Но тогда зачем писать «Она»?
Почему не «Кира Ростовцева» или «конкурент»?
Просто «Она».
Как будто больше ничего не нужно.
Как будто этого слова достаточно, чтобы всё понять.
Моя голова задыхается от всех этих вопросов.
Встаю с дивана. Иду к окну. Смотрю на город.
Где-то там, в одном из небоскрёбов, Макар Вересов сидит в своём кабинете. Может быть, открыл тот ящик. Может быть, смотрит на фотографию прямо сейчас.
И думает о чём?
О войне?
Или о чём-то другом?
Звонит телефон.
Неизвестный номер.
— Да?
— Кира Ростовцева? — мужской голос, незнакомый.
— Слушаю.
— Я представитель компании «Горизонт». Нам порекомендовали ваше агентство для крупного проекта. Можем обсудить детали?
— Кто рекомендовал? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
— Макар Вересов. Он сказал, что вы лучший специалист в городе.
Кладу трубку после разговора и сижу на полу у окна.
Он рекомендует меня.
Снова.
И снова.
Помогает моему бизнесу, пока мы воюем.
Хранит мою фотографию.
Говорит, что я лучшая.
Просит уйти, пока не сказал то, что не должен.
Что происходит?
Мой мозг задыхается в густом дыму недоумения, который заполнил голову от нелогичности всего происходящего.
Закрываю глаза.
Вспоминаю его лицо сегодня. Когда он просил уйти. Отчаяние в голосе. Страх в глазах.
Страх чего?
Того, что я узнаю правду?
Или того, что он её скажет?
Не знаю.
Ничего не знаю.
Только одно понимаю точно: после сегодняшнего дня всё изменилось.
Война продолжается.
Но это уже не та война.
Вечером звоню Дарье.
— Я нашла фотографию, — говорю я без предисловий.
— И?
— Она была в ящике. Под документами. Он написал на обороте «Она».
Дарья молчит.
— Дарь?
— Господи, Кира, — выдыхает она. — Ты понимаешь, что это значит?
— Нет, — честно отвечаю я. — Не понимаю.
— Он... он хранит твою фотографию год. Пишет на ней «Она». Рекомендует тебя другим компаниям. Кир, это же...
— Что? — перебиваю я. — Что это?
— Ты, правда, не понимаешь?
— Нет!
Дарья вздыхает.
— Хорошо. Тогда пусть будет так. Но рано или поздно тебе придётся посмотреть правде в глаза.
— Какой правде?
— Той, которую ты боишься признать.
Она вешает трубку.
А я остаюсь одна в пустой квартире.
С мыслями, которые сгорают быстрее, чем я успеваю их поймать.
С сердцем, которое бьётся чаще, чем должно.
С пониманием того, что после сегодняшнего дня ничто уже не будет прежним. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, правда ли это. Но сердце бьётся чаще.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Первый снег падает в воскресенье. Лёгкий, почти невесомый — словно небо рассыпает по городу мелкий пух. Я стою у окна своей квартиры и смотрю, как хлопья кружатся в свете фонарей. Середина ноября. Время, когда всё замирает перед настоящей зимой.
Телефон вибрирует. Глеб.
"Заеду через час. Надень что-нибудь красивое".
Я смотрю на экран и чувствую... ничего. Абсолютную пустоту. Должна радоваться. Должна хотеть этого вечера. Глеб вернулся в мою жизнь как спасательный круг — надёжный, добрый, безопасный. Он хочет вернуть то, что было между нами. А я? Я не знаю, чего хочу я.
Достаю из шкафа чёрное платье. То самое, которое Дарья называет "оружием массового поражения". Облегающее, до колена, с открытыми плечами. Смотрю на своё отражение и думаю: кого я пытаюсь убить этим платьем? Глеба? Или саму себя?
Макияж. Тушь. Помада. Механические движения, за которыми прячется паника. Потому что где-то на краю сознания скребётся мысль, от которой я бегу уже несколько дней: а что, если сегодня Глеб спросит? Что, если предложит?
Господи, мозг будто заволокло туманом.
Глеб приезжает ровно через час. Он весь в этом костюме, с букетом роз, слава богу не лилии, улыбается мне так нежно, что хочется расплакаться. Потому что я не заслуживаю этой нежности. Не заслуживаю его.
— Ты потрясающе выглядишь, — говорит он, целуя меня в щёку.
— Спасибо.
Голос звучит ровно. Никакой дрожи. Хорошая работа, Кира. Оскар тебе в руки.
Мы приезжаем в ресторан "Империя". Тот самый, где проходят все светские мероприятия города. Высокие потолки, хрустальные люстры, столики в нишах. Место, где можно одновременно быть на виду и в укромном уголке.
— Я заказал столик у окна, — говорит Глеб, помогая мне снять пальто. — Помнишь, ты всегда любила смотреть на город.
Помню. Три года назад мы часто приходили сюда. Тогда всё было просто: я любила его, он любил меня, впереди маячила свадьба. Потом он получил предложение работать в Дубае, а я... я не смогла бросить всё и уехать. Мы пытались на расстоянии, но быстро поняли: не выходит. Разошлись тихо, без скандалов, без разбитых тарелок. Просто отпустили друг друга.
А теперь он вернулся. И хочет всё вернуть назад.
Официант приносит меню. Глеб заказывает вино — белое, полусухое. Моё любимое. Он помнит. Конечно, помнит. Он вообще всё помнит: какие цветы я люблю, какую музыку слушаю, как кривлю губы, когда нервничаю.
— Кира, — он наклоняется ближе, — я так рад, что мы снова вместе.
— Мы не вместе, Глеб.
— Пока не вместе, — улыбается он. — Но я работаю над этим.
Он берёт мою руку. Его ладонь тёплая, сухая, надёжная. Никакого электрического разряда. Никакого учащённого сердцебиения. Просто рука в руке.
И это нормально, говорю я себе. Это и есть настоящие отношения. Спокойствие. Уверенность. Не те американские горки эмоций, на которых я каталась последние месяцы.
— Расскажи, как дела в агентстве? — спрашивает он.
Я начинаю рассказывать. О новом проекте с турецкими партнёрами. О том, что переманила обратно дизайнера. О планах на будущее, хотя сама не знаю, есть ли у меня это будущее.
Глеб слушает внимательно, кивает, задаёт вопросы. Он всегда был хорошим слушателем. В этом наша проблема: он слишком хороший. Слишком правильный. Слишком... безопасный.
— Ты изменилась, — говорит он вдруг.
— В хорошем смысле?
— В сильном. Ты стала жёстче. Увереннее.
Да, думаю я. Война делает из людей воинов. Или калек.
Официант приносит основное блюдо. Я смотрю на свою тарелку и понимаю, что не голодна. Вообще. Желудок сжат в комок, горло перехватило.
— Кира, — голос Глеба становится серьёзным. — Я хочу поговорить.
Вот оно. Я чувствую, как сердце проваливается куда-то в район пяток.
— Я знаю, что всё между нами закончилось три года назад, — он крепче сжимает мою руку. — Я знаю, что виноват. Уехал, бросил тебя одну. Но, Кира... эти три года я думал только о тебе. Пытался забыть, встречался с другими — не получалось. Ты... ты единственная, кто заставляет меня чувствовать себя живым.
Меня начинает трясти. Мелкая дрожь проходит по телу.
— Глеб, я...
— Подожди. Дай мне закончить.
Он отпускает мою руку и лезет в карман пиджака. Достаёт маленькую бархатную коробочку. Синюю. Я смотрю на неё и понимаю: вот оно. Конец. Или начало. Зависит от того, что я сейчас скажу.
— Кира Даниловна Ростовцева, — он открывает коробочку, и внутри сияет бриллиантовое кольцо, — выходи за меня замуж.
Зал затихает. Или мне так кажется. Люди за соседними столиками поворачивают головы, улыбаются. Кто-то хлопает в ладоши.
Я смотрю на кольцо. На Глеба. На его голубые глаза, полные надежды и любви.
И чувствую... пустоту.
Не радость. Не счастье. Не трепет. Пустоту.
Я должна плакать от счастья. Должна кричать "да!". Должна целовать его и благодарить судьбу. Вместо этого я сижу как истукан и пытаюсь заставить себя дышать.
— Кира? — его голос дрожит. — Скажи что-нибудь.
— Я... — у меня перехватывает горло. — Глеб, это так неожиданно.
— Я знаю. Но я не мог больше ждать. Каждый день без тебя — это пытка.
Он берёт обе мои руки в свои.
— Я дам тебе всё, — говорит он тихо. — Стабильность. Любовь. Семью. Дом. Я буду заботиться о тебе. Защищать. Ты никогда не будешь чувствовать себя одинокой.
Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье.
Почему я не могу просто сказать "да"?
Почему внутри меня всё сжимается в комок и кричит "нет"?
— Глеб, я... мне нужно время.
Разочарование на его лице больно. Физически больно. Как удар в солнечное сплетение.
— Сколько? — спрашивает он.
— Я не знаю.
— День? Неделю?
— Глеб, пожалуйста. Не дави на меня.
Он молчит. Убирает коробочку обратно в карман. Его челюсть напряжена, глаза потемнели.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Я подожду. Сколько нужно — столько и буду ждать.
Мы доедаем ужин в тяжёлом молчании. Я чувствую себя последней сволочью. Потому что он хороший. Потому что он меня любит. Потому что с ним я могла бы быть счастлива.
Могла бы.
Если бы не...
Я не договариваю мысль даже себе. Потому что если договорю — придётся признать правду.
Мы с Глебом выходим из ресторана. Снег всё идёт, уже припорошил тротуары тонким белым слоем. Красиво. Романтично. Как в кино. Идем к его машине.
— Я забыла шарф, нужно вернуться. Я тебя догоню, — говорю я, целуя его в щёку.
— Хорошо.
Он уходит к своей машине. Я стою и смотрю ему вслед. Хороший человек. Надёжный. Любящий.
Тогда почему же внутри меня всё кричит "беги"?
Захожу обратно в ресторан — мой шарф в гардеробе. Девушка улыбается, протягивает его мне.
— Поздравляю с предложением! — щебечет она. — Такое красивое кольцо!
— Спасибо, — бормочу я и быстро выхожу.
И замираю.
Потому что у столика в дальнем углу зала не я одна переживаю драму своей жизни.
Там, за столиком у противоположной стены, сидят Макар и Ева.
Сердце делает кульбит и падает в пропасть.
Они сидят напротив друг друга. Ева что-то говорит, смеётся, касается его руки. Она в красном платье, волосы распущены, на шее бриллиантовое колье. Выглядит как богиня.
А Макар... Макар смотрит на неё, но взгляд пустой. Отсутствующий. Он здесь, но его как будто нет.
Я должна уйти. Немедленно. Пока он не увидел. Пока не случилось то, что не должно случиться.
Но ноги не слушаются.
Я стою в проходе между столиками и смотрю на него. На его профиль, освещённый мягким светом свечей. На его руку, сжимающую бокал с виски. На его лицо, на котором написано... что? Усталость? Безразличие?
Ева говорит что-то, смеётся. Он кивает, но не улыбается.
И вдруг он поднимает взгляд.
Наши глаза встречаются.
Время останавливается.
Секунда. Две. Вечность.
Его лицо каменеет. Челюсть сжимается. Глаза темнеют — так, что становится страшно. Нет, не страшно. Опасно. Как будто внутри него что-то рвётся, ломается, взрывается.
Он видел. Видел всё. Видел, как Глеб делал мне предложение перед всем залом. Видел, как блеснуло кольцо в свете люстр. Видел, как люди за соседними столиками хлопали в ладоши, улыбались, поздравляли. Видел меня — замершую, как статуя, неспособную вымолвить ни слова.
Ева что-то говорит ему, касается его руки. Её губы двигаются — наверное, спрашивает, что случилось. Но он не слышит. Совсем. Он смотрит на меня, и в его взгляде столько... чего? Боли? Ярости? Отчаяния?
Я не знаю. Не могу понять. Потому что никогда не видела его таким. Даже когда мы кричали друг на друга до хрипоты в его офисе. Даже когда я слила на него компромат. Даже когда мы стояли у бассейна и готовы были разорвать друг друга на части.
Тогда в его глазах был огонь. Ярость. Азарт войны.
А сейчас... сейчас там пустыня. Выжженная земля. Пепел.
Его рука сжимает бокал всё сильнее. Я вижу, как белеют его пальцы. Вижу, как напрягаются мышцы руки. Слышу треск — тонкий, звонкий, как лёд на замёрзшем озере.
Бокал трескается у него в руке.
Прямо посередине. Тонкая паутинка трещин расползается по хрустальному стеклу. Виски выплёскивается на белую скатерть, расползается тёмным пятном. Осколки падают на тарелку с тихим звоном.
— Макар! — Ева вскакивает, хватает салфетку. — Ты порезался!
Он медленно — очень медленно — опускает взгляд на свою ладонь. Кровь. Тонкая красная полоска пересекает его ладонь по диагонали, от большого пальца к мизинцу. Капли падают на скатерть, смешиваются с виски, расплываются розовыми кляксами.
Но он не чувствует боли. Я вижу это по его лицу. Он смотрит на кровь так, будто это не его рука. Будто это чужая кровь. Чужая боль.
А потом снова поднимает взгляд на меня.
И в его глазах столько... чего-то невысказанного, что мне хочется подбежать. Схватить его за руку. Сказать... что?
Что я не сказала "да"?
Что внутри меня всё разрывается на части?
Что я думаю о нём каждую чёртову секунду — когда просыпаюсь, когда засыпаю, когда сижу на переговорах и должна думать о цифрах?
Что ненависть и страсть сплелись в моей голове в такой клубок, что я сама не понимаю, где одно, а где другое?
Официанты суетятся вокруг их столика. Один собирает осколки. Другой промокает салфеткой скатерть. Третий пытается забинтовать руку Макара другой салфеткой. Ева что-то взволнованно говорит, касается его лица своими идеально ухоженными пальцами с красным маникюром.
Он резко отстраняется.
Так резко, что она вздрагивает. Отшатывается. На её лице обида. Непонимание. Страх.
Макар встаёт.
Движение медленное, плавное, но в нём столько сдерживаемой ярости, что я чувствую её даже на расстоянии.
Он бросает на стол пачку купюр — не считая, не глядя. Просто достаёт из кармана бумажник, вытаскивает всё, что там есть, швыряет на мокрую скатерть рядом с осколками.
— Макар, подожди! — Ева хватает его за руку. — Что происходит? Ты меня пугаешь!
Он вырывается. Даже не смотрит на неё. Вообще. Будто её не существует.
Идёт к выходу.
Прямо. Не оборачиваясь. Широким шагом, спина прямая, плечи напряжены.
Проходит мимо меня.
На расстоянии метра. Может, чуть меньше.
Я чувствую запах его одеколона — кедр и что-то ещё, терпкое, древесное, что сводит меня с ума. Чувствую тепло его тела. Слышу его дыхание — неровное, тяжёлое.
Он не останавливается. Не смотрит. Даже не замедляет шаг.
Просто проходит мимо, как мимо призрака. Как мимо пустого места.
И уходит.
Дверь ресторана захлопывается за ним с глухим стуком.
Я стою и не могу пошевелиться. Внутри всё горит. Рушится. Разлетается на куски, как тот бокал в его руке.
Ноги не держат. Руки дрожат. В горле комок размером с кулак.
Ева подбегает ко мне. Её каблуки цокают по мраморному полу — злые, частые удары. Лицо искажено яростью, глаза сверкают ненавистью.
— Довольна? — шипит она прямо мне в лицо. — Ты разрушила ему жизнь, стерва!
— Я? — мой голос звучит странно — хрипло и тихо, как будто я неделю не говорила. — Это я разрушила?
— Ты! — она тычет острым ногтем мне в грудь, прямо над сердцем. — С того дня, как вы встретились на этих чёртовых переговорах, он не может думать ни о ком другом! Я пыталась вернуть его, пыталась заставить забыть тебя, но он... он одержим тобой, мать твою!
Мой мозг отказывается работать. Слова Евы доходят до меня словно через вату. Через толстый слой какой-то липкой субстанции, которая заполнила голову.
Одержим?
Макар?
Мной?
Сердце колотится так, что становится больно в груди.
Почему не «Кира Ростовцева» или «конкурент»?
Просто «Она».
Как будто больше ничего не нужно.
Как будто этого слова достаточно, чтобы всё понять.
Моя голова задыхается от всех этих вопросов.
Встаю с дивана. Иду к окну. Смотрю на город.
Где-то там, в одном из небоскрёбов, Макар Вересов сидит в своём кабинете. Может быть, открыл тот ящик. Может быть, смотрит на фотографию прямо сейчас.
И думает о чём?
О войне?
Или о чём-то другом?
Звонит телефон.
Неизвестный номер.
— Да?
— Кира Ростовцева? — мужской голос, незнакомый.
— Слушаю.
— Я представитель компании «Горизонт». Нам порекомендовали ваше агентство для крупного проекта. Можем обсудить детали?
— Кто рекомендовал? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
— Макар Вересов. Он сказал, что вы лучший специалист в городе.
Кладу трубку после разговора и сижу на полу у окна.
Он рекомендует меня.
Снова.
И снова.
Помогает моему бизнесу, пока мы воюем.
Хранит мою фотографию.
Говорит, что я лучшая.
Просит уйти, пока не сказал то, что не должен.
Что происходит?
Мой мозг задыхается в густом дыму недоумения, который заполнил голову от нелогичности всего происходящего.
Закрываю глаза.
Вспоминаю его лицо сегодня. Когда он просил уйти. Отчаяние в голосе. Страх в глазах.
Страх чего?
Того, что я узнаю правду?
Или того, что он её скажет?
Не знаю.
Ничего не знаю.
Только одно понимаю точно: после сегодняшнего дня всё изменилось.
Война продолжается.
Но это уже не та война.
Вечером звоню Дарье.
— Я нашла фотографию, — говорю я без предисловий.
— И?
— Она была в ящике. Под документами. Он написал на обороте «Она».
Дарья молчит.
— Дарь?
— Господи, Кира, — выдыхает она. — Ты понимаешь, что это значит?
— Нет, — честно отвечаю я. — Не понимаю.
— Он... он хранит твою фотографию год. Пишет на ней «Она». Рекомендует тебя другим компаниям. Кир, это же...
— Что? — перебиваю я. — Что это?
— Ты, правда, не понимаешь?
— Нет!
Дарья вздыхает.
— Хорошо. Тогда пусть будет так. Но рано или поздно тебе придётся посмотреть правде в глаза.
— Какой правде?
— Той, которую ты боишься признать.
Она вешает трубку.
А я остаюсь одна в пустой квартире.
С мыслями, которые сгорают быстрее, чем я успеваю их поймать.
С сердцем, которое бьётся чаще, чем должно.
С пониманием того, что после сегодняшнего дня ничто уже не будет прежним. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, правда ли это. Но сердце бьётся чаще.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Первый снег падает в воскресенье. Лёгкий, почти невесомый — словно небо рассыпает по городу мелкий пух. Я стою у окна своей квартиры и смотрю, как хлопья кружатся в свете фонарей. Середина ноября. Время, когда всё замирает перед настоящей зимой.
Телефон вибрирует. Глеб.
"Заеду через час. Надень что-нибудь красивое".
Я смотрю на экран и чувствую... ничего. Абсолютную пустоту. Должна радоваться. Должна хотеть этого вечера. Глеб вернулся в мою жизнь как спасательный круг — надёжный, добрый, безопасный. Он хочет вернуть то, что было между нами. А я? Я не знаю, чего хочу я.
Достаю из шкафа чёрное платье. То самое, которое Дарья называет "оружием массового поражения". Облегающее, до колена, с открытыми плечами. Смотрю на своё отражение и думаю: кого я пытаюсь убить этим платьем? Глеба? Или саму себя?
Макияж. Тушь. Помада. Механические движения, за которыми прячется паника. Потому что где-то на краю сознания скребётся мысль, от которой я бегу уже несколько дней: а что, если сегодня Глеб спросит? Что, если предложит?
Господи, мозг будто заволокло туманом.
Глеб приезжает ровно через час. Он весь в этом костюме, с букетом роз, слава богу не лилии, улыбается мне так нежно, что хочется расплакаться. Потому что я не заслуживаю этой нежности. Не заслуживаю его.
— Ты потрясающе выглядишь, — говорит он, целуя меня в щёку.
— Спасибо.
Голос звучит ровно. Никакой дрожи. Хорошая работа, Кира. Оскар тебе в руки.
Мы приезжаем в ресторан "Империя". Тот самый, где проходят все светские мероприятия города. Высокие потолки, хрустальные люстры, столики в нишах. Место, где можно одновременно быть на виду и в укромном уголке.
— Я заказал столик у окна, — говорит Глеб, помогая мне снять пальто. — Помнишь, ты всегда любила смотреть на город.
Помню. Три года назад мы часто приходили сюда. Тогда всё было просто: я любила его, он любил меня, впереди маячила свадьба. Потом он получил предложение работать в Дубае, а я... я не смогла бросить всё и уехать. Мы пытались на расстоянии, но быстро поняли: не выходит. Разошлись тихо, без скандалов, без разбитых тарелок. Просто отпустили друг друга.
А теперь он вернулся. И хочет всё вернуть назад.
Официант приносит меню. Глеб заказывает вино — белое, полусухое. Моё любимое. Он помнит. Конечно, помнит. Он вообще всё помнит: какие цветы я люблю, какую музыку слушаю, как кривлю губы, когда нервничаю.
— Кира, — он наклоняется ближе, — я так рад, что мы снова вместе.
— Мы не вместе, Глеб.
— Пока не вместе, — улыбается он. — Но я работаю над этим.
Он берёт мою руку. Его ладонь тёплая, сухая, надёжная. Никакого электрического разряда. Никакого учащённого сердцебиения. Просто рука в руке.
И это нормально, говорю я себе. Это и есть настоящие отношения. Спокойствие. Уверенность. Не те американские горки эмоций, на которых я каталась последние месяцы.
— Расскажи, как дела в агентстве? — спрашивает он.
Я начинаю рассказывать. О новом проекте с турецкими партнёрами. О том, что переманила обратно дизайнера. О планах на будущее, хотя сама не знаю, есть ли у меня это будущее.
Глеб слушает внимательно, кивает, задаёт вопросы. Он всегда был хорошим слушателем. В этом наша проблема: он слишком хороший. Слишком правильный. Слишком... безопасный.
— Ты изменилась, — говорит он вдруг.
— В хорошем смысле?
— В сильном. Ты стала жёстче. Увереннее.
Да, думаю я. Война делает из людей воинов. Или калек.
Официант приносит основное блюдо. Я смотрю на свою тарелку и понимаю, что не голодна. Вообще. Желудок сжат в комок, горло перехватило.
— Кира, — голос Глеба становится серьёзным. — Я хочу поговорить.
Вот оно. Я чувствую, как сердце проваливается куда-то в район пяток.
— Я знаю, что всё между нами закончилось три года назад, — он крепче сжимает мою руку. — Я знаю, что виноват. Уехал, бросил тебя одну. Но, Кира... эти три года я думал только о тебе. Пытался забыть, встречался с другими — не получалось. Ты... ты единственная, кто заставляет меня чувствовать себя живым.
Меня начинает трясти. Мелкая дрожь проходит по телу.
— Глеб, я...
— Подожди. Дай мне закончить.
Он отпускает мою руку и лезет в карман пиджака. Достаёт маленькую бархатную коробочку. Синюю. Я смотрю на неё и понимаю: вот оно. Конец. Или начало. Зависит от того, что я сейчас скажу.
— Кира Даниловна Ростовцева, — он открывает коробочку, и внутри сияет бриллиантовое кольцо, — выходи за меня замуж.
Зал затихает. Или мне так кажется. Люди за соседними столиками поворачивают головы, улыбаются. Кто-то хлопает в ладоши.
Я смотрю на кольцо. На Глеба. На его голубые глаза, полные надежды и любви.
И чувствую... пустоту.
Не радость. Не счастье. Не трепет. Пустоту.
Я должна плакать от счастья. Должна кричать "да!". Должна целовать его и благодарить судьбу. Вместо этого я сижу как истукан и пытаюсь заставить себя дышать.
— Кира? — его голос дрожит. — Скажи что-нибудь.
— Я... — у меня перехватывает горло. — Глеб, это так неожиданно.
— Я знаю. Но я не мог больше ждать. Каждый день без тебя — это пытка.
Он берёт обе мои руки в свои.
— Я дам тебе всё, — говорит он тихо. — Стабильность. Любовь. Семью. Дом. Я буду заботиться о тебе. Защищать. Ты никогда не будешь чувствовать себя одинокой.
Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье.
Почему я не могу просто сказать "да"?
Почему внутри меня всё сжимается в комок и кричит "нет"?
— Глеб, я... мне нужно время.
Разочарование на его лице больно. Физически больно. Как удар в солнечное сплетение.
— Сколько? — спрашивает он.
— Я не знаю.
— День? Неделю?
— Глеб, пожалуйста. Не дави на меня.
Он молчит. Убирает коробочку обратно в карман. Его челюсть напряжена, глаза потемнели.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Я подожду. Сколько нужно — столько и буду ждать.
Мы доедаем ужин в тяжёлом молчании. Я чувствую себя последней сволочью. Потому что он хороший. Потому что он меня любит. Потому что с ним я могла бы быть счастлива.
Могла бы.
Если бы не...
Я не договариваю мысль даже себе. Потому что если договорю — придётся признать правду.
Мы с Глебом выходим из ресторана. Снег всё идёт, уже припорошил тротуары тонким белым слоем. Красиво. Романтично. Как в кино. Идем к его машине.
— Я забыла шарф, нужно вернуться. Я тебя догоню, — говорю я, целуя его в щёку.
— Хорошо.
Он уходит к своей машине. Я стою и смотрю ему вслед. Хороший человек. Надёжный. Любящий.
Тогда почему же внутри меня всё кричит "беги"?
Захожу обратно в ресторан — мой шарф в гардеробе. Девушка улыбается, протягивает его мне.
— Поздравляю с предложением! — щебечет она. — Такое красивое кольцо!
— Спасибо, — бормочу я и быстро выхожу.
И замираю.
Потому что у столика в дальнем углу зала не я одна переживаю драму своей жизни.
Там, за столиком у противоположной стены, сидят Макар и Ева.
Сердце делает кульбит и падает в пропасть.
Они сидят напротив друг друга. Ева что-то говорит, смеётся, касается его руки. Она в красном платье, волосы распущены, на шее бриллиантовое колье. Выглядит как богиня.
А Макар... Макар смотрит на неё, но взгляд пустой. Отсутствующий. Он здесь, но его как будто нет.
Я должна уйти. Немедленно. Пока он не увидел. Пока не случилось то, что не должно случиться.
Но ноги не слушаются.
Я стою в проходе между столиками и смотрю на него. На его профиль, освещённый мягким светом свечей. На его руку, сжимающую бокал с виски. На его лицо, на котором написано... что? Усталость? Безразличие?
Ева говорит что-то, смеётся. Он кивает, но не улыбается.
И вдруг он поднимает взгляд.
Наши глаза встречаются.
Время останавливается.
Секунда. Две. Вечность.
Его лицо каменеет. Челюсть сжимается. Глаза темнеют — так, что становится страшно. Нет, не страшно. Опасно. Как будто внутри него что-то рвётся, ломается, взрывается.
Он видел. Видел всё. Видел, как Глеб делал мне предложение перед всем залом. Видел, как блеснуло кольцо в свете люстр. Видел, как люди за соседними столиками хлопали в ладоши, улыбались, поздравляли. Видел меня — замершую, как статуя, неспособную вымолвить ни слова.
Ева что-то говорит ему, касается его руки. Её губы двигаются — наверное, спрашивает, что случилось. Но он не слышит. Совсем. Он смотрит на меня, и в его взгляде столько... чего? Боли? Ярости? Отчаяния?
Я не знаю. Не могу понять. Потому что никогда не видела его таким. Даже когда мы кричали друг на друга до хрипоты в его офисе. Даже когда я слила на него компромат. Даже когда мы стояли у бассейна и готовы были разорвать друг друга на части.
Тогда в его глазах был огонь. Ярость. Азарт войны.
А сейчас... сейчас там пустыня. Выжженная земля. Пепел.
Его рука сжимает бокал всё сильнее. Я вижу, как белеют его пальцы. Вижу, как напрягаются мышцы руки. Слышу треск — тонкий, звонкий, как лёд на замёрзшем озере.
Бокал трескается у него в руке.
Прямо посередине. Тонкая паутинка трещин расползается по хрустальному стеклу. Виски выплёскивается на белую скатерть, расползается тёмным пятном. Осколки падают на тарелку с тихим звоном.
— Макар! — Ева вскакивает, хватает салфетку. — Ты порезался!
Он медленно — очень медленно — опускает взгляд на свою ладонь. Кровь. Тонкая красная полоска пересекает его ладонь по диагонали, от большого пальца к мизинцу. Капли падают на скатерть, смешиваются с виски, расплываются розовыми кляксами.
Но он не чувствует боли. Я вижу это по его лицу. Он смотрит на кровь так, будто это не его рука. Будто это чужая кровь. Чужая боль.
А потом снова поднимает взгляд на меня.
И в его глазах столько... чего-то невысказанного, что мне хочется подбежать. Схватить его за руку. Сказать... что?
Что я не сказала "да"?
Что внутри меня всё разрывается на части?
Что я думаю о нём каждую чёртову секунду — когда просыпаюсь, когда засыпаю, когда сижу на переговорах и должна думать о цифрах?
Что ненависть и страсть сплелись в моей голове в такой клубок, что я сама не понимаю, где одно, а где другое?
Официанты суетятся вокруг их столика. Один собирает осколки. Другой промокает салфеткой скатерть. Третий пытается забинтовать руку Макара другой салфеткой. Ева что-то взволнованно говорит, касается его лица своими идеально ухоженными пальцами с красным маникюром.
Он резко отстраняется.
Так резко, что она вздрагивает. Отшатывается. На её лице обида. Непонимание. Страх.
Макар встаёт.
Движение медленное, плавное, но в нём столько сдерживаемой ярости, что я чувствую её даже на расстоянии.
Он бросает на стол пачку купюр — не считая, не глядя. Просто достаёт из кармана бумажник, вытаскивает всё, что там есть, швыряет на мокрую скатерть рядом с осколками.
— Макар, подожди! — Ева хватает его за руку. — Что происходит? Ты меня пугаешь!
Он вырывается. Даже не смотрит на неё. Вообще. Будто её не существует.
Идёт к выходу.
Прямо. Не оборачиваясь. Широким шагом, спина прямая, плечи напряжены.
Проходит мимо меня.
На расстоянии метра. Может, чуть меньше.
Я чувствую запах его одеколона — кедр и что-то ещё, терпкое, древесное, что сводит меня с ума. Чувствую тепло его тела. Слышу его дыхание — неровное, тяжёлое.
Он не останавливается. Не смотрит. Даже не замедляет шаг.
Просто проходит мимо, как мимо призрака. Как мимо пустого места.
И уходит.
Дверь ресторана захлопывается за ним с глухим стуком.
Я стою и не могу пошевелиться. Внутри всё горит. Рушится. Разлетается на куски, как тот бокал в его руке.
Ноги не держат. Руки дрожат. В горле комок размером с кулак.
Ева подбегает ко мне. Её каблуки цокают по мраморному полу — злые, частые удары. Лицо искажено яростью, глаза сверкают ненавистью.
— Довольна? — шипит она прямо мне в лицо. — Ты разрушила ему жизнь, стерва!
— Я? — мой голос звучит странно — хрипло и тихо, как будто я неделю не говорила. — Это я разрушила?
— Ты! — она тычет острым ногтем мне в грудь, прямо над сердцем. — С того дня, как вы встретились на этих чёртовых переговорах, он не может думать ни о ком другом! Я пыталась вернуть его, пыталась заставить забыть тебя, но он... он одержим тобой, мать твою!
Мой мозг отказывается работать. Слова Евы доходят до меня словно через вату. Через толстый слой какой-то липкой субстанции, которая заполнила голову.
Одержим?
Макар?
Мной?
Сердце колотится так, что становится больно в груди.
