Слезы жгут глаза, но я не позволяю им упасть.
— А я помню. Помню каждый момент, когда ты делал меня счастливой. Помню, как ты смотрел на меня в день нашей свадьбы. Помню, как плакал, когда родился Савелий. Помню, как ты обнимал меня после моих кошмаров. Всё это было, Руслан. Было!
— Было, — соглашается он. — Но этого больше нет.
— Есть! — почти кричу я. — Всё ещё есть! Под всей этой злостью и болью всё ещё есть!
— Нет, — он качает головой. — Я убил это. Своей жестокостью, своим равнодушием. Я убил твою любовь ко мне.
— Ты ошибаешься. Я бы не сражалась так отчаянно за умершее чувство.
— Ты сражаешься за иллюзию. За память о том, что было когда-то.
— А ты сдаёшься из трусости!
Мы снова кричим друг на друга, но теперь это не злость — это отчаяние. Мы оба тонем и пытаемся ухватиться друг за друга, но только тащим на дно.
— Хватит, — говорит Руслан устало. — Просто хватит. Мы ходим по кругу.
— Потому что ты не хочешь из него выйти!
— Потому что выхода нет! — взрывается он. — Ты не понимаешь? Мы зашли в тупик! Мы разрушили всё, что можно было разрушить!
— Мы можем построить заново!
— На чем? На осколках? На ненависти? На взаимных обвинениях?
— На любви, которая всё ещё есть!
— Какой любви? — он смеётся горько. — Той, что заставляет нас рвать друг другу глотки? Той, что превратила нашего сына в нервный комок? Это не любовь, Злата. Это болезнь.
Его слова бьют меня, как пощечины. Может, он и прав. Может, то, что между нами есть — уже не любовь, а что-то извращенное, ядовитое.
— Тогда мы и правда мертвы, — говорю я тихо.
— Да. И пора это признать.
Я отворачиваюсь к окну. За стеклом начинает темнеть, и мне кажется, что наступает конец света — не глобальный, нет, просто мой личный апокалипсис, где всё рушится, сгорает и тонет в этой черноте. Всё кончено. Двенадцать лет жизни, любви, надежд — всё летит в пропасть.
— Я схожу приму душ, — говорю я, не поворачиваясь. — А потом мы поговорим с Савелием.
— Злата...
— Что? — оборачиваюсь я к нему.
— Прости меня.
Эти два слова почти добивают меня. В них столько боли, столько раскаяния, что на секунду мне кажется — может, всё-таки ещё есть надежда? Может, он готов бороться?
Но потом я вижу его лицо. Решительное, закрытое. Он не просит прощения для того, чтобы начать заново. Он просит прощения, чтобы легче было уйти.
— Иди к черту, — говорю я и выхожу из кухни.
Но не ухожу. Стою в коридоре, прислонившись спиной к стене, и слушаю, как он двигается по кухне. Звякает посуда — наверное, убирает чашки. Такой хозяйственный. Даже в момент разрушения семьи не забывает помыть за собой.
Мой мозг цепляется за эту мелочь, чтобы не думать о главном. О том, что всё кончено. О том, что он сдался. О том, что никакие мои слова, никакие мольбы не заставят его пересмотреть свою позицию.
Я сползаю по стене и сижу на полу, обхватив колени руками. Господи, что теперь делать? Как жить дальше? Как объяснить Савелию, что папа больше не будет жить с нами?
Из кухни доносятся его шаги. Он идёт ко мне. Я поднимаю голову — он стоит в дверном проеме, смотрит на меня сверху вниз. В его глазах что-то мелькает — жалость? сожаление? — но он быстро отводит взгляд.
— Тогда мы действительно мертвы, — соглашаюсь я. — И виноват в этом только ты.
Он стоит надо мной несколько секунд, потом медленно опускается на корточки. Теперь мы на одном уровне, смотрим друг другу в глаза.
— Злата, я...
— Что ты? — голос мой звучит устало. — Что ты хочешь сказать? Что любишь меня? Что сожалеешь? Что всё могло бы быть по-другому?
— Да. Всё это.
— И что с того? — я вытираю слезы тыльной стороны ладони. — Твои слова ничего не меняют. Ты всё равно уходишь.
— Потому что не знаю, как остаться. Не знаю, как нас починить.
Он протягивает руку, хочет коснуться моего лица, но я отстраняюсь.
— Не надо. Не делай мне больнее, чем уже сделал.
— Прости меня, — повторяет он.
— За что? За то, что сделал? За то, что четыре года притворялся? За то, что превратил наш дом в поле боя?
— За всё. За то, что не смог стать тем мужем, которого ты заслуживаешь.
— А знаешь, за что я тебя не прощу? — поднимаю я на него глаза. — За то, что ты даже не пытаешься. За то, что сдаёшься без боя.
— Злата...
— Нет! — встаю я с пола резким движением. — Хватит! Я больше не хочу слышать твои извинения! Они ничего не стоят!
Руслан тоже поднимается, его лицо снова становится каменным.
— Тогда о чём мы ещё можем говорить?
— Ни о чём, — отвечаю я. — Абсолютно ни о чём. Ты принял решение, и ничто тебя не переубедит.
— Именно так.
— Прекрасно. Тогда иди. И больше не появляйся здесь.
— А как же Савелий?
— С Савелием ты можешь видеться, когда захочешь. Но не здесь. Не в этом доме.
Я иду к лестнице, но он останавливает меня за руку.
— Злата, подожди. Может, мы сможем... Может, через время...
— Что? — поворачиваюсь я к нему. — Через время что? Ты вдруг станешь другим человеком? Научишься любить? Перестанешь бояться близости?
— Не знаю. Возможно.
— Знаешь что, Руслан? — смотрю я ему прямо в глаза. — Я не буду тебя ждать. Я не буду надеяться на чудо. Я не буду жить в подвешенном состоянии, пока ты разбираешься со своими тараканами.
— Я понимаю. — Понимающе кивает он, разворачиваясь и уходя.
— Понимаешь? — смеюсь я горько, догоняя его в прихожей. — Ты вообще ничего не понимаешь! Ты не понимаешь, что разрушаешь не только нашу семью, но и себя! Ты не понимаешь, что твоя трусость сделает тебя одиноким и несчастным до конца жизни!
— Может быть. Но это мой выбор.
— Да, твой. И я его принимаю.
Мы стоим друг напротив друга в нашей прихожей, где когда-то встречались после работы поцелуями, где собирались всей семьей перед поездками, где Савелий делал первые шаги. Теперь это место прощания.
— Злата... — в его голосе слышится боль.
— Что ещё? — устало спрашиваю я.
— Прости меня. Пожалуйста.
Я смотрю на него долго. На этого мужчину, которого любила больше жизни. Которому отдала лучшие годы. Который стал отцом моего ребенка. Который сейчас стоит передо мной сломленный и потерянный, но всё равно выбирает бегство вместо борьбы.
— Я прощу тебя только за одно, — говорю я, наконец. — За то, что подарил мне Савелия. За всё остальное — нет. Не прощу.
Он кивает, принимая мой приговор.
— Я заслужил это.
— Заслужил. И знаешь что ещё ты заслужил? Одиночество. Пустоту. Сожаления, которые будут грызть тебя до самой смерти. Потому что ты выбрал легкий путь.
— Возможно, ты права.
— Я не права! — срываюсь я снова. — Я не хочу быть права! Я хочу, чтобы ты остался и дрался за нас! Я хочу, чтобы ты показал, что мы того стоим!
— Но я не могу.
— Не можешь или не хочешь?
Он молчит, и это красноречивее любых слов.
— Понятно, — киваю я. — Тогда мы действительно мертвы. И виноват в этом только ты.
Эти слова повисают между нами, как приговор. Руслан отводит глаза, его плечи опускаются. Впервые за всё время нашей войны он выглядит по-настоящему разбитым и обессиленным.
— Да, — соглашается он тихо. — Только я.
Я больше не могу на него смотреть. Поднимаюсь по лестнице, каждая ступенька отдается болью в груди. Наверху слышу, как он идёт в кухню, потом звуки его шагов направляются к входной двери.
Хлопок. Он ушёл.
Я сажусь на верхнюю ступеньку и плачу. Наконец-то плачу по-настоящему — не от злости, не от обиды, а от горя. От понимания того, что всё кончено. Что мужчина, которого я любила, предпочёл сдаться, а не бороться за нашу любовь.
Где-то в глубине души тлеет крошечная искорка надежды. Может, он вернётся? Может, передумает? Может, поймёт, что натворил?
Но я знаю — не вернётся. Руслан Громов принял решение. И ничто, абсолютно ничто не заставит его изменить его.
Мы мертвы. И начинается новая жизнь — без него.
Но внезапно я слышу звук открывающейся двери…
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Не развод, а война" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Я сижу на верхней ступеньке, уткнувшись лицом в колени, и плачу. Рыдаю навзрыд, как последняя дура. Всё кончено. Окончательно и бесповоротно. И вдруг слышу как недавно захлопнувшаяся дверь вновь открывается... шаги по лестнице — медленные, неуверенные.
— Злата...
Я поднимаю заплаканное лицо. Руслан стоит на несколько ступеней ниже, смотрит на меня так, как будто видит впервые в жизни.
— Что ты забыл? — всхлипываю я.
Он поднимается выше, садится рядом на ступеньку, берёт мои руки в свои. Руки дрожат — и его, и мои.
— Дай мне шанс нас воскресить, — просит он, и в голосе звучит такая мольба, что у меня перехватывает дыхание.
— Что? — не понимаю я.
— Один шанс. Последний. Я попробую стать другим. Попробую научиться быть мужем, а не просто добытчиком. Попробую научиться говорить о чувствах, а не прятаться за работой.
Я смотрю в его глаза и вижу то, чего не видела месяцы — надежду. Слабую, хрупкую, но настоящую.
— А если не получится? — спрашиваю я…
Уличный свет от фонарей пробивается сквозь кухонные шторы тусклыми серыми полосами. На дворе уже темно, а мы всё сидим за этим проклятым столом, как два измотанных бойца после последнего раунда. Руслан курит уже третью сигарету подряд за последние пол часа — привычка, от которой он отказался лет пять назад. Пепельница переполнена окурками, кофе в наших чашках давно остыл.
— Знаешь, — говорю я, разглядывая узоры на скатерти, — когда-то я думала, что мы сможем всё.
— А теперь? — его голос хрипловатый от усталости и никотина.
— А теперь я не знаю, что думать.
Встаю резко, стул с грохотом отъезжает назад. Руки трясутся — то ли от недосыпа, то ли от всего этого безумия, которое мы творим уже несколько месяцев. Иду к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном засыпает наш тихий район — кто-то выгуливает собаку, кто-то ещё торопится домой с работы.
— Злата, — его голос звучит за спиной мягче обычного. — Посмотри на меня.
— Не хочу, — отвечаю я честно. — Боюсь опять поверить в то, чего нет.
— А что, если есть?
Я медленно поворачиваюсь. Руслан сидит, откинувшись на спинку стула, смотрит на меня такими глазами... Господи, когда я последний раз видела в них такую боль? Не злость, не раздражение, не холодное равнодушие — именно боль.
— Что именно есть, Руслан? — спрашиваю я, скрестив руки на груди. Защитная поза, знаю. — Твоя любовь? Твоё раскаяние? Или очередная попытка меня переиграть?
Он вздыхает так глубоко, что я даже здесь слышу, как воздух проходит через его лёгкие.
— Моя любовь никуда не делась. Я просто... — он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. — Я просто не умею с ней обращаться. Не умею быть уязвимым.
— Зато умеешь ранить, — огрызаюсь я. — В этом ты мастер.
— Да, умею. И себя, и тебя, и Савелия. — Он встаёт, делает шаг ко мне. — Но я устал от этого, Злата. Устал убивать всё, что мне дорого.
Хочется рассмеяться — или зарыдать. А может, и то, и другое одновременно.
— Ты устал? — голос срывается на визг. — А я что, развлекалась все эти месяцы? Думаешь, мне было легко драться с тобой за каждую крошку уважения?
— Знаю, что не легко, — он уже совсем близко. — Но я не знал, как по-другому.
— Как по-другому что? — отступаю я к окну. — Как по-другому меня бросить? Как по-другому унизить? Как по-другому сделать мне больно? Ты уже перепробовал все способы, Руслан. Что дальше — нож в спину или просто исчезнуть без объяснений?
— Как по-другому сказать, что боюсь.
Эти слова останавливают меня посреди фразы. Руслан Громов боится? Мой железный, непробиваемый муж, который может заставить дрожать подрядчиков одним взглядом?
— Чего ты боишься? — шепчу я.
— Тебя потерять окончательно. — Он делает ещё шаг. — Потерять Савелия. Потерять то, что мы строили двенадцать лет.
— Ты уже это потерял, — отвечаю я жёстко. — В тот день, когда заявил мне о разводе при гостях.
— Не всё.
— Что не всё?
— Твою любовь.
Я молчу. Потому что он прав, проклятый. Потому что, несмотря на всю ненависть, всю боль, всю войну между нами — люблю. До сих пор. И ненавижу себя за это.
— Моя любовь тебе нужна? — спрашиваю я холодно. — Или тебе нужна просто жена, которая будет варить борщи и не задавать лишних вопросов?
— Нужна ты. Настоящая. Со всеми твоими бунтами, истериками и художественными заскоками.
— Издеваешься?
— Никогда не был серьёзнее.
Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. В горле пересохло. А в мозгу творится полная каша — одна половина кричит "не верь ему", другая шепчет "а вдруг на этот раз всё будет по-другому".
— Руслан, — говорю я медленно, — ты понимаешь, что мы уже четыре месяца пытаемся друг друга уничтожить? Что между нами столько дерьма, что его не разгрести и за год?
— Понимаю.
— Понимаешь, что я тебе не доверяю?
— Понимаю.
— Понимаешь, что Савелий от всего этого страдает?
— Понимаю, — его голос дрожит. — И именно поэтому прошу тебя... дай мне шанс всё исправить.
— Ты уже просил шанс. Двенадцать лет назад, когда мы расписывались.
— Тогда я был другим. Молодым, глупым. Думал, что любовь — это просто красивые слова и цветы по праздникам.
— А теперь что думаешь?
Он подходит ещё ближе. Так близко, что я чувствую запах его парфюма, смешанный с дымом сигарет и усталостью.
— Теперь я знаю, что любовь — это работа. Каждый день. Над собой, над отношениями. Это умение слышать, а не просто слушать. Это готовность признать, что ты не прав. Это...
— Красивые слова, — перебиваю я. — Только вот слов у тебя всегда хватало.
— Тогда не словами. Делами.
— Какими именно делами?
Руслан замирает, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на панику. Он не готов к прямому вопросу. Как всегда.
— Я... — начинает он. — Я готов на всё.
— На всё — это не ответ. Это пустая фраза.
— Тогда спрашивай конкретно.
— Готов рассказать мне обо всех своих финансовых махинациях?
— Да.
— Готов отдать мне половину всего имущества без судебных разбирательств?
— Да.
— Готов переехать из этого дома, если я захочу остаться здесь одна?
Пауза. Долгая, тягучая пауза.
— Да, — говорит он, наконец.
— Готов отказаться от Виолетты окончательно и бесповоротно?
— Я уже отказался.
— Когда? — не верю я ни одному его слову.
— Позавчера. После того как ты сказала, что у тебя никого нет.
— Почему?
— Потому что понял: она мне не нужна. Никто мне не нужен, кроме тебя.
Хочется верить. Так хочется, что больно физически. Но страшно. Страшно опять наступить на те же грабли, опять поверить, опять ждать изменений, которые не придут.
— Руслан, — начинаю я осторожно, — а ты понимаешь, что значит "быть мужем"? Не добытчиком, не решалой всех проблем, а именно мужем?
— Нет, — отвечает он честно. — Не понимаю. Но хочу научиться.
— Это значит разговаривать со мной, а не отмалчиваться, когда что-то не так.
— Я попробую.
— Это значит замечать, когда мне плохо, и не говорить "да всё у тебя нормально".
— А я помню. Помню каждый момент, когда ты делал меня счастливой. Помню, как ты смотрел на меня в день нашей свадьбы. Помню, как плакал, когда родился Савелий. Помню, как ты обнимал меня после моих кошмаров. Всё это было, Руслан. Было!
— Было, — соглашается он. — Но этого больше нет.
— Есть! — почти кричу я. — Всё ещё есть! Под всей этой злостью и болью всё ещё есть!
— Нет, — он качает головой. — Я убил это. Своей жестокостью, своим равнодушием. Я убил твою любовь ко мне.
— Ты ошибаешься. Я бы не сражалась так отчаянно за умершее чувство.
— Ты сражаешься за иллюзию. За память о том, что было когда-то.
— А ты сдаёшься из трусости!
Мы снова кричим друг на друга, но теперь это не злость — это отчаяние. Мы оба тонем и пытаемся ухватиться друг за друга, но только тащим на дно.
— Хватит, — говорит Руслан устало. — Просто хватит. Мы ходим по кругу.
— Потому что ты не хочешь из него выйти!
— Потому что выхода нет! — взрывается он. — Ты не понимаешь? Мы зашли в тупик! Мы разрушили всё, что можно было разрушить!
— Мы можем построить заново!
— На чем? На осколках? На ненависти? На взаимных обвинениях?
— На любви, которая всё ещё есть!
— Какой любви? — он смеётся горько. — Той, что заставляет нас рвать друг другу глотки? Той, что превратила нашего сына в нервный комок? Это не любовь, Злата. Это болезнь.
Его слова бьют меня, как пощечины. Может, он и прав. Может, то, что между нами есть — уже не любовь, а что-то извращенное, ядовитое.
— Тогда мы и правда мертвы, — говорю я тихо.
— Да. И пора это признать.
Я отворачиваюсь к окну. За стеклом начинает темнеть, и мне кажется, что наступает конец света — не глобальный, нет, просто мой личный апокалипсис, где всё рушится, сгорает и тонет в этой черноте. Всё кончено. Двенадцать лет жизни, любви, надежд — всё летит в пропасть.
— Я схожу приму душ, — говорю я, не поворачиваясь. — А потом мы поговорим с Савелием.
— Злата...
— Что? — оборачиваюсь я к нему.
— Прости меня.
Эти два слова почти добивают меня. В них столько боли, столько раскаяния, что на секунду мне кажется — может, всё-таки ещё есть надежда? Может, он готов бороться?
Но потом я вижу его лицо. Решительное, закрытое. Он не просит прощения для того, чтобы начать заново. Он просит прощения, чтобы легче было уйти.
— Иди к черту, — говорю я и выхожу из кухни.
Но не ухожу. Стою в коридоре, прислонившись спиной к стене, и слушаю, как он двигается по кухне. Звякает посуда — наверное, убирает чашки. Такой хозяйственный. Даже в момент разрушения семьи не забывает помыть за собой.
Мой мозг цепляется за эту мелочь, чтобы не думать о главном. О том, что всё кончено. О том, что он сдался. О том, что никакие мои слова, никакие мольбы не заставят его пересмотреть свою позицию.
Я сползаю по стене и сижу на полу, обхватив колени руками. Господи, что теперь делать? Как жить дальше? Как объяснить Савелию, что папа больше не будет жить с нами?
Из кухни доносятся его шаги. Он идёт ко мне. Я поднимаю голову — он стоит в дверном проеме, смотрит на меня сверху вниз. В его глазах что-то мелькает — жалость? сожаление? — но он быстро отводит взгляд.
— Тогда мы действительно мертвы, — соглашаюсь я. — И виноват в этом только ты.
Он стоит надо мной несколько секунд, потом медленно опускается на корточки. Теперь мы на одном уровне, смотрим друг другу в глаза.
— Злата, я...
— Что ты? — голос мой звучит устало. — Что ты хочешь сказать? Что любишь меня? Что сожалеешь? Что всё могло бы быть по-другому?
— Да. Всё это.
— И что с того? — я вытираю слезы тыльной стороны ладони. — Твои слова ничего не меняют. Ты всё равно уходишь.
— Потому что не знаю, как остаться. Не знаю, как нас починить.
Он протягивает руку, хочет коснуться моего лица, но я отстраняюсь.
— Не надо. Не делай мне больнее, чем уже сделал.
— Прости меня, — повторяет он.
— За что? За то, что сделал? За то, что четыре года притворялся? За то, что превратил наш дом в поле боя?
— За всё. За то, что не смог стать тем мужем, которого ты заслуживаешь.
— А знаешь, за что я тебя не прощу? — поднимаю я на него глаза. — За то, что ты даже не пытаешься. За то, что сдаёшься без боя.
— Злата...
— Нет! — встаю я с пола резким движением. — Хватит! Я больше не хочу слышать твои извинения! Они ничего не стоят!
Руслан тоже поднимается, его лицо снова становится каменным.
— Тогда о чём мы ещё можем говорить?
— Ни о чём, — отвечаю я. — Абсолютно ни о чём. Ты принял решение, и ничто тебя не переубедит.
— Именно так.
— Прекрасно. Тогда иди. И больше не появляйся здесь.
— А как же Савелий?
— С Савелием ты можешь видеться, когда захочешь. Но не здесь. Не в этом доме.
Я иду к лестнице, но он останавливает меня за руку.
— Злата, подожди. Может, мы сможем... Может, через время...
— Что? — поворачиваюсь я к нему. — Через время что? Ты вдруг станешь другим человеком? Научишься любить? Перестанешь бояться близости?
— Не знаю. Возможно.
— Знаешь что, Руслан? — смотрю я ему прямо в глаза. — Я не буду тебя ждать. Я не буду надеяться на чудо. Я не буду жить в подвешенном состоянии, пока ты разбираешься со своими тараканами.
— Я понимаю. — Понимающе кивает он, разворачиваясь и уходя.
— Понимаешь? — смеюсь я горько, догоняя его в прихожей. — Ты вообще ничего не понимаешь! Ты не понимаешь, что разрушаешь не только нашу семью, но и себя! Ты не понимаешь, что твоя трусость сделает тебя одиноким и несчастным до конца жизни!
— Может быть. Но это мой выбор.
— Да, твой. И я его принимаю.
Мы стоим друг напротив друга в нашей прихожей, где когда-то встречались после работы поцелуями, где собирались всей семьей перед поездками, где Савелий делал первые шаги. Теперь это место прощания.
— Злата... — в его голосе слышится боль.
— Что ещё? — устало спрашиваю я.
— Прости меня. Пожалуйста.
Я смотрю на него долго. На этого мужчину, которого любила больше жизни. Которому отдала лучшие годы. Который стал отцом моего ребенка. Который сейчас стоит передо мной сломленный и потерянный, но всё равно выбирает бегство вместо борьбы.
— Я прощу тебя только за одно, — говорю я, наконец. — За то, что подарил мне Савелия. За всё остальное — нет. Не прощу.
Он кивает, принимая мой приговор.
— Я заслужил это.
— Заслужил. И знаешь что ещё ты заслужил? Одиночество. Пустоту. Сожаления, которые будут грызть тебя до самой смерти. Потому что ты выбрал легкий путь.
— Возможно, ты права.
— Я не права! — срываюсь я снова. — Я не хочу быть права! Я хочу, чтобы ты остался и дрался за нас! Я хочу, чтобы ты показал, что мы того стоим!
— Но я не могу.
— Не можешь или не хочешь?
Он молчит, и это красноречивее любых слов.
— Понятно, — киваю я. — Тогда мы действительно мертвы. И виноват в этом только ты.
Эти слова повисают между нами, как приговор. Руслан отводит глаза, его плечи опускаются. Впервые за всё время нашей войны он выглядит по-настоящему разбитым и обессиленным.
— Да, — соглашается он тихо. — Только я.
Я больше не могу на него смотреть. Поднимаюсь по лестнице, каждая ступенька отдается болью в груди. Наверху слышу, как он идёт в кухню, потом звуки его шагов направляются к входной двери.
Хлопок. Он ушёл.
Я сажусь на верхнюю ступеньку и плачу. Наконец-то плачу по-настоящему — не от злости, не от обиды, а от горя. От понимания того, что всё кончено. Что мужчина, которого я любила, предпочёл сдаться, а не бороться за нашу любовь.
Где-то в глубине души тлеет крошечная искорка надежды. Может, он вернётся? Может, передумает? Может, поймёт, что натворил?
Но я знаю — не вернётся. Руслан Громов принял решение. И ничто, абсолютно ничто не заставит его изменить его.
Мы мертвы. И начинается новая жизнь — без него.
Но внезапно я слышу звук открывающейся двери…
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Не развод, а война" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Глава 28: Дай мне шанс нас воскресить
Я сижу на верхней ступеньке, уткнувшись лицом в колени, и плачу. Рыдаю навзрыд, как последняя дура. Всё кончено. Окончательно и бесповоротно. И вдруг слышу как недавно захлопнувшаяся дверь вновь открывается... шаги по лестнице — медленные, неуверенные.
— Злата...
Я поднимаю заплаканное лицо. Руслан стоит на несколько ступеней ниже, смотрит на меня так, как будто видит впервые в жизни.
— Что ты забыл? — всхлипываю я.
Он поднимается выше, садится рядом на ступеньку, берёт мои руки в свои. Руки дрожат — и его, и мои.
— Дай мне шанс нас воскресить, — просит он, и в голосе звучит такая мольба, что у меня перехватывает дыхание.
— Что? — не понимаю я.
— Один шанс. Последний. Я попробую стать другим. Попробую научиться быть мужем, а не просто добытчиком. Попробую научиться говорить о чувствах, а не прятаться за работой.
Я смотрю в его глаза и вижу то, чего не видела месяцы — надежду. Слабую, хрупкую, но настоящую.
— А если не получится? — спрашиваю я…
Уличный свет от фонарей пробивается сквозь кухонные шторы тусклыми серыми полосами. На дворе уже темно, а мы всё сидим за этим проклятым столом, как два измотанных бойца после последнего раунда. Руслан курит уже третью сигарету подряд за последние пол часа — привычка, от которой он отказался лет пять назад. Пепельница переполнена окурками, кофе в наших чашках давно остыл.
— Знаешь, — говорю я, разглядывая узоры на скатерти, — когда-то я думала, что мы сможем всё.
— А теперь? — его голос хрипловатый от усталости и никотина.
— А теперь я не знаю, что думать.
Встаю резко, стул с грохотом отъезжает назад. Руки трясутся — то ли от недосыпа, то ли от всего этого безумия, которое мы творим уже несколько месяцев. Иду к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном засыпает наш тихий район — кто-то выгуливает собаку, кто-то ещё торопится домой с работы.
— Злата, — его голос звучит за спиной мягче обычного. — Посмотри на меня.
— Не хочу, — отвечаю я честно. — Боюсь опять поверить в то, чего нет.
— А что, если есть?
Я медленно поворачиваюсь. Руслан сидит, откинувшись на спинку стула, смотрит на меня такими глазами... Господи, когда я последний раз видела в них такую боль? Не злость, не раздражение, не холодное равнодушие — именно боль.
— Что именно есть, Руслан? — спрашиваю я, скрестив руки на груди. Защитная поза, знаю. — Твоя любовь? Твоё раскаяние? Или очередная попытка меня переиграть?
Он вздыхает так глубоко, что я даже здесь слышу, как воздух проходит через его лёгкие.
— Моя любовь никуда не делась. Я просто... — он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. — Я просто не умею с ней обращаться. Не умею быть уязвимым.
— Зато умеешь ранить, — огрызаюсь я. — В этом ты мастер.
— Да, умею. И себя, и тебя, и Савелия. — Он встаёт, делает шаг ко мне. — Но я устал от этого, Злата. Устал убивать всё, что мне дорого.
Хочется рассмеяться — или зарыдать. А может, и то, и другое одновременно.
— Ты устал? — голос срывается на визг. — А я что, развлекалась все эти месяцы? Думаешь, мне было легко драться с тобой за каждую крошку уважения?
— Знаю, что не легко, — он уже совсем близко. — Но я не знал, как по-другому.
— Как по-другому что? — отступаю я к окну. — Как по-другому меня бросить? Как по-другому унизить? Как по-другому сделать мне больно? Ты уже перепробовал все способы, Руслан. Что дальше — нож в спину или просто исчезнуть без объяснений?
— Как по-другому сказать, что боюсь.
Эти слова останавливают меня посреди фразы. Руслан Громов боится? Мой железный, непробиваемый муж, который может заставить дрожать подрядчиков одним взглядом?
— Чего ты боишься? — шепчу я.
— Тебя потерять окончательно. — Он делает ещё шаг. — Потерять Савелия. Потерять то, что мы строили двенадцать лет.
— Ты уже это потерял, — отвечаю я жёстко. — В тот день, когда заявил мне о разводе при гостях.
— Не всё.
— Что не всё?
— Твою любовь.
Я молчу. Потому что он прав, проклятый. Потому что, несмотря на всю ненависть, всю боль, всю войну между нами — люблю. До сих пор. И ненавижу себя за это.
— Моя любовь тебе нужна? — спрашиваю я холодно. — Или тебе нужна просто жена, которая будет варить борщи и не задавать лишних вопросов?
— Нужна ты. Настоящая. Со всеми твоими бунтами, истериками и художественными заскоками.
— Издеваешься?
— Никогда не был серьёзнее.
Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. В горле пересохло. А в мозгу творится полная каша — одна половина кричит "не верь ему", другая шепчет "а вдруг на этот раз всё будет по-другому".
— Руслан, — говорю я медленно, — ты понимаешь, что мы уже четыре месяца пытаемся друг друга уничтожить? Что между нами столько дерьма, что его не разгрести и за год?
— Понимаю.
— Понимаешь, что я тебе не доверяю?
— Понимаю.
— Понимаешь, что Савелий от всего этого страдает?
— Понимаю, — его голос дрожит. — И именно поэтому прошу тебя... дай мне шанс всё исправить.
— Ты уже просил шанс. Двенадцать лет назад, когда мы расписывались.
— Тогда я был другим. Молодым, глупым. Думал, что любовь — это просто красивые слова и цветы по праздникам.
— А теперь что думаешь?
Он подходит ещё ближе. Так близко, что я чувствую запах его парфюма, смешанный с дымом сигарет и усталостью.
— Теперь я знаю, что любовь — это работа. Каждый день. Над собой, над отношениями. Это умение слышать, а не просто слушать. Это готовность признать, что ты не прав. Это...
— Красивые слова, — перебиваю я. — Только вот слов у тебя всегда хватало.
— Тогда не словами. Делами.
— Какими именно делами?
Руслан замирает, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на панику. Он не готов к прямому вопросу. Как всегда.
— Я... — начинает он. — Я готов на всё.
— На всё — это не ответ. Это пустая фраза.
— Тогда спрашивай конкретно.
— Готов рассказать мне обо всех своих финансовых махинациях?
— Да.
— Готов отдать мне половину всего имущества без судебных разбирательств?
— Да.
— Готов переехать из этого дома, если я захочу остаться здесь одна?
Пауза. Долгая, тягучая пауза.
— Да, — говорит он, наконец.
— Готов отказаться от Виолетты окончательно и бесповоротно?
— Я уже отказался.
— Когда? — не верю я ни одному его слову.
— Позавчера. После того как ты сказала, что у тебя никого нет.
— Почему?
— Потому что понял: она мне не нужна. Никто мне не нужен, кроме тебя.
Хочется верить. Так хочется, что больно физически. Но страшно. Страшно опять наступить на те же грабли, опять поверить, опять ждать изменений, которые не придут.
— Руслан, — начинаю я осторожно, — а ты понимаешь, что значит "быть мужем"? Не добытчиком, не решалой всех проблем, а именно мужем?
— Нет, — отвечает он честно. — Не понимаю. Но хочу научиться.
— Это значит разговаривать со мной, а не отмалчиваться, когда что-то не так.
— Я попробую.
— Это значит замечать, когда мне плохо, и не говорить "да всё у тебя нормально".
