Завожу машину и выезжаю на улицу. Впереди — два месяца ада. Два месяца сбора доказательств, встреч с адвокатом, подготовки к суду. Два месяца, которые решат всю мою дальнейшую жизнь.
Но я справлюсь. Должна справиться.
Ради Ярика и Дарьянки. Ради себя. Ради того, чтобы доказать Родиону: я не сломаюсь. Не сдамся.
Доезжаю до дома на автопилоте. Паркуюсь у крыльца, глушу двигатель и сижу несколько минут, просто глядя в лобовое стекло. Нужно взять себя в руки. Никто не должны видеть меня такой — разбитой, напуганной, на грани срыва.
Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.
Смотрю на себя в зеркало заднего вида. Глаза красные, под ними тени, губы бескровные. Господи, я выгляжу ужасно. Достаю из сумочки косметичку, наспех подправляю тушь, припудриваю лицо. Лучше. Не намного, но лучше.
Выхожу из машины, иду к дому. Вставляю ключ в замок, открываю дверь. Надо всё обдумать.
Вечером, когда дети уснули, приезжает Екатерина. Как и обещала, с бутылкой красного вина. Мы садимся на кухне, наливаем по бокалу.
— Ну, рассказывай, — Екатерина смотрит на меня серьёзно. — Что конкретно сказал Данила?
Я делаю большой глоток вина, чувствуя, как алкоголь обжигает горло.
— Он сказал, что моя ситуация дерьмовая. Что Родион имеет все шансы выиграть. Но если я буду бороться, грязно и жёстко, то у меня тоже есть шанс.
— Грязно и жёстко, — повторяет Екатерина, кивая. — То есть нужно собрать компромат на Родиона и эту его Оксану?
— Да. Показать, что он — холодный манипулятор, который десять лет вынашивал план мести. Что он психологически нестабилен. А Оксана — разрушительница семьи с сомнительной репутацией.
Екатерина молчит, вращая бокал в руках.
— Жанка, — говорит она, наконец. — Ты понимаешь, что это означает? Ты будешь публично поливать грязью отца своих детей. Это... это серьёзно.
— Я знаю, — шепчу я. — Но что мне ещё делать? Сдаться? Отдать ему детей и смириться?
— Нет, конечно, нет, — быстро говорит Екатерина. — Просто... я хочу, чтобы ты была готова к последствиям. Родион ответит. Он будет бить больно. И дети... дети всё это увидят. Услышат.
Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли.
— Я знаю. Но выбора нет. Данила прав — либо я буду бороться, либо потеряю детей.
— Тогда давай составим план, — Екатерина достаёт из сумки блокнот и ручку. — Что конкретно нужно сделать?
Мы сидим до полуночи, обсуждая детали. Список свидетелей. Возможные доказательства холодности Родиона. Способы дискредитировать Оксану. Екатерина записывает всё методично, задаёт вопросы, предлагает идеи.
— Я могу выступить свидетелем, — говорит она. — Расскажу, как ты растила детей. Как переживала за них. Как совмещала работу и материнство.
— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Катя, спасибо. Без тебя я бы не справилась.
— Справишься, — твёрдо говорит она. — Потому что ты сильная. Сильнее, чем думаешь.
Но я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя разбитой, испуганной, загнанной в угол.
Мы заканчиваем около часа ночи, Екатерина остаётся в гостевой. А я ложусь в свою постель, но сон не идёт. Лежу, глядя в потолок, прокручивая в голове сегодняшние разговоры.
Думаю о Родионе, что он скажет? Как будет вести себя? Холодно и отстранённо, как обычно? Или покажет хоть каплю эмоций?
Господи, я даже не знаю, чего хочу. Чтобы он был холодным? Или чтобы показал, что ему не всё равно?
Засыпаю под утро, и мне снятся кошмары. Родион забирает детей, а я стою и смотрю, не в силах пошевелиться. Ярик плачет, Дашка кричит «Мама!», но я ничего не могу сделать. Просто стою и смотрю.
Просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится. За окном рассвет. Пять утра. Дети ещё спят.
Встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Нужно привести мысли в порядок.
День тянется мучительно медленно. Я пытаюсь работать, но не могу сосредоточиться. Открываю чертежи, смотрю на линии, цифры, но ничего не понимаю. Мозг занят только одним — предстоящей подготовкой к суду.
В пять вечера собираюсь уходить с работы. Ксения заглядывает в мой кабинет.
— Жанна, ты в порядке? — спрашивает она, глядя на меня с беспокойством. — Ты выглядишь... уставшей.
— Всё нормально Ксюша, — отвечаю я, натягивая улыбку. — Просто много дел.
Она кивает, но не верит. Я это вижу. Но не спорит, просто желает удачи и уходит.
Еду домой. Дети уже там — их привезла мама, которую я опять попросила. Не могу больше оставлять их одних, учитывая всё, что происходит.
— Мама, папа скоро приедет? — спрашивает Ярик, когда я захожу в дом.
— Да, солнышко. Скоро.
— Он сказал, что мы пойдём на пруд, — щебечет Дарьянка. — кормить уток!
Я киваю, стараясь не показывать, как сжимается внутри всё от боли. Родион проведёт с ними время, будет весёлым и любящим отцом. А потом, скорее всего, придёт ко мне и будет обсуждать, как разделить их между нами.
Но больше никаких слёз. Никакой слабости. Никакого страха.
Родион хочет войны? Он её получит.
Я больше не жертва. Не просто виновная, которая покорно принимает наказание. Я боец. И я буду драться за своих детей до последнего вздоха.
Даже если придётся запачкать руки. Даже если придётся стать такой же жестокой, как он. Даже если придётся предать всё, во что я верила.
Выбора нет. Есть только война против его мести.
И я собираюсь выжить.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Я стою у окна гостиной и смотрю, как чёрный Рендж Ровер въезжает на нашу подъездную дорожку. Шины шуршат по мелкому гравию — звук такой обыденный, домашний, а мне от него хочется завыть. Потому что это означает только одно: Родион приехал забрать детей на выходные. А значит, сейчас начнётся.
Господи, как же я устала. Устала от этих еженедельных встреч, которые неизменно превращаются в бои без правил. Устала от его холодного взгляда, от этой ледяной вежливости, которая хуже любого крика. Устала от того, что каждый раз, когда я вижу его, моё сердце сжимается, а потом начинает колотиться, как бешеное.
— Мама, это папа? — Дарьяна выглядывает из-за моей спины, прижимается к моим ногам.
— Да, солнышко. Папа приехал за вами.
— А мы обязательно должны ехать? — В её голосе столько тревоги, что у меня комок встаёт в горле. — Может, останемся дома?
Я приседаю, обнимаю её за худенькие плечики. Пять лет, скоро шесть, а она уже чувствует это напряжение, эту войну между нами с Родионом. Какое право мы имели втягивать детей в наши разборки?
— Милая, папа скучает по вас. Вы же его любите, правда?
Она кивает, но в её серо-зелёных глазах читается что-то такое, что разрывает моё сердце. Страх. Непонимание. Тревога.
Звонок в дверь режет тишину. Я встаю, разглаживаю джинсы, одёргиваю свитер. Зачем, спрашивается? Для кого я прихорашиваюсь? Для человека, который разрушил мою жизнь? Который планировал месть годами, пока я готовила ему завтраки и рожала его детей?
Иду открывать. Каждый шаг даётся с трудом, будто я иду не к двери, а на эшафот.
Открываю.
Родион стоит на пороге, высокий, в чёрной кожаной куртке, руки в карманах джинсов. Короткая борода аккуратно подстрижена, на висках проседь серебрится в свете уличного фонаря. Красивый мужик, мать его за ногу. Мой муж. Бывший муж. Чёрт, я до сих пор не могу к этому привыкнуть.
— Привет, — бросает он сухо.
— Привет, — отвечаю я так же. — Дети почти готовы. Ярослав в комнате, собирает вещи.
Он кивает, проходит мимо меня в дом. Наш дом. Который теперь только мой, потому что он съехал на какую-то съёмную конуру, чтобы не видеть меня каждый день. Интересно, там же живёт эта его Оксана? Или он держит её в другом месте, чтобы дети не видели?
Мозг опять цепляется за мысли, от которых хочется орать.
— Ярослав! — кричу я вверх по лестнице. — Папа приехал!
— Иду! — доносится из детской.
Родион стоит посреди прихожей, оглядывается. Что он ищет? Доказательства того, что я плохая мать? Следы моего разгульного образа жизни? Хотелось бы, блин. Хотелось бы мне разгуляться, а не сидеть вечерами одной, рыдая в подушку и проклиная тот день, когда я сболтнула лишнего Татьяне одиннадцать лет назад.
— Как они? — спрашивает он, и в его голосе неожиданно проскальзывает что-то живое. Беспокойство. Или мне кажется?
— Нормально, — отвечаю я коротко. — Ярослав получил пятёрку по математике. Дарьяна научилась завязывать шнурки.
— Молодцы, — кивает он.
Повисает неловкое молчание. Мы стоим в двух метрах друг от друга, два чужих человека, у которых когда-то было всё: любовь, семья, будущее. А теперь? Теперь только это напряжённое молчание и куча невысказанных упрёков.
— Жанна, — начинает он, и что-то в его тоне заставляет меня напрячься. — Мне нужно с тобой поговорить.
— О чём? — Я скрещиваю руки на груди, защитный жест. Знаю, что выгляжу сейчас как загнанная в угол кошка, но ничего не могу с собой поделать.
— О детях.
— Что с ними не так?
— Ярослав звонил мне вчера. Сказал, что ты плакала. Опять.
Я чувствую, как щёки начинает жечь. Мать твою, Ярослав, зачем ты это сделал? Зачем рассказал отцу?
— У меня всё в порядке, — бросаю я резко. — Просто устала на работе.
— Не ври, — говорит он жёстко. — Ярослав сказал, что ты рыдала на кухне и говорила по телефону с Екатериной про адвокатов.
Вот дерьмо. Вот полное, абсолютное дерьмо.
— Родион, это не твоё дело.
— Ещё как моё! — Голос его повышается, и я вижу, как желваки играют на его скулах. — Это мои дети, Жанна! И если ты настраиваешь их против меня...
— Что?! — Я не верю своим ушам. — Я настраиваю их против тебя?! Да ты охренел совсем?!
— Не ругайся, — шипит он, кивая в сторону лестницы. — Дети услышат.
— Да пусть слышат! — Я уже не могу сдерживаться, злость бурлит во мне, как кипящая вода в чайнике. — Пусть услышат, какой их отец мудак! Который разрушил семью ради какой-то мести!
— Заткнись, — бросает он сквозь зубы, делая шаг ко мне.
— Не смей мне приказывать! Ты потерял это право, когда заявил о разводе!
— Я потерял это право?! — Он смеётся, но в этом смехе нет ничего весёлого. Только горечь и злость. — А ты не теряла права, когда разрушила мою жизнь одиннадцать лет назад?!
— Я не знала! Господи, сколько раз мне это повторять?! Я не знала, к чему приведёт мой разговор с Татьяной!
— Не знала, — передразнивает он. — Удобная позиция, Жанна. Очень удобная.
— А твоя позиция что, лучше? — Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но яростно моргаю, прогоняя их. Не дам ему увидеть меня плачущей. Ни за что. — Ты женился на мне, чтобы отомстить! Прожил со мной десять лет, родил двоих детей, каждый день смотрел мне в глаза и врал! Кто из нас тут больший мудак, а?
— Я не врал, — говорит он холодно. — Я просто ждал подходящего момента.
Господи, как же он умеет ранить. Каждое его слово — как удар ножом. Точный. Выверенный. Смертельный.
— Ты урод, — шепчу я, и голос предательски дрожит. — Законченный урод, Родион.
— Может быть, — соглашается он. — Но ты сама меня таким сделала.
— Мама? Папа?
Мы оба замираем. Оборачиваемся.
На лестнице стоит Ярослав, с рюкзаком за плечами. Его карие глаза широко распахнуты. Он смотрит на нас, и в его взгляде столько боли, что у меня перехватывает дыхание.
— Ярик, сынок... — начинаю я, но он перебивает меня.
— Вы опять ругаетесь, — говорит он тихо. Не спрашивает. Констатирует факт. — Вы всегда теперь ругаетесь.
— Милый, мы просто... — Я не знаю, что сказать. Как объяснить девятилетнему ребёнку, что его родители ненавидят друг друга? Что мама когда-то совершила ошибку, а папа решил за это отомстить, разрушив всё, что у них было?
— Мы обсуждали важные вопросы, — вмешивается Родион, и его голос звучит на удивление спокойно. — Взрослые дела, сын.
— Взрослые дела, — повторяет Ярослав, и в его голосе столько сарказма, что я невольно вздрагиваю. Девять лет, а уже говорит, как взрослый. Когда он успел так вырасти? — Взрослые дела, это когда мама плачет каждый вечер, а папа живёт в другом месте?
Мать твою. Мать твою за ногу.
— Ярослав... — Родион делает шаг к сыну, но тот отступает.
— Дарьяна боится, что вы разведётесь совсем, — продолжает мальчик, и его голос становится выше, срывается. — Она спрашивает меня каждый день, придёт ли папа когда-нибудь домой. А я не знаю, что ей ответить! Потому что вы мне ничего не говорите!
Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Господи, что мы наделали? Что мы сделали с нашими детьми?
— Милый, — я подхожу к Ярославу, опускаюсь перед ним на колени. Беру его лицо в ладони. — Мы с папой... у нас сложные отношения сейчас. Но это не значит, что мы вас не любим. Мы любим вас больше всего на свете.
— Тогда почему вы не можете перестать ругаться? — Его губы дрожат, и я вижу, как он их кусает. — Почему вы не можете быть нормальной семьёй?
Я не знаю, что ответить. Слова застревают в горле, и я могу только молча обнимать сына, прижимая его к себе.
— Потому что иногда взрослые совершают ошибки, — говорит Родион, и в его голосе звучит что-то новое. Усталость. Или сожаление? — И эти ошибки невозможно исправить, сынок.
Ярослав высвобождается из моих объятий, смотрит на отца.
— Значит, вы будете ругаться всегда?
Повисает тишина. Я смотрю на Родиона. Он смотрит на меня. И в этом взгляде — целая пропасть из боли, злости, невысказанных слов и разбитых надежд.
— Не знаю, — честно отвечает он, и это «не знаю» звучит как приговор.
Где-то наверху слышится тихий всхлип. Дарьяна. Она, видимо, тоже всё слышала.
Мать твою. Мать твою, мать твою, мать твою.
— Я схожу за Дарьяной, — бормочу я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Она, наверное, испугалась.
Поднимаюсь по лестнице, ноги ватные, голова гудит. Дохожу до детской, открываю дверь.
Дарьяна сидит на кровати, обхватив руками колени. Лицо мокрое от слёз, глаза красные. Она смотрит на меня, и в этом взгляде столько боли, что я чувствую, как моё сердце разрывается пополам.
— Мамочка, — всхлипывает она. — Почему вы с папой кричите друг на друга?
Я подхожу, сажусь рядом, обнимаю её. Она прижимается ко мне, маленькая, тёплая, доверчивая. И я думаю: какое право мы с Родионом имели разрушать её мир? Какое право?
— Прости, солнышко, — шепчу я ей в макушку. — Мы не хотели тебя расстраивать.
— Но вы всё равно расстроили, — говорит она с детской прямотой. — И Ярика тоже. Он вчера плакал ночью. Я слышала.
Господи. Господи Боже мой.
— Мы постараемся больше так не делать, — обещаю я, хотя знаю, что это ложь. Потому что каждая встреча с Родионом — это война. И я не знаю, как остановить эту войну, когда в ней нет победителей, только жертвы.
— Обещаешь? — Дарьяна смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах столько надежды, что хочется выть.
— Обещаю, — лгу я. — А теперь собирайся. Папа ждёт.
Она послушно слезает с кровати, берёт свой маленький розовый рюкзачок. Я помогаю ей застегнуть куртку, завязываю шапку. Обыденные материнские действия, которые я делала сотни раз. Но сейчас каждое движение даётся мне с трудом, будто я поднимаю неподъёмную тяжесть.
Но я справлюсь. Должна справиться.
Ради Ярика и Дарьянки. Ради себя. Ради того, чтобы доказать Родиону: я не сломаюсь. Не сдамся.
Доезжаю до дома на автопилоте. Паркуюсь у крыльца, глушу двигатель и сижу несколько минут, просто глядя в лобовое стекло. Нужно взять себя в руки. Никто не должны видеть меня такой — разбитой, напуганной, на грани срыва.
Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.
Смотрю на себя в зеркало заднего вида. Глаза красные, под ними тени, губы бескровные. Господи, я выгляжу ужасно. Достаю из сумочки косметичку, наспех подправляю тушь, припудриваю лицо. Лучше. Не намного, но лучше.
Выхожу из машины, иду к дому. Вставляю ключ в замок, открываю дверь. Надо всё обдумать.
Вечером, когда дети уснули, приезжает Екатерина. Как и обещала, с бутылкой красного вина. Мы садимся на кухне, наливаем по бокалу.
— Ну, рассказывай, — Екатерина смотрит на меня серьёзно. — Что конкретно сказал Данила?
Я делаю большой глоток вина, чувствуя, как алкоголь обжигает горло.
— Он сказал, что моя ситуация дерьмовая. Что Родион имеет все шансы выиграть. Но если я буду бороться, грязно и жёстко, то у меня тоже есть шанс.
— Грязно и жёстко, — повторяет Екатерина, кивая. — То есть нужно собрать компромат на Родиона и эту его Оксану?
— Да. Показать, что он — холодный манипулятор, который десять лет вынашивал план мести. Что он психологически нестабилен. А Оксана — разрушительница семьи с сомнительной репутацией.
Екатерина молчит, вращая бокал в руках.
— Жанка, — говорит она, наконец. — Ты понимаешь, что это означает? Ты будешь публично поливать грязью отца своих детей. Это... это серьёзно.
— Я знаю, — шепчу я. — Но что мне ещё делать? Сдаться? Отдать ему детей и смириться?
— Нет, конечно, нет, — быстро говорит Екатерина. — Просто... я хочу, чтобы ты была готова к последствиям. Родион ответит. Он будет бить больно. И дети... дети всё это увидят. Услышат.
Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли.
— Я знаю. Но выбора нет. Данила прав — либо я буду бороться, либо потеряю детей.
— Тогда давай составим план, — Екатерина достаёт из сумки блокнот и ручку. — Что конкретно нужно сделать?
Мы сидим до полуночи, обсуждая детали. Список свидетелей. Возможные доказательства холодности Родиона. Способы дискредитировать Оксану. Екатерина записывает всё методично, задаёт вопросы, предлагает идеи.
— Я могу выступить свидетелем, — говорит она. — Расскажу, как ты растила детей. Как переживала за них. Как совмещала работу и материнство.
— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Катя, спасибо. Без тебя я бы не справилась.
— Справишься, — твёрдо говорит она. — Потому что ты сильная. Сильнее, чем думаешь.
Но я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя разбитой, испуганной, загнанной в угол.
Мы заканчиваем около часа ночи, Екатерина остаётся в гостевой. А я ложусь в свою постель, но сон не идёт. Лежу, глядя в потолок, прокручивая в голове сегодняшние разговоры.
Думаю о Родионе, что он скажет? Как будет вести себя? Холодно и отстранённо, как обычно? Или покажет хоть каплю эмоций?
Господи, я даже не знаю, чего хочу. Чтобы он был холодным? Или чтобы показал, что ему не всё равно?
Засыпаю под утро, и мне снятся кошмары. Родион забирает детей, а я стою и смотрю, не в силах пошевелиться. Ярик плачет, Дашка кричит «Мама!», но я ничего не могу сделать. Просто стою и смотрю.
Просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится. За окном рассвет. Пять утра. Дети ещё спят.
Встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Нужно привести мысли в порядок.
День тянется мучительно медленно. Я пытаюсь работать, но не могу сосредоточиться. Открываю чертежи, смотрю на линии, цифры, но ничего не понимаю. Мозг занят только одним — предстоящей подготовкой к суду.
В пять вечера собираюсь уходить с работы. Ксения заглядывает в мой кабинет.
— Жанна, ты в порядке? — спрашивает она, глядя на меня с беспокойством. — Ты выглядишь... уставшей.
— Всё нормально Ксюша, — отвечаю я, натягивая улыбку. — Просто много дел.
Она кивает, но не верит. Я это вижу. Но не спорит, просто желает удачи и уходит.
Еду домой. Дети уже там — их привезла мама, которую я опять попросила. Не могу больше оставлять их одних, учитывая всё, что происходит.
— Мама, папа скоро приедет? — спрашивает Ярик, когда я захожу в дом.
— Да, солнышко. Скоро.
— Он сказал, что мы пойдём на пруд, — щебечет Дарьянка. — кормить уток!
Я киваю, стараясь не показывать, как сжимается внутри всё от боли. Родион проведёт с ними время, будет весёлым и любящим отцом. А потом, скорее всего, придёт ко мне и будет обсуждать, как разделить их между нами.
Но больше никаких слёз. Никакой слабости. Никакого страха.
Родион хочет войны? Он её получит.
Я больше не жертва. Не просто виновная, которая покорно принимает наказание. Я боец. И я буду драться за своих детей до последнего вздоха.
Даже если придётся запачкать руки. Даже если придётся стать такой же жестокой, как он. Даже если придётся предать всё, во что я верила.
Выбора нет. Есть только война против его мести.
И я собираюсь выжить.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Я стою у окна гостиной и смотрю, как чёрный Рендж Ровер въезжает на нашу подъездную дорожку. Шины шуршат по мелкому гравию — звук такой обыденный, домашний, а мне от него хочется завыть. Потому что это означает только одно: Родион приехал забрать детей на выходные. А значит, сейчас начнётся.
Господи, как же я устала. Устала от этих еженедельных встреч, которые неизменно превращаются в бои без правил. Устала от его холодного взгляда, от этой ледяной вежливости, которая хуже любого крика. Устала от того, что каждый раз, когда я вижу его, моё сердце сжимается, а потом начинает колотиться, как бешеное.
— Мама, это папа? — Дарьяна выглядывает из-за моей спины, прижимается к моим ногам.
— Да, солнышко. Папа приехал за вами.
— А мы обязательно должны ехать? — В её голосе столько тревоги, что у меня комок встаёт в горле. — Может, останемся дома?
Я приседаю, обнимаю её за худенькие плечики. Пять лет, скоро шесть, а она уже чувствует это напряжение, эту войну между нами с Родионом. Какое право мы имели втягивать детей в наши разборки?
— Милая, папа скучает по вас. Вы же его любите, правда?
Она кивает, но в её серо-зелёных глазах читается что-то такое, что разрывает моё сердце. Страх. Непонимание. Тревога.
Звонок в дверь режет тишину. Я встаю, разглаживаю джинсы, одёргиваю свитер. Зачем, спрашивается? Для кого я прихорашиваюсь? Для человека, который разрушил мою жизнь? Который планировал месть годами, пока я готовила ему завтраки и рожала его детей?
Иду открывать. Каждый шаг даётся с трудом, будто я иду не к двери, а на эшафот.
Открываю.
Родион стоит на пороге, высокий, в чёрной кожаной куртке, руки в карманах джинсов. Короткая борода аккуратно подстрижена, на висках проседь серебрится в свете уличного фонаря. Красивый мужик, мать его за ногу. Мой муж. Бывший муж. Чёрт, я до сих пор не могу к этому привыкнуть.
— Привет, — бросает он сухо.
— Привет, — отвечаю я так же. — Дети почти готовы. Ярослав в комнате, собирает вещи.
Он кивает, проходит мимо меня в дом. Наш дом. Который теперь только мой, потому что он съехал на какую-то съёмную конуру, чтобы не видеть меня каждый день. Интересно, там же живёт эта его Оксана? Или он держит её в другом месте, чтобы дети не видели?
Мозг опять цепляется за мысли, от которых хочется орать.
— Ярослав! — кричу я вверх по лестнице. — Папа приехал!
— Иду! — доносится из детской.
Родион стоит посреди прихожей, оглядывается. Что он ищет? Доказательства того, что я плохая мать? Следы моего разгульного образа жизни? Хотелось бы, блин. Хотелось бы мне разгуляться, а не сидеть вечерами одной, рыдая в подушку и проклиная тот день, когда я сболтнула лишнего Татьяне одиннадцать лет назад.
— Как они? — спрашивает он, и в его голосе неожиданно проскальзывает что-то живое. Беспокойство. Или мне кажется?
— Нормально, — отвечаю я коротко. — Ярослав получил пятёрку по математике. Дарьяна научилась завязывать шнурки.
— Молодцы, — кивает он.
Повисает неловкое молчание. Мы стоим в двух метрах друг от друга, два чужих человека, у которых когда-то было всё: любовь, семья, будущее. А теперь? Теперь только это напряжённое молчание и куча невысказанных упрёков.
— Жанна, — начинает он, и что-то в его тоне заставляет меня напрячься. — Мне нужно с тобой поговорить.
— О чём? — Я скрещиваю руки на груди, защитный жест. Знаю, что выгляжу сейчас как загнанная в угол кошка, но ничего не могу с собой поделать.
— О детях.
— Что с ними не так?
— Ярослав звонил мне вчера. Сказал, что ты плакала. Опять.
Я чувствую, как щёки начинает жечь. Мать твою, Ярослав, зачем ты это сделал? Зачем рассказал отцу?
— У меня всё в порядке, — бросаю я резко. — Просто устала на работе.
— Не ври, — говорит он жёстко. — Ярослав сказал, что ты рыдала на кухне и говорила по телефону с Екатериной про адвокатов.
Вот дерьмо. Вот полное, абсолютное дерьмо.
— Родион, это не твоё дело.
— Ещё как моё! — Голос его повышается, и я вижу, как желваки играют на его скулах. — Это мои дети, Жанна! И если ты настраиваешь их против меня...
— Что?! — Я не верю своим ушам. — Я настраиваю их против тебя?! Да ты охренел совсем?!
— Не ругайся, — шипит он, кивая в сторону лестницы. — Дети услышат.
— Да пусть слышат! — Я уже не могу сдерживаться, злость бурлит во мне, как кипящая вода в чайнике. — Пусть услышат, какой их отец мудак! Который разрушил семью ради какой-то мести!
— Заткнись, — бросает он сквозь зубы, делая шаг ко мне.
— Не смей мне приказывать! Ты потерял это право, когда заявил о разводе!
— Я потерял это право?! — Он смеётся, но в этом смехе нет ничего весёлого. Только горечь и злость. — А ты не теряла права, когда разрушила мою жизнь одиннадцать лет назад?!
— Я не знала! Господи, сколько раз мне это повторять?! Я не знала, к чему приведёт мой разговор с Татьяной!
— Не знала, — передразнивает он. — Удобная позиция, Жанна. Очень удобная.
— А твоя позиция что, лучше? — Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но яростно моргаю, прогоняя их. Не дам ему увидеть меня плачущей. Ни за что. — Ты женился на мне, чтобы отомстить! Прожил со мной десять лет, родил двоих детей, каждый день смотрел мне в глаза и врал! Кто из нас тут больший мудак, а?
— Я не врал, — говорит он холодно. — Я просто ждал подходящего момента.
Господи, как же он умеет ранить. Каждое его слово — как удар ножом. Точный. Выверенный. Смертельный.
— Ты урод, — шепчу я, и голос предательски дрожит. — Законченный урод, Родион.
— Может быть, — соглашается он. — Но ты сама меня таким сделала.
— Мама? Папа?
Мы оба замираем. Оборачиваемся.
На лестнице стоит Ярослав, с рюкзаком за плечами. Его карие глаза широко распахнуты. Он смотрит на нас, и в его взгляде столько боли, что у меня перехватывает дыхание.
— Ярик, сынок... — начинаю я, но он перебивает меня.
— Вы опять ругаетесь, — говорит он тихо. Не спрашивает. Констатирует факт. — Вы всегда теперь ругаетесь.
— Милый, мы просто... — Я не знаю, что сказать. Как объяснить девятилетнему ребёнку, что его родители ненавидят друг друга? Что мама когда-то совершила ошибку, а папа решил за это отомстить, разрушив всё, что у них было?
— Мы обсуждали важные вопросы, — вмешивается Родион, и его голос звучит на удивление спокойно. — Взрослые дела, сын.
— Взрослые дела, — повторяет Ярослав, и в его голосе столько сарказма, что я невольно вздрагиваю. Девять лет, а уже говорит, как взрослый. Когда он успел так вырасти? — Взрослые дела, это когда мама плачет каждый вечер, а папа живёт в другом месте?
Мать твою. Мать твою за ногу.
— Ярослав... — Родион делает шаг к сыну, но тот отступает.
— Дарьяна боится, что вы разведётесь совсем, — продолжает мальчик, и его голос становится выше, срывается. — Она спрашивает меня каждый день, придёт ли папа когда-нибудь домой. А я не знаю, что ей ответить! Потому что вы мне ничего не говорите!
Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Господи, что мы наделали? Что мы сделали с нашими детьми?
— Милый, — я подхожу к Ярославу, опускаюсь перед ним на колени. Беру его лицо в ладони. — Мы с папой... у нас сложные отношения сейчас. Но это не значит, что мы вас не любим. Мы любим вас больше всего на свете.
— Тогда почему вы не можете перестать ругаться? — Его губы дрожат, и я вижу, как он их кусает. — Почему вы не можете быть нормальной семьёй?
Я не знаю, что ответить. Слова застревают в горле, и я могу только молча обнимать сына, прижимая его к себе.
— Потому что иногда взрослые совершают ошибки, — говорит Родион, и в его голосе звучит что-то новое. Усталость. Или сожаление? — И эти ошибки невозможно исправить, сынок.
Ярослав высвобождается из моих объятий, смотрит на отца.
— Значит, вы будете ругаться всегда?
Повисает тишина. Я смотрю на Родиона. Он смотрит на меня. И в этом взгляде — целая пропасть из боли, злости, невысказанных слов и разбитых надежд.
— Не знаю, — честно отвечает он, и это «не знаю» звучит как приговор.
Где-то наверху слышится тихий всхлип. Дарьяна. Она, видимо, тоже всё слышала.
Мать твою. Мать твою, мать твою, мать твою.
— Я схожу за Дарьяной, — бормочу я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Она, наверное, испугалась.
Поднимаюсь по лестнице, ноги ватные, голова гудит. Дохожу до детской, открываю дверь.
Дарьяна сидит на кровати, обхватив руками колени. Лицо мокрое от слёз, глаза красные. Она смотрит на меня, и в этом взгляде столько боли, что я чувствую, как моё сердце разрывается пополам.
— Мамочка, — всхлипывает она. — Почему вы с папой кричите друг на друга?
Я подхожу, сажусь рядом, обнимаю её. Она прижимается ко мне, маленькая, тёплая, доверчивая. И я думаю: какое право мы с Родионом имели разрушать её мир? Какое право?
— Прости, солнышко, — шепчу я ей в макушку. — Мы не хотели тебя расстраивать.
— Но вы всё равно расстроили, — говорит она с детской прямотой. — И Ярика тоже. Он вчера плакал ночью. Я слышала.
Господи. Господи Боже мой.
— Мы постараемся больше так не делать, — обещаю я, хотя знаю, что это ложь. Потому что каждая встреча с Родионом — это война. И я не знаю, как остановить эту войну, когда в ней нет победителей, только жертвы.
— Обещаешь? — Дарьяна смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах столько надежды, что хочется выть.
— Обещаю, — лгу я. — А теперь собирайся. Папа ждёт.
Она послушно слезает с кровати, берёт свой маленький розовый рюкзачок. Я помогаю ей застегнуть куртку, завязываю шапку. Обыденные материнские действия, которые я делала сотни раз. Но сейчас каждое движение даётся мне с трудом, будто я поднимаю неподъёмную тяжесть.
