнуть из груди и сбежать отсюда подальше.
— За то, — продолжает он, и голос срывается, становится хриплым, — что я не могу тебя забыть! Не могу перестать хотеть! Не могу смириться с тем, что ты выберешь его! Не могу смотреть, как он тебя трогает! Как он смотрит на тебя так, будто ты принадлежишь ему! Ты не принадлежишь ему!
— А кому я принадлежу?! — кричу я. — Тебе?! Ты так решил?!
— Да! — рычит он.
— Ты ничего не решаешь! — отвечаю я. — Ты не контролируешь меня! Не владеешь мной! Ты просто... просто...
Я смеюсь. Всхлипываю. Не знаю что сделать. Звук получается странный — что-то среднее между смехом и рыданием.
— Ты трус, — говорю я, отчеканивая каждое слово. — Ты гребаный трус, Вересов. Ты разрушаешь мой бизнес, переманиваешь моих людей, играешь со мной в войну, гонишься за мной по трассе на безумной скорости — но признаться в чувствах боишься. Потому что это реально. Потому что это больно. Потому что это значит, что ты можешь проиграть. Потому что твоё грёбаное эго не выдержит, если я откажу.
Он смотрит на меня. Молчит и тяжело дышит.
— Я не трус, — говорит он, наконец. Его голос ровный, но я слышу в нём напряжение.
— Тогда скажи, — требую я, делаю шаг вперёд. — Скажи правду. Один раз. Без игр, без войны, без всей этой херни. Что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Посмотри мне в глаза и скажи.
Тишина. Долгая. Мучительная. И я слышу, как бьётся моё сердце. Как воет ветер.
Потом он делает шаг вперёд. Хватает меня за плечи. Его руки жёсткие, сильные, пальцы впиваются в куртку так, что я чувствую их тепло даже через ткань.
— Я не могу, — шепчет он. Его лицо так близко, что я вижу каждую деталь — шрам на брови, тёмные ресницы, напряжённую линию губ. — Не могу сказать. Потому что если я скажу, то всё изменится. И мы уже не сможем вернуться назад. К войне. К ненависти. К тому, что было понятно и безопасно.
— А сейчас мы можем вернуться назад? — смеюсь я сквозь слёзы, которые наконец прорываются. — Посмотри на нас, Макар. Мы гонялись друг за другом по ночной трассе на бешеной скорости. Мы чуть не разбились. Ты кричишь, что ненавидишь меня. Я кричу, что ты трус. Ты говоришь, что я въелась тебе под кожу. Мы уже давно не можем вернуться назад! Мы перешли эту черту в тот момент, когда ты разрушил мою сделку! Или когда я слила на тебя компромат! Или когда ты пришёл ко мне домой! Или когда позвонил мне пьяный в три ночи! Мы давно не можем вернуться!
Его руки скользят с моих плеч на талию. Притягивают меня ближе. Я упираюсь ладонями ему в грудь, чувствую, как бешено стучит его сердце под рубашкой.
Так же бешено, как моё.
— Я не хочу причинять тебе боль, — шепчет он, и его горячее дыхание на моём лице.
— Уже поздно, — отвечаю я, и мой голос дрожит. — Ты причиняешь мне боль каждый день. Каждым взглядом. Каждым словом. Каждым своим чёртовым вдохом. Каждый раз, когда я вижу тебя с Евой. Каждый раз, когда ты говоришь мне что-то жестокое. Каждый раз, когда я просыпаюсь и первым делом думаю о тебе. Ты причиняешь мне боль просто тем, что существуешь.
Он смотрит на меня. Его глаза тёмные, почти чёрные в свете далёкого фонаря. Зрачки расширены. Его дыхание обжигает моё лицо.
— Кира, — говорит он хрипло. Моё имя его голосом звучит как молитва и проклятие одновременно.
— Что?
— Заткнись.
И он целует меня.
Жёстко. Зло. Отчаянно.
Его губы врезаются в мои с такой силой, что я чувствую, как они сминаются, горят. Руки стискивают мою талию так, что больно, пальцы впиваются в бока даже через одежду. Я на секунду замираю — от шока, от ярости, от того, что это, наконец, происходит.
Он целует меня.
Макар Вересов целует меня.
И я отвечаю на поцелуй.
Впиваюсь в него ногтями через куртку, сжимаю ткань в кулаках, притягиваю его ближе, так близко, что между нами уже нет пространства. Целую его так, будто хочу причинить боль. Может, так и есть. Может, я действительно хочу, чтобы ему было больно — так же больно, как мне все эти недели и месяцы.
Его поцелуй жёсткий, требовательный, властный. Он целует так, будто завоёвывает территорию. Будто ставит метку: моя.
Ну, уж нет, мудак.
Я кусаю его губу. Сильно. До крови. Чувствую, как что-то солёное растекается во рту.
Он стонет — низкий, гортанный звук, который отдаётся где-то внизу живота. Прижимает меня к машине так резко, что я чувствую, как холодный металл впивается в спину даже через куртку. Его тело давит на моё, горячее, твёрдое, тяжёлое. Одна рука в моих волосах — дёргает заколку, распускает их. Вторая скользит под куртку, под свитер, прямо на голую кожу.
Его ладонь горячая. Пальцы грубые. Я вздрагиваю от прикосновения.
— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он в мои губы, между поцелуями. Каждое слово его выдыхается прямо мне в рот.
— Взаимно, — выдыхаю я.
Целую его снова. Яростно. Голодно. Руки сами тянутся расстегнуть пуговицы на его рубашке под курткой, хочу коснуться его кожи, хочу оставить следы, хочу, чтобы он помнил это.
Но он перехватывает мои запястья одной рукой, прижимает их к капоту. Жёстко. Властно.
— Не надо, — говорит он хрипло.
— Почему? — задыхаюсь я, пытаюсь вырваться, но его хватка крепкая.
— Потому что если мы не остановимся сейчас, — он целует мою шею, кусает кожу под ухом, — я не смогу остановиться вообще.
Я смотрю на него. Его лицо так близко, что я вижу каждую деталь — каждую морщинку у глаз, каждую ресничку. Губы распухшие, на нижней — капля крови. Глаза тёмные, безумные, зрачки огромные.
Господи, он красивый. Какой же он красивый, когда теряет контроль.
— Может, не надо останавливаться? — шепчу я.
Он замирает. Смотрит на меня. Дышит тяжело, грудь вздымается. Его рука всё ещё держит мои запястья.
— Ты не понимаешь, — говорит он медленно.
— Что я не понимаю?
— Если это случится, — его голос становится ниже, опаснее, — ты будешь моей. Навсегда. Я не отпущу. Никогда. Понимаешь? Я не из тех, кто делится. Не из тех, кто отступает. Ты будешь моей, Кира.
Я смеюсь. Всхлипываю и слёзы катятся по щекам.
— Ты идиот, — говорю я, задыхаясь. — Ты полный идиот, Вересов. Ты не понимаешь? Я уже твоя. С того самого первого дня, когда ты разрушил мою сделку. Когда назвал меня наивной и слабой. Я уже твоя, Макар. Хотя ненавижу тебя за это. Ненавижу всем сердцем.
Его руки отпускают мои запястья. Скользят на моё лицо. Ладони горячие, грубые, мозолистые — руки человека, который не привык к нежности.
— Я тоже тебя ненавижу, — шепчет он, его большие пальцы скользят по моим скулам.
— Ложь.
— Правда.
— Ложь, — повторяю я упрямо. — Ты не ненавидишь меня. Ты боишься меня. Боишься того, что я заставляю тебя чувствовать. Боишься, что потеряешь контроль. Боишься, что я разрушу все твои стены и доберусь до того, что ты прячешь внутри.
Его большие пальцы стирают слёзы с моих щёк. Медленно. Нежно. Так нежно, что это ранит больше, чем любая жестокость.
— Может быть, — соглашается он тихо. — Но это не меняет того факта, что ты разрушаешь меня. По кирпичику. День за днём. Каждым взглядом. Каждым словом.
— А ты меня, — шепчу я.
Мы стоим так — прижатые друг к другу, дышим одним воздухом. Его лоб касается моего. Глаза закрыты. Вокруг ночь, холод, пустая трасса, заброшенная заправка. Но я не чувствую холода. Я чувствую только его. Его тепло. Его запах. Его дыхание на моих губах.
Потом он снова целует меня. Медленно на этот раз. Нежно. Осторожно, будто я что-то хрупкое, что можно сломать. И это хуже, чем жёсткость. Потому что нежность ломает последние стены. Потому что от нежности невозможно защититься.
Я отвечаю на поцелуй, руки скользят ему на шею, пальцы зарываются в волосы на затылке — мягкие, густые. Он прижимается ближе, его сердце бьётся в такт моему — бешено, неровно.
Господи, как же хорошо.
Как же больно.
Как же неправильно.
Его руки скользят по моей спине, одна останавливается на талии, другая ныряет под свитер, касается голой кожи. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Его ладонь обжигает.
Потом — резко — меня накрывает волной ярости. Холодной. Отрезвляющей.
Что я делаю?!
Что мы делаем?!
Он разрушил мою жизнь! Уничтожил мой бизнес! Он сказал, что я ему не нужна! Он с Евой! Я с Глебом! У меня есть его предложение с кольцом, ради всего святого! Предложение! От мужчины, который меня любит!
Это безумие.
Я резко отталкиваю его. Он отступает, смотрит на меня непонимающе.
— Это ничего не значит, — задыхаюсь я. — Ты слышишь? Ничего!
— Кира...
— Нет! — кричу я. — Это был просто поцелуй! Просто... адреналин! Просто безумие! И ничего больше!
Он смотрит на меня. Вытирает кровь с губы тыльной стороной ладони.
— Продолжай врать себе, — говорит он тихо.
— Это не ложь!
— Ложь, — повторяет он. — Такая же ложь, как твоё "я тебя ненавижу". Ты можешь врать мне, Кира. Но не ври себе.
— Заткнись, — шепчу я.
— Ты любишь меня, — говорит он. — Признай это. Хотя бы раз.
— Иди к чёрту!
— Скажи.
— Нет!
— Кира...
— Я сказала нет! — ору я. — Я не люблю тебя! Я тебя ненавижу! Ты разрушил мою жизнь! Ты уничтожаешь мой бизнес! Ты играешь со мной как с игрушкой! И ты думаешь, я тебя люблю?! Да ты совсем одурел!
