Мы спускаемся вниз. Родион и Ярослав стоят в прихожей, молчат. Атмосфера напряжённая, словно перед грозой.
— Ну что, поехали? — Родион смотрит на детей, и его лицо смягчается. Вот оно, единственное, что у нас ещё осталось общего. Любовь к нашим детям. — У меня для вас сюрприз. Мы пойдём в кино, а потом в пиццерию.
— Ура! — Дарьяна оживляется, хлопает в ладоши. Дети такие. Им достаточно обещания пиццы, чтобы забыть обо всём плохом. Хотя бы на время.
Ярослав молчит, смотрит на меня.
— Всё будет хорошо, — говорю я ему тихо. — Иди с папой. Развлекайтесь.
Он кивает, но я вижу в его глазах сомнение. Он больше не верит, что всё будет хорошо. И это моя вина. Наша с Родионом вина.
— Я привезу их после завтра к обеду, — говорит Родион, открывая дверь.
— Хорошо.
Они выходят. Дарьяна машет мне рукой, Ярослав оборачивается. Родион не смотрит на меня. Дверь закрывается с глухим стуком, и я остаюсь одна в опустевшем доме.
Тишина давит на уши. Я стою посреди прихожей и не знаю, что делать. Куда идти. О чём думать.
А потом меня накрывает. Просто накрывает волной такого отчаяния, такой боли, что я сползаю по стене на пол, обхватываю голову руками и начинаю рыдать. Громко, некрасиво, захлёбываясь слезами и соплями.
Что я наделала? Господи, что я наделала со своей семьёй?
Одиннадцать лет назад я просто поболтала с подругой. Поделилась информацией, которую случайно узнала на работе. Не подумала о последствиях. Не представляла, к чему это приведёт.
А теперь? Теперь разрушенная семья, травмированные дети, и мужчина, который ненавидит меня так сильно, что готов уничтожить всё, что мы построили вместе, лишь бы отомстить.
Я рыдаю, и слёзы текут по щекам, капают на пол, на руки. Господи, как же больно. Как же чертовски больно осознавать, что ты сама виновата в том, что твоя жизнь разваливается на куски.
Не знаю, сколько я так просидела. Может, час. Может, всего несколько минут. Время потеряло смысл.
Телефон звонит, вырывая меня из оцепенения. Я вытираю лицо рукавом свитера, достаю трубку из кармана джинсов. Екатерина.
Конечно. Кто же ещё?
— Алло, — хрипло отвечаю я.
— Жанна? Господи, что случилось? — Голос подруги полон тревоги. — Ты плачешь?
— Родион... Он забрал детей. Мы... Мы опять поругались. — Голос срывается, и я снова начинаю всхлипывать. — Катя, дети всё слышали. Ярослав... Он спросил, почему мы не можем перестать ругаться. А я не знала, что ответить.
— Вот сволочь, — шипит Екатерина. — Вот законченная сволочь, этот твой Родион. Опять довёл тебя до слёз?
— Катя, мы оба виноваты, — всхлипываю я. — Я не должна была говорить с ним в таком тоне. Но он... Господи, он обвинил меня в том, что я настраиваю детей против него!
— Что?! Да как он смеет?!
— Ярослав рассказал ему, что я плакала. Когда говорила с тобой по телефону про адвокатов. И теперь Родион думает, что я использую детей в наших разборках.
— Жанна, это он использует детей, — говорит Екатерина жёстко. — Это он разрушил вашу семью. Это он устроил эту чёртову месть. А ты... Ты просто пытаешься выжить.
— Но дети страдают, — шепчу я. — Катя, они так страдают. Дарьяна плакала. Ярослав... Ярослав сказал, что не знает, как ей объяснить, вернётся ли папа когда-нибудь домой. Ему всего девять лет, мать твою! Девять лет, а он уже несёт на себе весь этот груз!
Я слышу, как Екатерина тяжело выдыхает на том конце провода.
— Слушай меня внимательно, — говорит она твёрдо. — То, что происходит с детьми — это не только твоя вина. Это и вина Родиона в той же степени. Он мог выбрать другой путь. Мог простить тебя. Мог попытаться сохранить семью. Но вместо этого он решил мстить. И дети расплачиваются за его выбор.
— Но ведь это же я дала ему повод, — возражаю я. — Если бы я не сболтнула тогда Татьяне...
— Жанна, прекрати! — Екатерина повышает голос, и я замолкаю. — Прекрати винить себя во всём! Да, ты совершила ошибку. Одиннадцать лет назад. Когда тебе было двадцать четыре года, и ты понятия не имела о последствиях. Но это не даёт Родиону права рушить жизни детей!
Я молчу и слушаю. А где-то в глубине души я понимаю, что подруга права. Но принять это... Принять, что я не одна виновата в этом кошмаре... Это так сложно.
— Что мне делать? — шепчу я. — Катя, я больше не могу. Эти еженедельные встречи, эти скандалы... Дети не выдержат. Они уже не выдерживают.
— Тогда заканчивай это, — говорит Екатерина решительно. — Поговори с Данилой. Пусть ускорит процесс. Чем быстрее вы разойдётесь официально, чем быстрее установите чёткие правила по детям, тем лучше для всех.
— Но суд... Данила сказал, что нам нужно два месяца на подготовку...
— И что? Будешь ждать эти два месяца, пока дети окончательно не сломаются? — В голосе Екатерины нет жалости. Только суровая правда. — Жанна, ты мать. Ты должна защитить своих детей. Даже от самой себя. Даже от их отца.
Я закрываю глаза, прислоняюсь головой к стене. Защитить детей. Даже от себя. Даже от Родиона.
— Ты права, — говорю я тихо. — Катя, ты права. Мне нужно это закончить. Как можно быстрее.
— Вот и умница, — подруга выдыхает с облегчением. — Позвони Даниле прямо сейчас. Скажи, что хочешь ускорить процесс. Пусть подаёт документы как можно скорее.
— Хорошо. Я позвоню.
— И Жанна? — Голос Екатерины становится мягче. — Всё будет хорошо. Не сейчас. Не завтра. Но будет. Ты справишься. Ты сильная.
— Не чувствую я себя сильной, — признаюсь я.
— Потому что сейчас ты на дне, — говорит она. — Но со дна можно только подняться. Запомни это.
Мы прощаемся, и я остаюсь сидеть на полу, уставившись в пустоту. Екатерина права. Конечно, она права. Мне нужно заканчивать эту войну. Пока она не разрушила детей окончательно.
Я встаю, иду на кухню. Наливаю себе воды, пью большими глотками. Смотрю в окно, на тёмную улицу. Где-то там, в этом городе, Родион везёт наших детей в кино. Развлекает их, покупает попкорн и пиццу, изображает заботливого отца.
А я сижу здесь, в этом пустом доме, и понимаю: всё, что мы построили, разрушено. Наш брак, наша любовь, наша семья. Всё превратилось в руины.
Но дети... Дети не должны страдать за наши ошибки.
Я достаю телефон, нахожу номер моего адвоката Данилы Абрамова. Жёсткий, циничный, но профессиональный. Именно такой мне и поможет.
Набираю номер. Гудки. Раз. Два. Три.
— Жанна? — Голос Данилы звучит удивлённо. — Что-то случилось?
— Данила, мне нужно ускорить процесс, — говорю я без предисловий. — Как быстро вы можете подать на развод официально?
Пауза.
— Документы можно подать на следующей неделе, — отвечает он осторожно. — Но вы же сами просили подождать, собрать больше информации...
— Мне плевать на информацию, — перебиваю я его. — Мне плевать на компромат, на стратегию, на всё. Мои дети страдают, Данила. Каждый день. Каждую встречу с Родионом. Я не могу больше этого переносить.
— Жанна, послушайте, — говорит он уже серьёзнее. — Я понимаю ваши чувства. Но если мы поторопимся, Родион может получить преимущество. Он готовился к этому годами. У него есть план. А у нас...
— У нас есть правда, — говорю я твёрдо. — У нас есть факты. Данила, я готова к любому исходу. Я готова потерять дом, деньги, всё что угодно. Но я не готова потерять детей. И не готова смотреть, как они ломаются из-за нашей войны.
Ещё одна пауза. Слышу, как Данила что-то записывает.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Я посмотрю, что можно сделать. Готовьтесь к тому, что Родион ответит быстро и жёстко. Он не будет вас щадить.
— Пусть, — отвечаю я. — Я уже не жду от него пощады.
Мы обсуждаем детали ещё минут десять, потом прощаемся. Я кладу телефон на стол, смотрю на него. Всё. Решение принято. Больше пути назад нет.
Иду в гостиную, опускаюсь на диван. Дом такой тихий без детей. Пустой. Мёртвый. Раньше здесь всегда был шум: детский смех, топот ног, музыка, разговоры. А теперь только эта давящая тишина.
Я закрываю глаза, пытаюсь успокоить дыхание. Думаю о Ярославе, о его вопросе: «Почему вы не можете быть нормальной семьёй?» Думаю о Дарьяне, которая плачет по ночам и спрашивает старшего брата, вернётся ли папа домой.
И я понимаю: что бы ни случилось в суде, какое бы решение ни вынес судья, дети уже травмированы. Мы с Родионом уже нанесли им раны, которые будут болеть годами. А может и всю жизнь.
И это моя вина так же, как и его.
Я могла остановиться. Могла не устраивать скандалов на пороге, когда дети могут услышать. Могла держать себя в руках, не срываться на крик каждый раз, когда вижу его холодное лицо.
Но я не сдерживалась. Потому что боль и злость сильнее меня. Потому что каждый раз, глядя на Родиона, я вижу не отца своих детей, а человека, который разрушил мою жизнь. Который обманывал меня десять лет, планируя месть.
Господи, как же я устала от этой боли.
Я встаю и иду наверх, в спальню Ярослава. Открываю дверь, включаю свет. Комната аккуратная — он всегда был таким, собранным и ответственным не по годам. На столе учебники, тетради. На стене — плакат с хоккеистами. На полке — его любимые машинки, которые он уже не трогает, но и выбросить не может.
Подхожу к кровати, сажусь. Беру в руки его подушку, прижимаю к груди. Чувствую запах детского шампуня и чего-то ещё — того особенного запаха, который есть только у твоих детей.
Слёзы снова текут по щекам, но я не вытираю их. Пусть текут. Пусть.
— Прости меня, солнышко, — шепчу я подушке. — Прости, что не смогла защитить тебя. Что втянула в эту войну. Ты не заслуживал этого. Ни ты, ни Дарьяна.
Сижу так, обнимая подушку, и думаю о том, что будет дальше. Суд. Разбирательства. Дележ имущества и, самое страшное, решение о том, с кем останутся дети.
Данила предупреждал: Родион будет бороться за них. У него есть деньги, связи, план. Он готовился к этому годами. А я? Я просто жила. Работала, растила детей, любила мужа, который меня ненавидел.
Какие у меня шансы против такого противника?
Но потом я думаю о Ярославе. О том, как он смотрел на нас сегодня — с болью и непониманием. О Дарьяне, которая плачет по ночам. И понимаю: у меня нет выбора. Я должна бороться. Не за себя. За них.
Телефон вибрирует в кармане. Я достаю его и смотрю на экран. Сообщение от Родиона.
«Дети в кино. Всё нормально. Не звони».
Короткое. Сухое. Без эмоций. Типичный Родион последних месяцев.
Я смотрю на это сообщение и чувствую, как внутри меня что-то переворачивается. Злость. Нет, не злость. Ярость.
«Не звони». Как будто я какая-то назойливая бывшая, от которой он хочет избавиться. Как будто не я родила наших детей, не я вставала к ним по ночам, когда они болели, не я водила их в садик, школу, на кружки.
Пальцы сами набирают ответ: «Это мои дети тоже. Я позвоню, когда захочу».
Отправляю. Жду. Через минуту приходит ответ.
«Не порть им вечер своими истериками».
Вот сволочь. Да он просто законченная сволочь.
«Я не устраиваю истерик. В отличие от тебя, я думаю о детях».
«Ты думаешь только о себе. Как всегда».
Я чувствую, как руки начинают дрожать. Набираю ответ, стираю. Набираю снова.
«Ты хочешь войны, Родион? Получишь. Данила скоро подаст документы на развод. Готовься».
Отправляю, прежде чем успеваю передумать.
Три точки внизу экрана — он печатает ответ. Исчезают. Появляются снова. Исчезают.
Наконец приходит сообщение.
«Отлично. Я тоже устал от этого цирка. Увидимся в суде».
И всё. Больше ничего. Как будто мы обсуждали не развод, не разрушение семьи, а какую-то деловую встречу.
Я смотрю на экран телефона, и вдруг меня накрывает такая усталость, что хочется просто лечь и никогда не вставать. Я так устала от борьбы. От боли. От этого бесконечного круговорота обид и злости.
Встаю с кровати, выхожу из комнаты Ярослава. Иду в ванную, смываю остатки туши, которая размазалась по лицу. Смотрю на своё отражение в зеркале.
Красные глаза. Бледное лицо. Волосы растрепались. Выгляжу я сейчас как полное дерьмо. Как женщина, которая проиграла войну.
Но я не проиграла. Ещё нет.
Умываюсь холодной водой, вытираю лицо полотенцем. Расчёсываю волосы. Смотрю на себя снова — уже лучше. Не идеально, но лучше.
— Ты справишься, — говорю я своему отражению. — Ты должна справиться. Ради них.
Иду вниз, на кухню. Открываю холодильник — там остатки вчерашнего ужина, овощи, сыр. Готовить ничего не хочется. Да и для кого? Дети у Родиона, я одна.
Достаю сыр, режу кусочек, беру крекеры. Это будет мой ужин. Жалкий, как и вся моя жизнь сейчас.
— Нет, — говорю я вслух. — Нет, я не плохая мать. Я просто... человек. Который совершает ошибки. Как и все.
Голос звучит неуверенно даже для моих собственных ушей.
Съедаю сыр, иду в гостиную. Включаю телевизор — там какое-то шоу, люди смеются, аплодируют. Мне наплевать. Просто нужен фоновый шум, чтобы не сойти с ума от тишины.
Сажусь на диван, обхватываю руками колени. Смотрю в экран, но не вижу ничего. В голове крутятся мысли, одна страшнее другой.
Что, если суд решит, что Родион — лучший родитель?
Что, если детей у меня заберут?
Что, если Ярослав и Дарьяна возненавидят меня за то, что я разрушила семью?
— Хватит, — шепчу я себе. — Хватит себя накручивать.
Но мысли не останавливаются. Они крутятся и крутятся, как карусель кошмаров.
Время тянется мучительно медленно. Девять вечера. Десять. Одиннадцать. Дети, наверное, уже спят у Родиона на съёмной квартире. Интересно, он читает им на ночь? Целует перед сном? Или просто укладывает и уходит, как всегда?
В полночь я всё-таки не выдерживаю. Набираю номер Родиона. Гудки. Раз. Два. Три. Сбрасывает.
Набираю снова. Опять сбрасывает.
На третий раз он берёт трубку.
— Что тебе нужно, Жанна? — Голос усталый, раздражённый. — Я же сказал, не звони.
— Как дети? — спрашиваю я, стараясь держать голос ровным. — Они спят?
— Да, спят. Всё нормально. Можешь не беспокоиться.
— Родион, я... — Я не знаю, что хочу сказать. Извиниться за сегодняшний скандал? Попросить его остановить эту войну? Сказать, что я всё ещё люблю его, несмотря ни на что?
— Что? — спрашивает он жёстко, когда я молчу слишком долго.
— Мы не можем так больше, — говорю я, наконец. — Родион, дети не выдержат. Ты же видел сегодня Ярослава. Слышал, что он сказал.
— И что ты предлагаешь? — В его голосе слышится усмешка. — Забыть всё и вернуться к счастливой семейной жизни?
— Нет, — отвечаю я тихо. — Я предлагаю закончить это. Быстро. Цивилизованно. Ради детей.
Пауза. Долгая. Я слышу, как он дышит на том конце провода.
— Цивилизованно, — повторяет он, наконец. — Жанна, между нами ничего не может быть цивилизованно. Слишком много боли. Слишком много ненависти.
— Тогда ради детей, — настаиваю я. — Родион, пожалуйста. Давай хотя бы попробуем не уничтожать друг друга при них.
Ещё одна пауза.
— Я подумаю, — говорит он, наконец. — Спокойной ночи, Жанна.
И вешает трубку.
Я смотрю на телефон в руке. «Я подумаю». Это ни «да», но и ни «нет». Хоть что-то. Маленькая, крошечная надежда на то, что мы сможем закончить эту войну, не уничтожив при этом наших детей.
Ложусь на диван, закрываю глаза. Послезавтра дети вернутся. Я обниму их, поцелую, скажу, как сильно я их люблю. Буду изображать, что всё хорошо, что мама справляется.
А когда Данила подаст документы на развод, начнётся настоящая война. В зале суда. С адвокатами, свидетелями, доказательствами.
Но я буду бороться. За Ярослава и Дарьяну. За их право расти счастливыми, не разрываясь между двумя родителями, которые ненавидят друг друга.
— Ну что, поехали? — Родион смотрит на детей, и его лицо смягчается. Вот оно, единственное, что у нас ещё осталось общего. Любовь к нашим детям. — У меня для вас сюрприз. Мы пойдём в кино, а потом в пиццерию.
— Ура! — Дарьяна оживляется, хлопает в ладоши. Дети такие. Им достаточно обещания пиццы, чтобы забыть обо всём плохом. Хотя бы на время.
Ярослав молчит, смотрит на меня.
— Всё будет хорошо, — говорю я ему тихо. — Иди с папой. Развлекайтесь.
Он кивает, но я вижу в его глазах сомнение. Он больше не верит, что всё будет хорошо. И это моя вина. Наша с Родионом вина.
— Я привезу их после завтра к обеду, — говорит Родион, открывая дверь.
— Хорошо.
Они выходят. Дарьяна машет мне рукой, Ярослав оборачивается. Родион не смотрит на меня. Дверь закрывается с глухим стуком, и я остаюсь одна в опустевшем доме.
Тишина давит на уши. Я стою посреди прихожей и не знаю, что делать. Куда идти. О чём думать.
А потом меня накрывает. Просто накрывает волной такого отчаяния, такой боли, что я сползаю по стене на пол, обхватываю голову руками и начинаю рыдать. Громко, некрасиво, захлёбываясь слезами и соплями.
Что я наделала? Господи, что я наделала со своей семьёй?
Одиннадцать лет назад я просто поболтала с подругой. Поделилась информацией, которую случайно узнала на работе. Не подумала о последствиях. Не представляла, к чему это приведёт.
А теперь? Теперь разрушенная семья, травмированные дети, и мужчина, который ненавидит меня так сильно, что готов уничтожить всё, что мы построили вместе, лишь бы отомстить.
Я рыдаю, и слёзы текут по щекам, капают на пол, на руки. Господи, как же больно. Как же чертовски больно осознавать, что ты сама виновата в том, что твоя жизнь разваливается на куски.
Не знаю, сколько я так просидела. Может, час. Может, всего несколько минут. Время потеряло смысл.
Телефон звонит, вырывая меня из оцепенения. Я вытираю лицо рукавом свитера, достаю трубку из кармана джинсов. Екатерина.
Конечно. Кто же ещё?
— Алло, — хрипло отвечаю я.
— Жанна? Господи, что случилось? — Голос подруги полон тревоги. — Ты плачешь?
— Родион... Он забрал детей. Мы... Мы опять поругались. — Голос срывается, и я снова начинаю всхлипывать. — Катя, дети всё слышали. Ярослав... Он спросил, почему мы не можем перестать ругаться. А я не знала, что ответить.
— Вот сволочь, — шипит Екатерина. — Вот законченная сволочь, этот твой Родион. Опять довёл тебя до слёз?
— Катя, мы оба виноваты, — всхлипываю я. — Я не должна была говорить с ним в таком тоне. Но он... Господи, он обвинил меня в том, что я настраиваю детей против него!
— Что?! Да как он смеет?!
— Ярослав рассказал ему, что я плакала. Когда говорила с тобой по телефону про адвокатов. И теперь Родион думает, что я использую детей в наших разборках.
— Жанна, это он использует детей, — говорит Екатерина жёстко. — Это он разрушил вашу семью. Это он устроил эту чёртову месть. А ты... Ты просто пытаешься выжить.
— Но дети страдают, — шепчу я. — Катя, они так страдают. Дарьяна плакала. Ярослав... Ярослав сказал, что не знает, как ей объяснить, вернётся ли папа когда-нибудь домой. Ему всего девять лет, мать твою! Девять лет, а он уже несёт на себе весь этот груз!
Я слышу, как Екатерина тяжело выдыхает на том конце провода.
— Слушай меня внимательно, — говорит она твёрдо. — То, что происходит с детьми — это не только твоя вина. Это и вина Родиона в той же степени. Он мог выбрать другой путь. Мог простить тебя. Мог попытаться сохранить семью. Но вместо этого он решил мстить. И дети расплачиваются за его выбор.
— Но ведь это же я дала ему повод, — возражаю я. — Если бы я не сболтнула тогда Татьяне...
— Жанна, прекрати! — Екатерина повышает голос, и я замолкаю. — Прекрати винить себя во всём! Да, ты совершила ошибку. Одиннадцать лет назад. Когда тебе было двадцать четыре года, и ты понятия не имела о последствиях. Но это не даёт Родиону права рушить жизни детей!
Я молчу и слушаю. А где-то в глубине души я понимаю, что подруга права. Но принять это... Принять, что я не одна виновата в этом кошмаре... Это так сложно.
— Что мне делать? — шепчу я. — Катя, я больше не могу. Эти еженедельные встречи, эти скандалы... Дети не выдержат. Они уже не выдерживают.
— Тогда заканчивай это, — говорит Екатерина решительно. — Поговори с Данилой. Пусть ускорит процесс. Чем быстрее вы разойдётесь официально, чем быстрее установите чёткие правила по детям, тем лучше для всех.
— Но суд... Данила сказал, что нам нужно два месяца на подготовку...
— И что? Будешь ждать эти два месяца, пока дети окончательно не сломаются? — В голосе Екатерины нет жалости. Только суровая правда. — Жанна, ты мать. Ты должна защитить своих детей. Даже от самой себя. Даже от их отца.
Я закрываю глаза, прислоняюсь головой к стене. Защитить детей. Даже от себя. Даже от Родиона.
— Ты права, — говорю я тихо. — Катя, ты права. Мне нужно это закончить. Как можно быстрее.
— Вот и умница, — подруга выдыхает с облегчением. — Позвони Даниле прямо сейчас. Скажи, что хочешь ускорить процесс. Пусть подаёт документы как можно скорее.
— Хорошо. Я позвоню.
— И Жанна? — Голос Екатерины становится мягче. — Всё будет хорошо. Не сейчас. Не завтра. Но будет. Ты справишься. Ты сильная.
— Не чувствую я себя сильной, — признаюсь я.
— Потому что сейчас ты на дне, — говорит она. — Но со дна можно только подняться. Запомни это.
Мы прощаемся, и я остаюсь сидеть на полу, уставившись в пустоту. Екатерина права. Конечно, она права. Мне нужно заканчивать эту войну. Пока она не разрушила детей окончательно.
Я встаю, иду на кухню. Наливаю себе воды, пью большими глотками. Смотрю в окно, на тёмную улицу. Где-то там, в этом городе, Родион везёт наших детей в кино. Развлекает их, покупает попкорн и пиццу, изображает заботливого отца.
А я сижу здесь, в этом пустом доме, и понимаю: всё, что мы построили, разрушено. Наш брак, наша любовь, наша семья. Всё превратилось в руины.
Но дети... Дети не должны страдать за наши ошибки.
Я достаю телефон, нахожу номер моего адвоката Данилы Абрамова. Жёсткий, циничный, но профессиональный. Именно такой мне и поможет.
Набираю номер. Гудки. Раз. Два. Три.
— Жанна? — Голос Данилы звучит удивлённо. — Что-то случилось?
— Данила, мне нужно ускорить процесс, — говорю я без предисловий. — Как быстро вы можете подать на развод официально?
Пауза.
— Документы можно подать на следующей неделе, — отвечает он осторожно. — Но вы же сами просили подождать, собрать больше информации...
— Мне плевать на информацию, — перебиваю я его. — Мне плевать на компромат, на стратегию, на всё. Мои дети страдают, Данила. Каждый день. Каждую встречу с Родионом. Я не могу больше этого переносить.
— Жанна, послушайте, — говорит он уже серьёзнее. — Я понимаю ваши чувства. Но если мы поторопимся, Родион может получить преимущество. Он готовился к этому годами. У него есть план. А у нас...
— У нас есть правда, — говорю я твёрдо. — У нас есть факты. Данила, я готова к любому исходу. Я готова потерять дом, деньги, всё что угодно. Но я не готова потерять детей. И не готова смотреть, как они ломаются из-за нашей войны.
Ещё одна пауза. Слышу, как Данила что-то записывает.
— Хорошо, — говорит он, наконец. — Я посмотрю, что можно сделать. Готовьтесь к тому, что Родион ответит быстро и жёстко. Он не будет вас щадить.
— Пусть, — отвечаю я. — Я уже не жду от него пощады.
Мы обсуждаем детали ещё минут десять, потом прощаемся. Я кладу телефон на стол, смотрю на него. Всё. Решение принято. Больше пути назад нет.
Иду в гостиную, опускаюсь на диван. Дом такой тихий без детей. Пустой. Мёртвый. Раньше здесь всегда был шум: детский смех, топот ног, музыка, разговоры. А теперь только эта давящая тишина.
Я закрываю глаза, пытаюсь успокоить дыхание. Думаю о Ярославе, о его вопросе: «Почему вы не можете быть нормальной семьёй?» Думаю о Дарьяне, которая плачет по ночам и спрашивает старшего брата, вернётся ли папа домой.
И я понимаю: что бы ни случилось в суде, какое бы решение ни вынес судья, дети уже травмированы. Мы с Родионом уже нанесли им раны, которые будут болеть годами. А может и всю жизнь.
И это моя вина так же, как и его.
Я могла остановиться. Могла не устраивать скандалов на пороге, когда дети могут услышать. Могла держать себя в руках, не срываться на крик каждый раз, когда вижу его холодное лицо.
Но я не сдерживалась. Потому что боль и злость сильнее меня. Потому что каждый раз, глядя на Родиона, я вижу не отца своих детей, а человека, который разрушил мою жизнь. Который обманывал меня десять лет, планируя месть.
Господи, как же я устала от этой боли.
Я встаю и иду наверх, в спальню Ярослава. Открываю дверь, включаю свет. Комната аккуратная — он всегда был таким, собранным и ответственным не по годам. На столе учебники, тетради. На стене — плакат с хоккеистами. На полке — его любимые машинки, которые он уже не трогает, но и выбросить не может.
Подхожу к кровати, сажусь. Беру в руки его подушку, прижимаю к груди. Чувствую запах детского шампуня и чего-то ещё — того особенного запаха, который есть только у твоих детей.
Слёзы снова текут по щекам, но я не вытираю их. Пусть текут. Пусть.
— Прости меня, солнышко, — шепчу я подушке. — Прости, что не смогла защитить тебя. Что втянула в эту войну. Ты не заслуживал этого. Ни ты, ни Дарьяна.
Сижу так, обнимая подушку, и думаю о том, что будет дальше. Суд. Разбирательства. Дележ имущества и, самое страшное, решение о том, с кем останутся дети.
Данила предупреждал: Родион будет бороться за них. У него есть деньги, связи, план. Он готовился к этому годами. А я? Я просто жила. Работала, растила детей, любила мужа, который меня ненавидел.
Какие у меня шансы против такого противника?
Но потом я думаю о Ярославе. О том, как он смотрел на нас сегодня — с болью и непониманием. О Дарьяне, которая плачет по ночам. И понимаю: у меня нет выбора. Я должна бороться. Не за себя. За них.
Телефон вибрирует в кармане. Я достаю его и смотрю на экран. Сообщение от Родиона.
«Дети в кино. Всё нормально. Не звони».
Короткое. Сухое. Без эмоций. Типичный Родион последних месяцев.
Я смотрю на это сообщение и чувствую, как внутри меня что-то переворачивается. Злость. Нет, не злость. Ярость.
«Не звони». Как будто я какая-то назойливая бывшая, от которой он хочет избавиться. Как будто не я родила наших детей, не я вставала к ним по ночам, когда они болели, не я водила их в садик, школу, на кружки.
Пальцы сами набирают ответ: «Это мои дети тоже. Я позвоню, когда захочу».
Отправляю. Жду. Через минуту приходит ответ.
«Не порть им вечер своими истериками».
Вот сволочь. Да он просто законченная сволочь.
«Я не устраиваю истерик. В отличие от тебя, я думаю о детях».
«Ты думаешь только о себе. Как всегда».
Я чувствую, как руки начинают дрожать. Набираю ответ, стираю. Набираю снова.
«Ты хочешь войны, Родион? Получишь. Данила скоро подаст документы на развод. Готовься».
Отправляю, прежде чем успеваю передумать.
Три точки внизу экрана — он печатает ответ. Исчезают. Появляются снова. Исчезают.
Наконец приходит сообщение.
«Отлично. Я тоже устал от этого цирка. Увидимся в суде».
И всё. Больше ничего. Как будто мы обсуждали не развод, не разрушение семьи, а какую-то деловую встречу.
Я смотрю на экран телефона, и вдруг меня накрывает такая усталость, что хочется просто лечь и никогда не вставать. Я так устала от борьбы. От боли. От этого бесконечного круговорота обид и злости.
Встаю с кровати, выхожу из комнаты Ярослава. Иду в ванную, смываю остатки туши, которая размазалась по лицу. Смотрю на своё отражение в зеркале.
Красные глаза. Бледное лицо. Волосы растрепались. Выгляжу я сейчас как полное дерьмо. Как женщина, которая проиграла войну.
Но я не проиграла. Ещё нет.
Умываюсь холодной водой, вытираю лицо полотенцем. Расчёсываю волосы. Смотрю на себя снова — уже лучше. Не идеально, но лучше.
— Ты справишься, — говорю я своему отражению. — Ты должна справиться. Ради них.
Иду вниз, на кухню. Открываю холодильник — там остатки вчерашнего ужина, овощи, сыр. Готовить ничего не хочется. Да и для кого? Дети у Родиона, я одна.
Достаю сыр, режу кусочек, беру крекеры. Это будет мой ужин. Жалкий, как и вся моя жизнь сейчас.
— Нет, — говорю я вслух. — Нет, я не плохая мать. Я просто... человек. Который совершает ошибки. Как и все.
Голос звучит неуверенно даже для моих собственных ушей.
Съедаю сыр, иду в гостиную. Включаю телевизор — там какое-то шоу, люди смеются, аплодируют. Мне наплевать. Просто нужен фоновый шум, чтобы не сойти с ума от тишины.
Сажусь на диван, обхватываю руками колени. Смотрю в экран, но не вижу ничего. В голове крутятся мысли, одна страшнее другой.
Что, если суд решит, что Родион — лучший родитель?
Что, если детей у меня заберут?
Что, если Ярослав и Дарьяна возненавидят меня за то, что я разрушила семью?
— Хватит, — шепчу я себе. — Хватит себя накручивать.
Но мысли не останавливаются. Они крутятся и крутятся, как карусель кошмаров.
Время тянется мучительно медленно. Девять вечера. Десять. Одиннадцать. Дети, наверное, уже спят у Родиона на съёмной квартире. Интересно, он читает им на ночь? Целует перед сном? Или просто укладывает и уходит, как всегда?
В полночь я всё-таки не выдерживаю. Набираю номер Родиона. Гудки. Раз. Два. Три. Сбрасывает.
Набираю снова. Опять сбрасывает.
На третий раз он берёт трубку.
— Что тебе нужно, Жанна? — Голос усталый, раздражённый. — Я же сказал, не звони.
— Как дети? — спрашиваю я, стараясь держать голос ровным. — Они спят?
— Да, спят. Всё нормально. Можешь не беспокоиться.
— Родион, я... — Я не знаю, что хочу сказать. Извиниться за сегодняшний скандал? Попросить его остановить эту войну? Сказать, что я всё ещё люблю его, несмотря ни на что?
— Что? — спрашивает он жёстко, когда я молчу слишком долго.
— Мы не можем так больше, — говорю я, наконец. — Родион, дети не выдержат. Ты же видел сегодня Ярослава. Слышал, что он сказал.
— И что ты предлагаешь? — В его голосе слышится усмешка. — Забыть всё и вернуться к счастливой семейной жизни?
— Нет, — отвечаю я тихо. — Я предлагаю закончить это. Быстро. Цивилизованно. Ради детей.
Пауза. Долгая. Я слышу, как он дышит на том конце провода.
— Цивилизованно, — повторяет он, наконец. — Жанна, между нами ничего не может быть цивилизованно. Слишком много боли. Слишком много ненависти.
— Тогда ради детей, — настаиваю я. — Родион, пожалуйста. Давай хотя бы попробуем не уничтожать друг друга при них.
Ещё одна пауза.
— Я подумаю, — говорит он, наконец. — Спокойной ночи, Жанна.
И вешает трубку.
Я смотрю на телефон в руке. «Я подумаю». Это ни «да», но и ни «нет». Хоть что-то. Маленькая, крошечная надежда на то, что мы сможем закончить эту войну, не уничтожив при этом наших детей.
Ложусь на диван, закрываю глаза. Послезавтра дети вернутся. Я обниму их, поцелую, скажу, как сильно я их люблю. Буду изображать, что всё хорошо, что мама справляется.
А когда Данила подаст документы на развод, начнётся настоящая война. В зале суда. С адвокатами, свидетелями, доказательствами.
Но я буду бороться. За Ярослава и Дарьяну. За их право расти счастливыми, не разрываясь между двумя родителями, которые ненавидят друг друга.
