Телефон вибрирует. Сообщение от Екатерины: «Не забудь завтра в 10. Данила не любит опозданий. И оденься строго — первое впечатление важно».
Я усмехаюсь. Даже в такой момент она думает о деталях. Вот за что я люблю её — за то, что она держит меня на плаву, когда я тону.
Отвечаю: «Буду. Спасибо за всё».
Она присылает смайлик с сердечком. Я убираю телефон и иду в душ. Горячая вода смывает напряжение дня, но не тревогу. Тревога осталась где-то глубоко внутри, комком в груди.
Лёжа в постели, я пытаюсь заснуть, но не получается. Мозг прокручивает разговор в кафе. Слова Гордея: «Он готовился месяцами». Слова Екатерины: «Это война».
Война. Я никогда не думала, что буду воевать с Родионом. Мы должны были быть командой. Семьёй.
Но я всё разрушила одиннадцать лет назад. И теперь расплачиваюсь.
Я засыпаю под утро, и мне снится Родион. Молодой, улыбающийся, такой, каким он был, когда мы только встретились. Он протягивает мне руку, и я беру её. Но его ладонь холодная, как лёд. Я пытаюсь отпустить, но не могу. Он тянет меня за собой, в темноту, и я кричу, но звука нет.
Просыпаюсь с колотящимся сердцем. За окном рассвет. Вторник. День встречи с адвокатом.
Начинается война.
Я встаю с постели, и ноги подкашиваются. Господи, как же мало я спала. Три часа? Четыре? Голова раскалывается, в глазах мутно, будто смотрю на мир через грязное стекло. Кошмар ещё цепляется за сознание липкими щупальцами — Родион тянет меня в темноту, его ледяная рука сжимает мою шею, и я кричу, но звука нет, только удушающая тишина.
Иду в душ, потому что нужно смыть это. Весь этот липкий страх, всю эту грязь, которая осела на коже за ночь. Включаю воду погорячее, почти обжигающую. Стою под струями и закрываю глаза. Вода барабанит по плечам, по спине, но не помогает. Страх никуда не уходит. Он внутри, под рёбрами, тяжёлым комком, который давит на лёгкие.
Сегодня я встречусь с адвокатом. Сегодня начнётся война.
Руки дрожат, когда я намыливаю волосы. Мозг пытается убежать от реальности, цепляется за мелочи — запах шампуня, скрип крана, шум воды. Всё что угодно, лишь бы не думать о том, что сегодня моя жизнь изменится окончательно.
Выхожу из душа, вытираюсь большим махровым полотенцем. Кожа красная от горячей воды, будто я пыталась содрать с себя старую жизнь. Может, так оно и есть.
Иду к шкафу. Екатерина велела одеться строго. Я достаю чёрный брючный костюм — тот самый, который надевала на важные деловые встречи. Белая блузка, отглаженная, безупречная. Минимум украшений — только обручальное кольцо. Я смотрю на него долго, слишком долго. Золотое, простое, с гравировкой внутри: «Р+Ж. Навсегда».
Навсегда.
Какая ирония. Какая чудовищная, издевательская ирония.
Всё таки снимаю кольцо, кладу на полку. Пальцы чувствуют себя голыми, неправильными. Десять лет я носила его, не снимая. Десять лет верила в это «навсегда».
А теперь оно лежит на полке, как напоминание о том, какой же я была наивной дурой.
Одеваюсь медленно, словно готовлюсь к похоронам. В каком-то смысле так оно и есть — хороню свою старую жизнь. Ту Жанну, которая верила в любовь, в семью, в счастливое будущее. Она умерла в тот момент, когда Родион сказал «я хочу развод».
Подхожу к зеркалу и замираю.
Мать твою. Кто эта женщина?
Передо мной стоит незнакомка. Бледное лицо, почти серое. Тёмные круги под глазами — такие, что никакой консилер не скроет. Волосы ещё влажные, прилипают к щекам. Губы бескровные, сжатые в тонкую линию. Только глаза живые — слишком живые, горящие лихорадочным блеском.
Это я? Правда, я?
Я достаю косметичку, пытаюсь замаскировать следы бессонной ночи. Консилер ложится пятнами, тональный крем подчёркивает морщинки, которых я раньше не замечала. Господи, я постарела на десять лет за это время. Руки дрожат, кисточка для румян выскальзывает, падает на пол.
— Мать твою за ногу, — шепчу я своему отражению.
Поднимаю кисточку, пытаюсь снова. Получается чуть лучше, но всё равно плохо. Ну и чёрт с ним. Пусть Данила Абрамов увидит, через что я прохожу. Пусть увидит настоящую Жанну — разбитую, испуганную, отчаянную. Может, тогда он поймёт, насколько это серьёзно. Может, тогда не будет смотреть на меня как на очередную истеричку, которая не смогла сохранить брак.
Хотя я и есть та самая истеричка. Та самая дура, которая одиннадцать лет назад разрушила чужую любовь, а теперь расплачивается за это своей.
Я смотрю на себя ещё раз — последний раз перед тем, как спуститься вниз. Чёрный костюм делает меня похожей на вдову. Или на преступницу, которая идёт на суд.
Может, я и то, и другое.
Спускаюсь по лестнице медленно. Каждая ступенька кажется препятствием. Ноги ватные, сердце колотится так, что я слышу его стук в ушах. Внизу запах кофе и тостов, голоса детей, мамино тихое бормотание. Обычное утро в обычной семье.
Только семьи больше нет.
Мама уже кормит детей завтраком. Ярослав сидит за столом, молча жуёт тост, уткнувшись в телефон. Он весь в Родиона — те же тёмные волосы, те же карие глаза, та же привычка кусать губу, когда нервничает. Смотреть на него больно. Слишком больно.
Дарьяна болтает не переставая — про детский сад, про новую подружку Машу, про то, что они вчера строили замок из кубиков, и он получился самым красивым.
— Мама, а ты видела? — спрашивает она, поворачивая ко мне лицо. — Видела, какой замок?
Я не видела. Вчера я была у Екатерины, планировала войну с их отцом. Но я киваю, улыбаюсь.
— Видела, солнышко. Очень красивый.
Она сияет. Господи, как же легко обмануть пятилетнего ребёнка. Как же легко врать тому, кто тебе верит безоговорочно.
— Мам, ты куда? — Ярослав поднимает на меня глаза, и моё сердце замирает.
Он смотрит на меня так же, как Родион смотрит, когда не доверяет. Настороженно. Недоверчиво. С вопросом в глубине карих глаз.
— По работе, солнышко, — отвечаю я, подходя к нему, целуя в макушку. Пахнет детским шампунем и чем-то сладким — может, это от Дарьяниных конфет. — Вечером увидимся.
Он продолжает смотреть. Молча. Слишком долго. И я понимаю — он не верит. Девять лет, а он уже научился чувствовать ложь. Научился читать мамино лицо, слышать фальшь в голосе. Когда он успел вырасти настолько?
— Ярик, всё в порядке, — добавляю я мягче, присаживаясь рядом с ним на стул. Беру его руку в свою. Она тёплая, маленькая, доверчивая. — Правда. Просто надо решить кое-какие дела. Ничего страшного.
Он кивает, но в его глазах читается недоверие. Такой же взгляд бывал у Родиона, когда он был недоволен моим ответом. Когда понимал, что я что-то скрываю.
Господи, я не хочу, чтобы сын смотрел на меня так же, как отец. Не хочу, чтобы он научился не доверять мне. Но я вру ему. Снова. Опять. Вру, потому что не могу сказать правду. Потому что правда слишком страшна для девятилетнего мальчишки.
«Мама идёт к адвокату, Ярик. Мама будет воевать с твоим папой в суде. Мама будет драться за тебя и Дарьяну, потому что папа хочет вас забрать».
Нет. Этого он услышать не должен. Не сейчас. Не так.
Я целую его ещё раз, встаю. Иду к Дарьяне, обнимаю её за плечи, прижимаю к себе. Она пахнет молоком и печеньем, смеётся, вертится в моих объятиях.
— Мам, ты меня душишь! — хихикает она.
Я отпускаю, но не хочу. Хочу держать её вечно, прижимать к себе, защищать от всего мира. От Родиона. От развода. От той грязи, в которую мы оба погружаемся.
— Будьте послушными, — говорю я обоим. Голос срывается, но я держусь. — Слушайтесь бабушку.
Мама смотрит на меня с кухни. В её глазах беспокойство, вопросы. Она знает, что происходит что-то серьёзное. Но не спрашивает. Молчит, даёт мне пространство. Спасибо ей за это.
Прощаюсь, иду к двери. Каждый шаг даётся с трудом, будто иду не по коридору, а по болоту, которое затягивает.
На пороге оборачиваюсь. Ярослав смотрит на меня через весь коридор. Серьёзный, настороженный. Он кусает губу — точь-в-точь как Родион, когда нервничает.
Я улыбаюсь ему, машу рукой. Он не машет в ответ. Просто смотрит.
И я понимаю — он знает. Не все детали, не всю правду. Он чувствует, что его семья разваливается. Что мама и папа больше не будут вместе. Что всё меняется, и он не может это остановить.
Мне хочется вернуться, обнять его, сказать, что всё будет хорошо. Что мама всё исправит. Что семья не развалится.
Но я не могу. Потому что это будет ложью.
Выхожу на улицу. Город встречает меня серым октябрьским утром. Небо затянуто тучами, вот-вот пойдёт дождь. Холодно — тот промозглый осенний холод, который забирается под одежду, в самые кости. Ветер треплет волосы, которые я так тщательно укладывала, забирается под воротник пальто. Я зябко поёживаюсь, достаю из кармана ключи от машины.
Руки дрожат так, что я роняю их. Ключи падают на гравий с приглушённым металлическим звоном. Я наклоняюсь, поднимаю, сжимаю в кулаке.
Соберись, Жанна. Мать твою, соберись.
Сажусь в машину. Включаю зажигание, но не еду сразу. Сижу, смотрю на дом через лобовое стекло. Окна светятся тёплым жёлтым светом. Внутри мои дети, моя мама, моя жизнь. Всё, что у меня есть.
Всё, что я должна защитить.
Я делаю глубокий вдох, выдыхаю медленно. Включаю заднюю передачу и трогаюсь с места. Дом остаётся позади. Впереди — дорога, город, встреча с адвокатом.
Впереди — война.
Еду медленно, осторожно. Улицы ещё не забиты машинами — слишком рано для часа пик. Город просыпается, зевает, потягивается. Люди спешат на работу с бумажными стаканчиками кофе в руках. Школьники топают к остановкам, согнувшись под тяжестью рюкзаков. Машины стоят в на светофорах. Обычная жизнь. Нормальная, размеренная.
А у меня жизнь разваливается на куски.
На светофоре рядом останавливается чёрный внедорожник. Рендж Ровер. Точно такой же, как у Родиона. Сердце подскакивает к горлу. Я всматриваюсь в водителя, но это не он. Незнакомый мужчина с сединой.
Глупо. Конечно, это не Родион. Он сейчас на съёмной квартире. Или на работе. Или с Оксаной. Не важно где. Главное — не здесь.
Светофор загорается зелёным. Я еду дальше, а руки на руле липкие от пота, несмотря на холод.
Радио включается автоматически — какая-то утренняя программа, ведущие смеются, обсуждают погоду, новости. Я выключаю. Не могу слышать эти бодрые голоса, эту фальшивую весёлость. Тишина лучше.
Еду и думаю о том, что скажу адвокату. Как объясню всю эту грязную историю. Как признаюсь, что сама виновата в разрушении своей семьи. Что одиннадцать лет назад я была эгоистичной дурой, которая разрушила чужую любовь ради собственного счастья.
А теперь расплачиваюсь за это своими детьми.
Впереди показывается здание, где работает Екатерина. Мы договорились встретиться у неё, а потом уже я поеду на Володарского к Даниле. Я паркуюсь рядом, выключаю двигатель.
И сижу. Просто сижу в машине и смотрю на серое небо. Щёки мокрые — когда я успела заплакать? Вытираю слёзы тыльной стороной ладони, размазываю тушь. Ну и пусть.
Пусть Данила Абрамов увидит настоящую меня. Разбитую, отчаянную, умирающую от страха.
Может быть, тогда он поймёт, что для меня это не просто дело о разводе.
Это война за выживание.
И я не могу её проиграть.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Офис Данилы Абрамова находится на улице Володарского, в старом особняке с облупившейся лепниной и большими бетонными ступенями. Я поднимаюсь на третий этаж, сжимая в руках сумочку так, что костяшки пальцев белеют. Сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. Господи, как же я не хочу этого разговора. Не хочу признаваться постороннему человеку в том, что моя жизнь разваливается на куски, что муж меня ненавидит, что я сама виновата во всём этом кошмаре.
Сегодня утром до поездки к адвокату Екатерина промывала мои мозги в своём офисе, вливая в меня кофе и здравый смысл.
— Жанка, ты должна бороться, — повторяла она в сотый раз, глядя на меня своими карими глазами. — Родион хочет отобрать у тебя детей. Ты понимаешь? Детей! Ярика и Дарьянку.
— Понимаю, — шептала я, уткнувшись лицом в ладони. — Просто... Катя, я же виновата. Я разрушила его жизнь одиннадцать лет назад. Может, он прав? Может, я не заслуживаю...
— Заткнись! — рявкнула Екатерина так, что я подскочила. — Прекрати этот бред про «не заслуживаю». Ты мать двоих детей. Ты любишь их. А Родион — он использовал тебя десять лет, родил с тобой детей, притворялся любящим мужем. Это чудовищно! Ты слышишь? Чудовищно!
Я молчала. Потому что она права, и потому что она не права. Всё гораздо сложнее, чем кажется со стороны.
Сейчас я стою перед дверью с потёртой табличкой «Абрамов Д.М. Адвокат по семейным делам». Глубокий вдох. Выдох. Рука тянется к звонку.
Звонок резкий, противный. Почти сразу дверь распахивается.
Данила Абрамов выглядит именно так, как я представляла: высокий, худощавый, в дорогом сером костюме, который сидит на нём идеально. Тёмные волосы зачёсаны назад, острый взгляд серых глаз сразу оценивает меня с ног до головы. На лице — вежливая полуулыбка, за которой не читается ровным счётом ничего.
— Жанна Олеговна? — голос низкий, спокойный. — Проходите.
Я захожу внутрь. Кабинет оформлен строго и безлично: массивный стол из тёмного дерева, кожаные кресла, стеллажи с юридическими книгами. На стенах — дипломы в рамках. Всё очень правильно, очень профессионально. И очень холодно.
— Присаживайтесь, — Данила указывает на кресло напротив стола. — Кофе? Чай?
— Нет, спасибо, — я опускаюсь в кресло, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.
Он садится в своё кресло напротив меня, складывает руки на столе, смотрит на меня внимательно.
— Итак, вашу ситуацию мне вкратце обрисовала Екатерина Сергеевна. Муж подаёт на развод, хочет забрать детей, есть... осложняющие обстоятельства. Расскажите подробнее. С самого начала.
Я сглатываю. Горло пересохло.
— Родион... мой муж... три недели назад заявил, что хочет развода. Просто так, на кухне, холодно и отстранённо. Потом я узнала, что у него другая женщина. Оксана Ледяева.
Данила кивает, делает пометку в блокноте.
— Продолжайте.
— Я... я не сразу поняла, почему он это делает. Думала, что просто влюбился. Но потом выяснилось... — голос дрожит, я прикусываю губу. — Одиннадцать лет назад я... я узнала компрометирующие сведения про семью Оксаны. Её отец уклонялся от налогов. Я рассказала об этом подруге по работе, Татьяне. А она слила информацию своему парню-журналисту. Разразился скандал. Семью Оксаны разрушили судебные тяжбы. Родион тогда с ней встречался, собирался жениться. Но после скандала они расстались. Тогда я её даже не знала.
— И он женился на вас, — Данила произносит это утверждением, а не вопросом.
— Да. Через год. Я думала... — я замолкаю, чувствуя, как щёки горят от стыда. — Я думала, что он меня любит. Что мы строим семью. Родили двоих детей. Ярославу девять лет, Дарьяне почти шесть. Я была счастлива. А оказалось... он всё это время просто ждал. Планировал месть.
Я усмехаюсь. Даже в такой момент она думает о деталях. Вот за что я люблю её — за то, что она держит меня на плаву, когда я тону.
Отвечаю: «Буду. Спасибо за всё».
Она присылает смайлик с сердечком. Я убираю телефон и иду в душ. Горячая вода смывает напряжение дня, но не тревогу. Тревога осталась где-то глубоко внутри, комком в груди.
Лёжа в постели, я пытаюсь заснуть, но не получается. Мозг прокручивает разговор в кафе. Слова Гордея: «Он готовился месяцами». Слова Екатерины: «Это война».
Война. Я никогда не думала, что буду воевать с Родионом. Мы должны были быть командой. Семьёй.
Но я всё разрушила одиннадцать лет назад. И теперь расплачиваюсь.
Я засыпаю под утро, и мне снится Родион. Молодой, улыбающийся, такой, каким он был, когда мы только встретились. Он протягивает мне руку, и я беру её. Но его ладонь холодная, как лёд. Я пытаюсь отпустить, но не могу. Он тянет меня за собой, в темноту, и я кричу, но звука нет.
Просыпаюсь с колотящимся сердцем. За окном рассвет. Вторник. День встречи с адвокатом.
Начинается война.
Я встаю с постели, и ноги подкашиваются. Господи, как же мало я спала. Три часа? Четыре? Голова раскалывается, в глазах мутно, будто смотрю на мир через грязное стекло. Кошмар ещё цепляется за сознание липкими щупальцами — Родион тянет меня в темноту, его ледяная рука сжимает мою шею, и я кричу, но звука нет, только удушающая тишина.
Иду в душ, потому что нужно смыть это. Весь этот липкий страх, всю эту грязь, которая осела на коже за ночь. Включаю воду погорячее, почти обжигающую. Стою под струями и закрываю глаза. Вода барабанит по плечам, по спине, но не помогает. Страх никуда не уходит. Он внутри, под рёбрами, тяжёлым комком, который давит на лёгкие.
Сегодня я встречусь с адвокатом. Сегодня начнётся война.
Руки дрожат, когда я намыливаю волосы. Мозг пытается убежать от реальности, цепляется за мелочи — запах шампуня, скрип крана, шум воды. Всё что угодно, лишь бы не думать о том, что сегодня моя жизнь изменится окончательно.
Выхожу из душа, вытираюсь большим махровым полотенцем. Кожа красная от горячей воды, будто я пыталась содрать с себя старую жизнь. Может, так оно и есть.
Иду к шкафу. Екатерина велела одеться строго. Я достаю чёрный брючный костюм — тот самый, который надевала на важные деловые встречи. Белая блузка, отглаженная, безупречная. Минимум украшений — только обручальное кольцо. Я смотрю на него долго, слишком долго. Золотое, простое, с гравировкой внутри: «Р+Ж. Навсегда».
Навсегда.
Какая ирония. Какая чудовищная, издевательская ирония.
Всё таки снимаю кольцо, кладу на полку. Пальцы чувствуют себя голыми, неправильными. Десять лет я носила его, не снимая. Десять лет верила в это «навсегда».
А теперь оно лежит на полке, как напоминание о том, какой же я была наивной дурой.
Одеваюсь медленно, словно готовлюсь к похоронам. В каком-то смысле так оно и есть — хороню свою старую жизнь. Ту Жанну, которая верила в любовь, в семью, в счастливое будущее. Она умерла в тот момент, когда Родион сказал «я хочу развод».
Подхожу к зеркалу и замираю.
Мать твою. Кто эта женщина?
Передо мной стоит незнакомка. Бледное лицо, почти серое. Тёмные круги под глазами — такие, что никакой консилер не скроет. Волосы ещё влажные, прилипают к щекам. Губы бескровные, сжатые в тонкую линию. Только глаза живые — слишком живые, горящие лихорадочным блеском.
Это я? Правда, я?
Я достаю косметичку, пытаюсь замаскировать следы бессонной ночи. Консилер ложится пятнами, тональный крем подчёркивает морщинки, которых я раньше не замечала. Господи, я постарела на десять лет за это время. Руки дрожат, кисточка для румян выскальзывает, падает на пол.
— Мать твою за ногу, — шепчу я своему отражению.
Поднимаю кисточку, пытаюсь снова. Получается чуть лучше, но всё равно плохо. Ну и чёрт с ним. Пусть Данила Абрамов увидит, через что я прохожу. Пусть увидит настоящую Жанну — разбитую, испуганную, отчаянную. Может, тогда он поймёт, насколько это серьёзно. Может, тогда не будет смотреть на меня как на очередную истеричку, которая не смогла сохранить брак.
Хотя я и есть та самая истеричка. Та самая дура, которая одиннадцать лет назад разрушила чужую любовь, а теперь расплачивается за это своей.
Я смотрю на себя ещё раз — последний раз перед тем, как спуститься вниз. Чёрный костюм делает меня похожей на вдову. Или на преступницу, которая идёт на суд.
Может, я и то, и другое.
Спускаюсь по лестнице медленно. Каждая ступенька кажется препятствием. Ноги ватные, сердце колотится так, что я слышу его стук в ушах. Внизу запах кофе и тостов, голоса детей, мамино тихое бормотание. Обычное утро в обычной семье.
Только семьи больше нет.
Мама уже кормит детей завтраком. Ярослав сидит за столом, молча жуёт тост, уткнувшись в телефон. Он весь в Родиона — те же тёмные волосы, те же карие глаза, та же привычка кусать губу, когда нервничает. Смотреть на него больно. Слишком больно.
Дарьяна болтает не переставая — про детский сад, про новую подружку Машу, про то, что они вчера строили замок из кубиков, и он получился самым красивым.
— Мама, а ты видела? — спрашивает она, поворачивая ко мне лицо. — Видела, какой замок?
Я не видела. Вчера я была у Екатерины, планировала войну с их отцом. Но я киваю, улыбаюсь.
— Видела, солнышко. Очень красивый.
Она сияет. Господи, как же легко обмануть пятилетнего ребёнка. Как же легко врать тому, кто тебе верит безоговорочно.
— Мам, ты куда? — Ярослав поднимает на меня глаза, и моё сердце замирает.
Он смотрит на меня так же, как Родион смотрит, когда не доверяет. Настороженно. Недоверчиво. С вопросом в глубине карих глаз.
— По работе, солнышко, — отвечаю я, подходя к нему, целуя в макушку. Пахнет детским шампунем и чем-то сладким — может, это от Дарьяниных конфет. — Вечером увидимся.
Он продолжает смотреть. Молча. Слишком долго. И я понимаю — он не верит. Девять лет, а он уже научился чувствовать ложь. Научился читать мамино лицо, слышать фальшь в голосе. Когда он успел вырасти настолько?
— Ярик, всё в порядке, — добавляю я мягче, присаживаясь рядом с ним на стул. Беру его руку в свою. Она тёплая, маленькая, доверчивая. — Правда. Просто надо решить кое-какие дела. Ничего страшного.
Он кивает, но в его глазах читается недоверие. Такой же взгляд бывал у Родиона, когда он был недоволен моим ответом. Когда понимал, что я что-то скрываю.
Господи, я не хочу, чтобы сын смотрел на меня так же, как отец. Не хочу, чтобы он научился не доверять мне. Но я вру ему. Снова. Опять. Вру, потому что не могу сказать правду. Потому что правда слишком страшна для девятилетнего мальчишки.
«Мама идёт к адвокату, Ярик. Мама будет воевать с твоим папой в суде. Мама будет драться за тебя и Дарьяну, потому что папа хочет вас забрать».
Нет. Этого он услышать не должен. Не сейчас. Не так.
Я целую его ещё раз, встаю. Иду к Дарьяне, обнимаю её за плечи, прижимаю к себе. Она пахнет молоком и печеньем, смеётся, вертится в моих объятиях.
— Мам, ты меня душишь! — хихикает она.
Я отпускаю, но не хочу. Хочу держать её вечно, прижимать к себе, защищать от всего мира. От Родиона. От развода. От той грязи, в которую мы оба погружаемся.
— Будьте послушными, — говорю я обоим. Голос срывается, но я держусь. — Слушайтесь бабушку.
Мама смотрит на меня с кухни. В её глазах беспокойство, вопросы. Она знает, что происходит что-то серьёзное. Но не спрашивает. Молчит, даёт мне пространство. Спасибо ей за это.
Прощаюсь, иду к двери. Каждый шаг даётся с трудом, будто иду не по коридору, а по болоту, которое затягивает.
На пороге оборачиваюсь. Ярослав смотрит на меня через весь коридор. Серьёзный, настороженный. Он кусает губу — точь-в-точь как Родион, когда нервничает.
Я улыбаюсь ему, машу рукой. Он не машет в ответ. Просто смотрит.
И я понимаю — он знает. Не все детали, не всю правду. Он чувствует, что его семья разваливается. Что мама и папа больше не будут вместе. Что всё меняется, и он не может это остановить.
Мне хочется вернуться, обнять его, сказать, что всё будет хорошо. Что мама всё исправит. Что семья не развалится.
Но я не могу. Потому что это будет ложью.
Выхожу на улицу. Город встречает меня серым октябрьским утром. Небо затянуто тучами, вот-вот пойдёт дождь. Холодно — тот промозглый осенний холод, который забирается под одежду, в самые кости. Ветер треплет волосы, которые я так тщательно укладывала, забирается под воротник пальто. Я зябко поёживаюсь, достаю из кармана ключи от машины.
Руки дрожат так, что я роняю их. Ключи падают на гравий с приглушённым металлическим звоном. Я наклоняюсь, поднимаю, сжимаю в кулаке.
Соберись, Жанна. Мать твою, соберись.
Сажусь в машину. Включаю зажигание, но не еду сразу. Сижу, смотрю на дом через лобовое стекло. Окна светятся тёплым жёлтым светом. Внутри мои дети, моя мама, моя жизнь. Всё, что у меня есть.
Всё, что я должна защитить.
Я делаю глубокий вдох, выдыхаю медленно. Включаю заднюю передачу и трогаюсь с места. Дом остаётся позади. Впереди — дорога, город, встреча с адвокатом.
Впереди — война.
Еду медленно, осторожно. Улицы ещё не забиты машинами — слишком рано для часа пик. Город просыпается, зевает, потягивается. Люди спешат на работу с бумажными стаканчиками кофе в руках. Школьники топают к остановкам, согнувшись под тяжестью рюкзаков. Машины стоят в на светофорах. Обычная жизнь. Нормальная, размеренная.
А у меня жизнь разваливается на куски.
На светофоре рядом останавливается чёрный внедорожник. Рендж Ровер. Точно такой же, как у Родиона. Сердце подскакивает к горлу. Я всматриваюсь в водителя, но это не он. Незнакомый мужчина с сединой.
Глупо. Конечно, это не Родион. Он сейчас на съёмной квартире. Или на работе. Или с Оксаной. Не важно где. Главное — не здесь.
Светофор загорается зелёным. Я еду дальше, а руки на руле липкие от пота, несмотря на холод.
Радио включается автоматически — какая-то утренняя программа, ведущие смеются, обсуждают погоду, новости. Я выключаю. Не могу слышать эти бодрые голоса, эту фальшивую весёлость. Тишина лучше.
Еду и думаю о том, что скажу адвокату. Как объясню всю эту грязную историю. Как признаюсь, что сама виновата в разрушении своей семьи. Что одиннадцать лет назад я была эгоистичной дурой, которая разрушила чужую любовь ради собственного счастья.
А теперь расплачиваюсь за это своими детьми.
Впереди показывается здание, где работает Екатерина. Мы договорились встретиться у неё, а потом уже я поеду на Володарского к Даниле. Я паркуюсь рядом, выключаю двигатель.
И сижу. Просто сижу в машине и смотрю на серое небо. Щёки мокрые — когда я успела заплакать? Вытираю слёзы тыльной стороной ладони, размазываю тушь. Ну и пусть.
Пусть Данила Абрамов увидит настоящую меня. Разбитую, отчаянную, умирающую от страха.
Может быть, тогда он поймёт, что для меня это не просто дело о разводе.
Это война за выживание.
И я не могу её проиграть.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Офис Данилы Абрамова находится на улице Володарского, в старом особняке с облупившейся лепниной и большими бетонными ступенями. Я поднимаюсь на третий этаж, сжимая в руках сумочку так, что костяшки пальцев белеют. Сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. Господи, как же я не хочу этого разговора. Не хочу признаваться постороннему человеку в том, что моя жизнь разваливается на куски, что муж меня ненавидит, что я сама виновата во всём этом кошмаре.
Сегодня утром до поездки к адвокату Екатерина промывала мои мозги в своём офисе, вливая в меня кофе и здравый смысл.
— Жанка, ты должна бороться, — повторяла она в сотый раз, глядя на меня своими карими глазами. — Родион хочет отобрать у тебя детей. Ты понимаешь? Детей! Ярика и Дарьянку.
— Понимаю, — шептала я, уткнувшись лицом в ладони. — Просто... Катя, я же виновата. Я разрушила его жизнь одиннадцать лет назад. Может, он прав? Может, я не заслуживаю...
— Заткнись! — рявкнула Екатерина так, что я подскочила. — Прекрати этот бред про «не заслуживаю». Ты мать двоих детей. Ты любишь их. А Родион — он использовал тебя десять лет, родил с тобой детей, притворялся любящим мужем. Это чудовищно! Ты слышишь? Чудовищно!
Я молчала. Потому что она права, и потому что она не права. Всё гораздо сложнее, чем кажется со стороны.
Сейчас я стою перед дверью с потёртой табличкой «Абрамов Д.М. Адвокат по семейным делам». Глубокий вдох. Выдох. Рука тянется к звонку.
Звонок резкий, противный. Почти сразу дверь распахивается.
Данила Абрамов выглядит именно так, как я представляла: высокий, худощавый, в дорогом сером костюме, который сидит на нём идеально. Тёмные волосы зачёсаны назад, острый взгляд серых глаз сразу оценивает меня с ног до головы. На лице — вежливая полуулыбка, за которой не читается ровным счётом ничего.
— Жанна Олеговна? — голос низкий, спокойный. — Проходите.
Я захожу внутрь. Кабинет оформлен строго и безлично: массивный стол из тёмного дерева, кожаные кресла, стеллажи с юридическими книгами. На стенах — дипломы в рамках. Всё очень правильно, очень профессионально. И очень холодно.
— Присаживайтесь, — Данила указывает на кресло напротив стола. — Кофе? Чай?
— Нет, спасибо, — я опускаюсь в кресло, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.
Он садится в своё кресло напротив меня, складывает руки на столе, смотрит на меня внимательно.
— Итак, вашу ситуацию мне вкратце обрисовала Екатерина Сергеевна. Муж подаёт на развод, хочет забрать детей, есть... осложняющие обстоятельства. Расскажите подробнее. С самого начала.
Я сглатываю. Горло пересохло.
— Родион... мой муж... три недели назад заявил, что хочет развода. Просто так, на кухне, холодно и отстранённо. Потом я узнала, что у него другая женщина. Оксана Ледяева.
Данила кивает, делает пометку в блокноте.
— Продолжайте.
— Я... я не сразу поняла, почему он это делает. Думала, что просто влюбился. Но потом выяснилось... — голос дрожит, я прикусываю губу. — Одиннадцать лет назад я... я узнала компрометирующие сведения про семью Оксаны. Её отец уклонялся от налогов. Я рассказала об этом подруге по работе, Татьяне. А она слила информацию своему парню-журналисту. Разразился скандал. Семью Оксаны разрушили судебные тяжбы. Родион тогда с ней встречался, собирался жениться. Но после скандала они расстались. Тогда я её даже не знала.
— И он женился на вас, — Данила произносит это утверждением, а не вопросом.
— Да. Через год. Я думала... — я замолкаю, чувствуя, как щёки горят от стыда. — Я думала, что он меня любит. Что мы строим семью. Родили двоих детей. Ярославу девять лет, Дарьяне почти шесть. Я была счастлива. А оказалось... он всё это время просто ждал. Планировал месть.
