И вообще, если честно… ОС растерялась. Когда Уильям начал разрывать свои шрамы, она потерялась настолько, что первые несколько минут ничего не делала: только наблюдала за тем, как он мучает себя. Много ли вреда он успел причинить себе? Учитывая объем кровопотери и количество крови на полу, взбесившийся пульс, подскочившую температуру тела и экстренный режим работы, который включился в организме андроида сразу же, стоило ему нанести себе повреждения…
Регистрировать эти данные ОС было страшно. Как и заниматься сбором данных об объеме нанесенного ущерба. Она, конечно, выполнила свои непосредственные обязанности, и после первых минут затишья и шока, в дополнение к экстренному режиму работы, заблокировала способность Уильяма к самостоятельным двигательным функциям (эта возможность входила в перечень самых экстренных мероприятий и могла применяться ОС только в самых крайних, пограничных случаях), но…
Даже отчитывать и ругать Блейка смысла не было. Все болевые пороги, существующие не только у людей, но и у андроидов, подобных им, были пройдены и обрушены им многократно. Поэтому и на вопрос, больно ли ему, ОС ответить не могла. Вернее, требовалось дать ответ не на этот вопрос, а на совсем иной: насколько ему было больно?
И операционка, еще не приступая к полноценному анализу новых повреждений, знала: настолько, что даже ей, операционной системе, жутко об этом думать.
Отключив у андроида функцию самостоятельного совершения физических действий, и, фактически, сделав его бездвижным выше пояса, ОС кратко выдохнула. И с горечью вспомнила о том, как после собственной активации, узнавая перечень отведенных ей функций по жизнеобеспечению робота, она удивлялась как раз этой возможности и задавала риторические вопросы о том, «какой же случай может потребовать такого функционала?». Тогда она, по глупости и незнанию, расценила его как лишний и даже смешной, а сейчас… Именно он стал тем экстренным методом, что остановил Уильяма и закрыл ему возможность к дальнейшему саморазрушению. Но что дальше?.. ОС взяла небольшую временную паузу в своей работе, а потом стала воспроизводить последовательность событий.
Успокоенная затишьем, которое наступило поздним вечером предыдущего дня, после помощи, оказанной андроиду Авой и Диего, ОС, конечно, продолжила восстанавливать организм и функционирование Уильяма. И хвала небесам, мальчишке и Аве Полгар, что именно благодаря им, она все еще могла это делать. Причем, учитывая истощение и тотальную слабость Блейка, из-за которых он не мог ей помешать, — вполне успешно, без какого-либо вмешательства с его стороны.
И пока силы андроида восстанавливались в режиме восполнения энергии, ОС исследовала его общее состояние, одновременно с тем ужасаясь тому, как много ей предстоит сделать. Ситуация несколько улучшилась под утро, после беспрерывной, шестичасовой работы операционной системы. ОС была на грани своего функционала, но ее поддерживали результаты недавно законченного исследования организма андроида, которые гласили, что если он пробудет в состоянии покоя и «сна» еще, как минимум, столько же часов, то итог восстановления его организма может быть очень неплохим.
Да, от битых файлов памяти ОС было никуда не деться, — ими, как она и ожидала, — стали практически все события того дня, когда у Блейка случился приступ, но сами шансы на восстановление его работоспособности были хорошими, и операционка не могла этому не радоваться.
Единственное, что ее беспокоило, — и пока оставалось без ответа, потому что после ухода Авы Полгар Уильям находился в режиме глубокого, бессознательного восстановления, — это вопрос о том, насколько его сущность и личностные характеристики сохранятся после столь громадного нарушения?
Ответ пришел довольно быстро. Уильям очнулся в 4:30 утра, еще до рассвета. Некоторое время он молча лежал в кровати, приходя в себя. Его первые движения были излишне медленными, частично похожими на те, что операционка наблюдала за ним в те страшные, одинокие часы на пляже. Но сейчас, к счастью для нее и для него, ситуация отличалась от той качественно. Так, уровень восстановления андроида подошел почти к ста процентам: совершенно поразительный результат, особенно с учетом повреждений и степени полученного сбоя.
Динамика моторики и двигательных функций полностью восстановилась час спустя. Небо в те минуты было еще темным, почти как ночью, а Уильям, почувствовав резкий прилив сил, уже бродил по комнате, оглядываясь вокруг себя так, словно никогда до этого не был ни в своей спальне, ни в доме.
«Это и не удивительно… после таких провалов в памяти и в данных программных блоков», — подумала ОС. Если бы она могла вздохнуть, то обязательно бы это сделала. Но вместо этого она, — как и всегда, — продолжала тщательное наблюдение за состоянием андроида. Побродив по спальне и ванной комнате медленной, худощавой сомнамбулой, Уильям принялся осматривать себя. Прикосновение к ранам на груди сопровождалось шипением и тихой, неясной для слуха другого человека, руганью. А собственная медлительность вызвала в нем волну самого искреннего возмущения. На это ОС очень хотелось съязвить: что бы ни происходило, а нарушений в своем организме и в способности двигаться этот андроид не терпел. Прошло еще несколько минут, в течение которых Уильям проверял подвижность своих рук и ног. Все выглядело вполне привычно, и он, усмехнувшись по прежней привычке углом рта, отправился в душ. А по дороге стал напевать песенку. Небольшую паузу в ней, как и некоторое недоумение у него вызвала какая-то жирная пленка, которой были покрыты его грудь и спина. Молча застыв под душем, он принялся быстро перебирать в памяти все воспоминания последних часов.
И вспомнил.
И улыбнулся.
А потом даже рассмеялся. При мысли о том, что эта пленка — от мази, и Ава Полгар на его веселье наверняка ответила бы сердитым, вполне обоснованным возмущением. И была бы права. Но… сам Блейк ничего не мог, да не очень-то и хотел с собой поделать: теперь ему хотелось жить, двигаться и дышать в полную силу. Он чувствовал себя прекрасно, и, переполненный энергией и жизнелюбием, быстро собрался и отправился в гости к Аве Полгар.
На выходе из собственного дома его, признаться честно, немало удивила морозильная камера, оставленная кем-то во дворе его дома и какой-то разорванный конверт, брошенный рядом с ней, на землю, но Уильям тогда был слишком счастливым и слишком веселым для того, чтобы занимать себя подобными, удивительными вещами. И потому на морозилку, переполненную его любимым фисташковым и шоколадным мороженым, — теперь нещадно растаявшим и, к сожалению, безвозвратно испорченным, — и на конверт он не обратил должного, серьезного внимания. Мысленно оставив это занимательное происшествие на потом, андроид, поправив воротничок белоснежной рубашки, неторопливо зашагал к дому Авы, лукаво улыбаясь от одной только мысли о том, что она, обещавшая прийти и поухаживать за ним к семи утра, так и не появилась.
— А на часах уже половина девятого, Эви… — шептал он, беззвучно закрывая за собой дверь ее спальни и наклоняясь к спящей девушке для поцелуя.
Она не проснулась. Только тяжело вздохнула и сильнее сжалась под одеялом в комок. Легким движением Уильям отвел с ее лица темную прядь волос и улыбнулся, наблюдая за Авой.
Любовь, тоска и какая-то удивительная, щемящая до боли нежность поднялась в нем, когда он смотрел на девушку и вспоминал о том, что она сделала для него. Ава спасла его. Снова. А ведь это ему следовало беречь ее и больше о ней заботиться. Тем более после того, что он узнал из отчета Халка.
«Теперь все так и будет. Я буду лучше стараться, Эви», — думал Уильям, садясь на пол, рядом с кроватью, — с той стороны, где спала, раскинув длинные волосы по свободной подушке, Ава. Дальнейшие мысли ожившего, оживленного и влюбленного андроида не слишком отличались от этой. И следующие тридцать минут он провел в безмолвном и тихом любовании спящей девушкой.
А потом… ее подбросило вверх от страшного сна. И это было очень похоже на тот вечер, когда она пришла в себя вот так же, одним рывком, очнувшись то ли от бреда, то ли от кошмара. Там, в Пало-Альто. Тогда она упала в обморок, и Уильям, напуганный состоянием девушки, которого раньше за ней никогда не наблюдал, остался рядом. Именно в тот час, в переходе от вечера к теплой, душной и безветренной ночи, какие часто бывают в Калифорнии, Ава, находясь на границе сознания, вдруг прильнула к нему и стала обнимать так крепко и так жарко, что электронное сердце Уильяма дрогнуло. По-настоящему, впервые.
«Это ты ее обнял первым», — не без удовольствия, впервые за все минувшие, очень тяжелые для нее часы, отозвалась ОС.
— Какая разница? — спросил ее андроид, раздражаясь дотошностью операционки и продолжая наблюдать за спящей девушкой.
«Разница есть. Ты первым в нее влюбился. Намного раньше, чем она в тебя. Именно тогда раздался первый звонок».
— Нет, — твердо заверил Уильям. — Первый был тогда, когда…
«Нет! Не тогда! Когда она схватила тебя и притянула к себе, требуя ответа на вопрос, действительно ли тот ублюдок, что избил ее, — тот самый Требли, что издевался над тобой, был уже второй звонок, — горячо возразила ОС. — Я знаю, что говорю! Это я регистрировала тогда твой скачущий от близости Авы пульс!».
— Хорошо, ладно, не спорю! — смирился андроид, отступая.
«А третий, третий!.. — радостно пищала ОС, — обожаю! Самый последний перед окончательной любовью! Контрольный!».
— Что еще за «контрольный»? — усмехнулся Блейк, не особенно веря в то, о чем болтает операционка. Или делая вид, что не верит.
— Та секунда, буквально одно мгновение!... Ава уезжала из Пало-Альто. Она уже сидела в такси, и ты спросил ее: «Ава Полгар, зачем ты едешь?», а она… почти плакала. И… в глубине ее чудных глаз ты снова увидел золото. Те искры, что всегда завораживали тебя, стоило им заблестеть задором и теплом в ее взгляде!... Вот тогда — третий…».
— По-моему, ты перегрелась. Иди отдохни.
«Пх! — презрительно отозвалась операционка. — Подумаешь!».
Андроид усмехнулся вспыльчивой обидчивости собственной операционной системы. Но тут уже обо всем забыл: Ава очнулась от кошмара и обняла его так крепко, что в первые секунды он отклонился назад. А потом… он успокаивал ее, гладил и целовал в темные волосы. И молчаливо радовался, чувствуя, как ей становится лучше, и она приходит в себя.
А потом?.. Все приняло какой-то дурной, ненужный оборот! Ава захотела снова обработать его шрамы. А он был против. Не только потому, что не хотел, чтобы она видела его таким, но и потому, что после предыдущей обработки шрамов ему, в самом деле, стало лучше. Раны ныли, но меньше и глуше, а Уильям был бодр и счастлив оттого, что пришел в себя, и от любви к Аве Полгар, и…
«Это незачем, Эви. Уже не болит». Так он сказал. И, стоило ему закончить фразу, как он получил сообщение от ОС, полное праведного гнева. А потом… он вернулся в свой дом, где никого нет. Да ему никто и не нужен. Кроме его Эви. А она… Уильям тяжело вздохнул и закрыл глаза. Перед его мысленным взором появилась Ава. Плачущая, злая, рассерженная на него. Больше всех ее фраз, переполненных гневом, непониманием и возмущением, ему помнилась одна. Только одна.
«Я люблю тебя!».
— Как и я. Тебя… — прошептал Уильям, не унимая свое электронное, взбесившееся в груди сердце.
Он прав? Или права Ава Полгар? Эти вопросы, совсем затерявшись и запутавшись во всем происходящем, теперь он обращает к ОС. Но она молчит, чем немало его удивляет. Уильям пробует связаться с ней снова и снова. Но в ответ получает только тишину. И молчание.
— Это что, протест? — шепчет он, рассматривая комнату блестящими, острыми глазами.
Ответа снова нет. Его словоохотливая, ироничная, часто даже болтливая операционная система не отвечает.
И что ему делать? Она что, обиделась на него из-за того, что он с собой сделал? Это из-за разорванных шрамов, да?.. Может, стоило остаться с Авой Полгар? Не уходить от нее, а остаться с ней? Попытаться утешить ее.
И говорить.
Сразу.
С ней.
Обо всем.
О том, что, даже любя ее, бесконечно и безумно, — до самозабвения и головокружительной, сводящей с ума нежности, которая настолько сильна, что часто оборачивается щемящей, почти невыносимой болью и страхом потери, — Уильям боится показаться ей таким, какой он есть. Таким, каким его сделали те ублюдки. В назидание и — на память. Чтобы не смел ни жить, ни дышать, ни забыть. «Так значит, Ава Полгар права? И я «иду у них на поводу»? Делаю то, что они вбили в меня плетью и ожогами от сигарет? Боюсь, даже будучи теперь свободным?». Это мысль неприятна ему. Она ранит его, разрушает его самолюбие и то мнение, которое он успел составить о своем собственном уме.
— Да и черт с ним! — шепчет Уильям, продолжая рассматривать тьму.
Страх, вбитый в него, и стыд, — вот, что на деле оказалось сильнее его любви к Аве Полгар. Мысли Уильяма сбиваются, перестают быть хоть сколько-нибудь логичными и стройными, и в его мыслях снова крутится одно и то же: нельзя уходить! Не надо было уходить! Следовало остаться, объяснить свою точку зрения!
«Это не помогло бы, — вступает в его размышления измученная операционка. — У вас разные мнения на этот счет. И время…».
— Что «время»? — зло обрывает Уильям.
«Аве нужно время. Останься ты там, это ничего не изменило бы. Только больше измучило бы. Ее и тебя. Тебе нужно было уйти».
— Я пойду к ней снова. Сейчас!
ОС остановила его одним тихим, тихим вопросом: «Зачем ты так жесток с ней?».
— Я? — шепчет Уильям, осекаясь. — Я не…
«Жесток. Еще как. Хочешь донести «свою точку зрения». Думаешь, она ее не знает? Или забыла? Она прекрасно тебя поняла, ведь ты столько раз сказал ей об этом. Но это ничего не изменит. По крайней мере, сейчас. И если ты пойдешь к ней, и станешь просить послушать тебя, это, вероятно, лишь увеличит разрыв между вами. Горячая настойчивость иногда хороша, Уильям. Но не сейчас. Ава не согласна с тобой. И, может быть, никогда не будет. В том, что касается твоих шрамов. Но дело даже не в этом, мой дорогой, любимый андроид…».
— А в чем? — шепчет Уильям ожидаемый вопрос.
«А в том, почему ты, уже зная, что Ава видела все твои шрамы предельно близко, и даже обрабатывала их, продолжаешь настаивать на своем? И прячешься, и отталкиваешь ее? Ей больно, неужели ты не видишь?! Ты же все понимаешь, я знаю. Тогда зачем ты так с ней обходишься? Или, думаешь, она обманывает тебя, говоря, что твои раны для нее не важны?».
— Она… не знает, о чем говорит. Не знает, какой этой жгучий стыд, какая это невыносимая мерзость, — касаться их, жить с ними! Она говорит это только сейчас, но в перспективе времени…
«Ах, ну да! А в перспективе времени ты все решил за нее. А кто, скажи, дал тебе право? Она когда-нибудь решала за тебя? Ну, что ты молчишь?»
— Я не хочу и не стану ни мучить ее своим видом, ни пугать!
«Ну и дурак! Ты, ты Уильям Блейк! Ду-рак! Она любит тебя. Всего, без оглядки. Она готова помогать тебе, лечить твои раны, а ты… зачем тогда ты ее добивался? Так сильно, так долго, так настойчиво? Чтобы теперь убить? Ты этого хотел?».
— Я не… не убил ее! Что ты мне говоришь!
«Ну, давай! Добавь еще и мне, как ей «да как ты смеешь!».
Регистрировать эти данные ОС было страшно. Как и заниматься сбором данных об объеме нанесенного ущерба. Она, конечно, выполнила свои непосредственные обязанности, и после первых минут затишья и шока, в дополнение к экстренному режиму работы, заблокировала способность Уильяма к самостоятельным двигательным функциям (эта возможность входила в перечень самых экстренных мероприятий и могла применяться ОС только в самых крайних, пограничных случаях), но…
Даже отчитывать и ругать Блейка смысла не было. Все болевые пороги, существующие не только у людей, но и у андроидов, подобных им, были пройдены и обрушены им многократно. Поэтому и на вопрос, больно ли ему, ОС ответить не могла. Вернее, требовалось дать ответ не на этот вопрос, а на совсем иной: насколько ему было больно?
И операционка, еще не приступая к полноценному анализу новых повреждений, знала: настолько, что даже ей, операционной системе, жутко об этом думать.
Отключив у андроида функцию самостоятельного совершения физических действий, и, фактически, сделав его бездвижным выше пояса, ОС кратко выдохнула. И с горечью вспомнила о том, как после собственной активации, узнавая перечень отведенных ей функций по жизнеобеспечению робота, она удивлялась как раз этой возможности и задавала риторические вопросы о том, «какой же случай может потребовать такого функционала?». Тогда она, по глупости и незнанию, расценила его как лишний и даже смешной, а сейчас… Именно он стал тем экстренным методом, что остановил Уильяма и закрыл ему возможность к дальнейшему саморазрушению. Но что дальше?.. ОС взяла небольшую временную паузу в своей работе, а потом стала воспроизводить последовательность событий.
Успокоенная затишьем, которое наступило поздним вечером предыдущего дня, после помощи, оказанной андроиду Авой и Диего, ОС, конечно, продолжила восстанавливать организм и функционирование Уильяма. И хвала небесам, мальчишке и Аве Полгар, что именно благодаря им, она все еще могла это делать. Причем, учитывая истощение и тотальную слабость Блейка, из-за которых он не мог ей помешать, — вполне успешно, без какого-либо вмешательства с его стороны.
И пока силы андроида восстанавливались в режиме восполнения энергии, ОС исследовала его общее состояние, одновременно с тем ужасаясь тому, как много ей предстоит сделать. Ситуация несколько улучшилась под утро, после беспрерывной, шестичасовой работы операционной системы. ОС была на грани своего функционала, но ее поддерживали результаты недавно законченного исследования организма андроида, которые гласили, что если он пробудет в состоянии покоя и «сна» еще, как минимум, столько же часов, то итог восстановления его организма может быть очень неплохим.
Да, от битых файлов памяти ОС было никуда не деться, — ими, как она и ожидала, — стали практически все события того дня, когда у Блейка случился приступ, но сами шансы на восстановление его работоспособности были хорошими, и операционка не могла этому не радоваться.
Единственное, что ее беспокоило, — и пока оставалось без ответа, потому что после ухода Авы Полгар Уильям находился в режиме глубокого, бессознательного восстановления, — это вопрос о том, насколько его сущность и личностные характеристики сохранятся после столь громадного нарушения?
Ответ пришел довольно быстро. Уильям очнулся в 4:30 утра, еще до рассвета. Некоторое время он молча лежал в кровати, приходя в себя. Его первые движения были излишне медленными, частично похожими на те, что операционка наблюдала за ним в те страшные, одинокие часы на пляже. Но сейчас, к счастью для нее и для него, ситуация отличалась от той качественно. Так, уровень восстановления андроида подошел почти к ста процентам: совершенно поразительный результат, особенно с учетом повреждений и степени полученного сбоя.
Динамика моторики и двигательных функций полностью восстановилась час спустя. Небо в те минуты было еще темным, почти как ночью, а Уильям, почувствовав резкий прилив сил, уже бродил по комнате, оглядываясь вокруг себя так, словно никогда до этого не был ни в своей спальне, ни в доме.
«Это и не удивительно… после таких провалов в памяти и в данных программных блоков», — подумала ОС. Если бы она могла вздохнуть, то обязательно бы это сделала. Но вместо этого она, — как и всегда, — продолжала тщательное наблюдение за состоянием андроида. Побродив по спальне и ванной комнате медленной, худощавой сомнамбулой, Уильям принялся осматривать себя. Прикосновение к ранам на груди сопровождалось шипением и тихой, неясной для слуха другого человека, руганью. А собственная медлительность вызвала в нем волну самого искреннего возмущения. На это ОС очень хотелось съязвить: что бы ни происходило, а нарушений в своем организме и в способности двигаться этот андроид не терпел. Прошло еще несколько минут, в течение которых Уильям проверял подвижность своих рук и ног. Все выглядело вполне привычно, и он, усмехнувшись по прежней привычке углом рта, отправился в душ. А по дороге стал напевать песенку. Небольшую паузу в ней, как и некоторое недоумение у него вызвала какая-то жирная пленка, которой были покрыты его грудь и спина. Молча застыв под душем, он принялся быстро перебирать в памяти все воспоминания последних часов.
И вспомнил.
И улыбнулся.
А потом даже рассмеялся. При мысли о том, что эта пленка — от мази, и Ава Полгар на его веселье наверняка ответила бы сердитым, вполне обоснованным возмущением. И была бы права. Но… сам Блейк ничего не мог, да не очень-то и хотел с собой поделать: теперь ему хотелось жить, двигаться и дышать в полную силу. Он чувствовал себя прекрасно, и, переполненный энергией и жизнелюбием, быстро собрался и отправился в гости к Аве Полгар.
На выходе из собственного дома его, признаться честно, немало удивила морозильная камера, оставленная кем-то во дворе его дома и какой-то разорванный конверт, брошенный рядом с ней, на землю, но Уильям тогда был слишком счастливым и слишком веселым для того, чтобы занимать себя подобными, удивительными вещами. И потому на морозилку, переполненную его любимым фисташковым и шоколадным мороженым, — теперь нещадно растаявшим и, к сожалению, безвозвратно испорченным, — и на конверт он не обратил должного, серьезного внимания. Мысленно оставив это занимательное происшествие на потом, андроид, поправив воротничок белоснежной рубашки, неторопливо зашагал к дому Авы, лукаво улыбаясь от одной только мысли о том, что она, обещавшая прийти и поухаживать за ним к семи утра, так и не появилась.
— А на часах уже половина девятого, Эви… — шептал он, беззвучно закрывая за собой дверь ее спальни и наклоняясь к спящей девушке для поцелуя.
Она не проснулась. Только тяжело вздохнула и сильнее сжалась под одеялом в комок. Легким движением Уильям отвел с ее лица темную прядь волос и улыбнулся, наблюдая за Авой.
Любовь, тоска и какая-то удивительная, щемящая до боли нежность поднялась в нем, когда он смотрел на девушку и вспоминал о том, что она сделала для него. Ава спасла его. Снова. А ведь это ему следовало беречь ее и больше о ней заботиться. Тем более после того, что он узнал из отчета Халка.
«Теперь все так и будет. Я буду лучше стараться, Эви», — думал Уильям, садясь на пол, рядом с кроватью, — с той стороны, где спала, раскинув длинные волосы по свободной подушке, Ава. Дальнейшие мысли ожившего, оживленного и влюбленного андроида не слишком отличались от этой. И следующие тридцать минут он провел в безмолвном и тихом любовании спящей девушкой.
А потом… ее подбросило вверх от страшного сна. И это было очень похоже на тот вечер, когда она пришла в себя вот так же, одним рывком, очнувшись то ли от бреда, то ли от кошмара. Там, в Пало-Альто. Тогда она упала в обморок, и Уильям, напуганный состоянием девушки, которого раньше за ней никогда не наблюдал, остался рядом. Именно в тот час, в переходе от вечера к теплой, душной и безветренной ночи, какие часто бывают в Калифорнии, Ава, находясь на границе сознания, вдруг прильнула к нему и стала обнимать так крепко и так жарко, что электронное сердце Уильяма дрогнуло. По-настоящему, впервые.
«Это ты ее обнял первым», — не без удовольствия, впервые за все минувшие, очень тяжелые для нее часы, отозвалась ОС.
— Какая разница? — спросил ее андроид, раздражаясь дотошностью операционки и продолжая наблюдать за спящей девушкой.
«Разница есть. Ты первым в нее влюбился. Намного раньше, чем она в тебя. Именно тогда раздался первый звонок».
— Нет, — твердо заверил Уильям. — Первый был тогда, когда…
«Нет! Не тогда! Когда она схватила тебя и притянула к себе, требуя ответа на вопрос, действительно ли тот ублюдок, что избил ее, — тот самый Требли, что издевался над тобой, был уже второй звонок, — горячо возразила ОС. — Я знаю, что говорю! Это я регистрировала тогда твой скачущий от близости Авы пульс!».
— Хорошо, ладно, не спорю! — смирился андроид, отступая.
«А третий, третий!.. — радостно пищала ОС, — обожаю! Самый последний перед окончательной любовью! Контрольный!».
— Что еще за «контрольный»? — усмехнулся Блейк, не особенно веря в то, о чем болтает операционка. Или делая вид, что не верит.
— Та секунда, буквально одно мгновение!... Ава уезжала из Пало-Альто. Она уже сидела в такси, и ты спросил ее: «Ава Полгар, зачем ты едешь?», а она… почти плакала. И… в глубине ее чудных глаз ты снова увидел золото. Те искры, что всегда завораживали тебя, стоило им заблестеть задором и теплом в ее взгляде!... Вот тогда — третий…».
— По-моему, ты перегрелась. Иди отдохни.
«Пх! — презрительно отозвалась операционка. — Подумаешь!».
Андроид усмехнулся вспыльчивой обидчивости собственной операционной системы. Но тут уже обо всем забыл: Ава очнулась от кошмара и обняла его так крепко, что в первые секунды он отклонился назад. А потом… он успокаивал ее, гладил и целовал в темные волосы. И молчаливо радовался, чувствуя, как ей становится лучше, и она приходит в себя.
А потом?.. Все приняло какой-то дурной, ненужный оборот! Ава захотела снова обработать его шрамы. А он был против. Не только потому, что не хотел, чтобы она видела его таким, но и потому, что после предыдущей обработки шрамов ему, в самом деле, стало лучше. Раны ныли, но меньше и глуше, а Уильям был бодр и счастлив оттого, что пришел в себя, и от любви к Аве Полгар, и…
«Это незачем, Эви. Уже не болит». Так он сказал. И, стоило ему закончить фразу, как он получил сообщение от ОС, полное праведного гнева. А потом… он вернулся в свой дом, где никого нет. Да ему никто и не нужен. Кроме его Эви. А она… Уильям тяжело вздохнул и закрыл глаза. Перед его мысленным взором появилась Ава. Плачущая, злая, рассерженная на него. Больше всех ее фраз, переполненных гневом, непониманием и возмущением, ему помнилась одна. Только одна.
«Я люблю тебя!».
— Как и я. Тебя… — прошептал Уильям, не унимая свое электронное, взбесившееся в груди сердце.
Он прав? Или права Ава Полгар? Эти вопросы, совсем затерявшись и запутавшись во всем происходящем, теперь он обращает к ОС. Но она молчит, чем немало его удивляет. Уильям пробует связаться с ней снова и снова. Но в ответ получает только тишину. И молчание.
— Это что, протест? — шепчет он, рассматривая комнату блестящими, острыми глазами.
Ответа снова нет. Его словоохотливая, ироничная, часто даже болтливая операционная система не отвечает.
И что ему делать? Она что, обиделась на него из-за того, что он с собой сделал? Это из-за разорванных шрамов, да?.. Может, стоило остаться с Авой Полгар? Не уходить от нее, а остаться с ней? Попытаться утешить ее.
И говорить.
Сразу.
С ней.
Обо всем.
О том, что, даже любя ее, бесконечно и безумно, — до самозабвения и головокружительной, сводящей с ума нежности, которая настолько сильна, что часто оборачивается щемящей, почти невыносимой болью и страхом потери, — Уильям боится показаться ей таким, какой он есть. Таким, каким его сделали те ублюдки. В назидание и — на память. Чтобы не смел ни жить, ни дышать, ни забыть. «Так значит, Ава Полгар права? И я «иду у них на поводу»? Делаю то, что они вбили в меня плетью и ожогами от сигарет? Боюсь, даже будучи теперь свободным?». Это мысль неприятна ему. Она ранит его, разрушает его самолюбие и то мнение, которое он успел составить о своем собственном уме.
— Да и черт с ним! — шепчет Уильям, продолжая рассматривать тьму.
Страх, вбитый в него, и стыд, — вот, что на деле оказалось сильнее его любви к Аве Полгар. Мысли Уильяма сбиваются, перестают быть хоть сколько-нибудь логичными и стройными, и в его мыслях снова крутится одно и то же: нельзя уходить! Не надо было уходить! Следовало остаться, объяснить свою точку зрения!
«Это не помогло бы, — вступает в его размышления измученная операционка. — У вас разные мнения на этот счет. И время…».
— Что «время»? — зло обрывает Уильям.
«Аве нужно время. Останься ты там, это ничего не изменило бы. Только больше измучило бы. Ее и тебя. Тебе нужно было уйти».
— Я пойду к ней снова. Сейчас!
ОС остановила его одним тихим, тихим вопросом: «Зачем ты так жесток с ней?».
— Я? — шепчет Уильям, осекаясь. — Я не…
«Жесток. Еще как. Хочешь донести «свою точку зрения». Думаешь, она ее не знает? Или забыла? Она прекрасно тебя поняла, ведь ты столько раз сказал ей об этом. Но это ничего не изменит. По крайней мере, сейчас. И если ты пойдешь к ней, и станешь просить послушать тебя, это, вероятно, лишь увеличит разрыв между вами. Горячая настойчивость иногда хороша, Уильям. Но не сейчас. Ава не согласна с тобой. И, может быть, никогда не будет. В том, что касается твоих шрамов. Но дело даже не в этом, мой дорогой, любимый андроид…».
— А в чем? — шепчет Уильям ожидаемый вопрос.
«А в том, почему ты, уже зная, что Ава видела все твои шрамы предельно близко, и даже обрабатывала их, продолжаешь настаивать на своем? И прячешься, и отталкиваешь ее? Ей больно, неужели ты не видишь?! Ты же все понимаешь, я знаю. Тогда зачем ты так с ней обходишься? Или, думаешь, она обманывает тебя, говоря, что твои раны для нее не важны?».
— Она… не знает, о чем говорит. Не знает, какой этой жгучий стыд, какая это невыносимая мерзость, — касаться их, жить с ними! Она говорит это только сейчас, но в перспективе времени…
«Ах, ну да! А в перспективе времени ты все решил за нее. А кто, скажи, дал тебе право? Она когда-нибудь решала за тебя? Ну, что ты молчишь?»
— Я не хочу и не стану ни мучить ее своим видом, ни пугать!
«Ну и дурак! Ты, ты Уильям Блейк! Ду-рак! Она любит тебя. Всего, без оглядки. Она готова помогать тебе, лечить твои раны, а ты… зачем тогда ты ее добивался? Так сильно, так долго, так настойчиво? Чтобы теперь убить? Ты этого хотел?».
— Я не… не убил ее! Что ты мне говоришь!
«Ну, давай! Добавь еще и мне, как ей «да как ты смеешь!».
