— Надо!
Ава произносит слово четко и резко, не отвечая на взгляд Уильяма. Подцепив мазь из уже открытой баночки, она очень аккуратно наносит ее на шрамы. Вернее, укладывает ее в них, стараясь делать движения как можно невесомее и мягче. По щекам Авы бежит горячий и злой румянец. Заметив новое, протестное движение Уильяма, она отводит левую руку в сторону так, чтобы он не мог ей мешать. Она торопится, злится, кипит от молчаливого гнева и понимает ясно: ничего не прошло. Ее вчерашняя злость на него и ярость никуда не исчезли. И сейчас стали только глубже. Невысказанное возмущение кипит в душе Авы все сильнее, и, поднимаясь на поверхность из глубины сердца, исходит слезами. Вытерев их о плечо, девушка мимолетным взглядом отмечает про себя, как они, впитавшись в шелковую ткань халата, остаются на ней мелкой россыпью темных пятен. На большее у Авы нет времени. Она все торопится и злится. Уильям снова пытается ее остановить, и девушка чувствует, знает — сейчас она сумела оттолкнуть его руки в последний раз: следующая попытка будет для него успешной.
Несмотря на быстроту движений, ей нужно гораздо больше времени для обработки ран. А еще ей нужно спокойствие. Но, даже находясь в этом злом, мимолетном и сильном хаосе, Ава испытывает радость. Потому что видит сама, своими собственными глазами: шрамы, так резко и страшно проступившие на коже Уильяма вчера вечером, сейчас выглядят спокойнее и тише. Да, их глубина не изменится и никогда уже не станет меньше, но воспаление вокруг ран становится меньше, а их страшные, уходящие вглубь сердцевины сегодня выглядят уже не так страшно, как это было еще вчера. Отметив хорошие перемены, Ава только ускоряет свои движения. Не имеет большого значения, что именно оказало такое позитивное действие на кожу Уильяма: то, что она смазала его шрамы мазью всего один раз или то, что его операционная система, — благодаря полученным знаниям об устройстве андроидов, Аве это было очевидно, — теперь довольно быстро и успешно восстанавливается. Девушка торопится. Вся она становится средоточием одного, единственного желания, — помочь Уильяму, унять его боль. Потому что даже думать о том, насколько ему больно для нее невыносимо. А приступ? Вчерашний приступ? С тех пор прошло всего несколько, не так много часов! А он мог, мог умереть! И…
— Ава Полгар, довольно, — твердо шепчет Уильям, сжимая ее пальцы.
— Нет, нет! Я… еще спина, там!...
— Довольно, я сказал. Хватит!
Дыхание Авы перехватывает. Она с укором и болью смотрит на Уильяма.
— Почему ты не разрешаешь мне?.. Я для тебя никто?
Уильям резко качает головой.
— Ты для меня все, Ава Полгар. Но…
— «Это не твое дело, Ава Полгар». Так?
Голубые глаза обращаются к карим в поисках золотой искры. Но этого тепла и чуда в них теперь нет. Уильям ничего не отвечает. Только отводит взгляд в сторону и тихо, тяжело и медленно, выдыхает воздух из легких.
— Я не хочу, чтобы ты видела меня таким. Это не для других глаз.
— Ясно!
Ава пытается встать, но Уильям обнимает и задерживает ее поцелуем. И, если в том и был расчет на отвлечение внимания, то он мало сработал. Отстранившись, андроид примирительно шепчет:
— Все в прошлом. Вся печаль и вся боль, Эви. Давай веселиться, давай любить друг друга…
Ава смотрит на Уильяма в упор. Ее губы еще горят его поцелуем. Но глаза… глаза ни весельем, но любовью не светятся. Вместо этого они смотрят очень внимательно. И наблюдают каждое движение и каждую перемену в лице Уильяма с удвоенным усердием.
— Я давно хотел пригласить тебя на завтрак, Ава Полгар. В кафе. А потом — прокатить на машине. Так быстро, как ты любишь. Так скоро, как ты только захочешь. Как тебе план?
Ава улыбается закрытой, не вызывающей подозрений улыбкой. Наклонившись к Уильяму совсем близко, она шепчет ему на ухо:
— Хороший, Уильям Блейк. Только у меня один вопрос.
Волнение волной бежит по телу андроида, и он, тоже наклонившись к девушке, отвечает ей тем же шепотом:
— Какой, Ава Полгар…
Девушка тянет губы в прежней улыбке, которая, на самом деле, — лишь ее подобие, и отвечает:
— Значит, ты сделал тот самый идиотский выбор, о котором я говорила вчера?
Близость их тел, жаркий, взаимный шепот на грани и тон так не подходят к звучащему вопросу, что Уильям думает: он неверно расслышал слова.
— О чем ты, Эви? Все хорошо!
— В этом и проблема, Уильям Блейк. Твоя!
Возбужденный и сбитый с толку андроид еще проводит причинно-следственные связи с подключением вчерашних данных из собственной памяти, а девушка, уже встав с его колен и отойдя в сторону, беспокойно кружит по комнате.
— Спрошу только для ясности: у тебя по-прежнему «все хорошо»? А то, что было вчера — это так, не стоит, и не о чем говорить?
Уильям поднимается на ноги. Посмотрев на Аву, он сухо сообщает:
— Об этом я все сказал вчера. Я не желаю, и не буду обсуждать с тобой то, что произошло. Ни вчерашнему происшествию, ни моему прошлому в наших отношениях места нет, и не будет. Я хочу только настоящего. И счастья. С тобой.
Ава так возмущена, что долго не может ничего сказать. В полной тишине, немая, она стоит и смотрит на Уильяма так, словно не может поверить в то, что тот, кто говорит подобное, и тот, кого она знала до настоящей минуты под именем Уильяма Блейка — это один и тот же…
— Действительно. Все ясно. Ты выбрал, как ты говоришь, «радость». Только знаешь, это… — Ава вздыхает и произносит на выдохе, как можно скорее, — …без меня. Не со мной. С другой. Потому что я в этом фарсе участвовать не буду! Хочешь обманывать себя и делать вид, что тебя не калечили, — хорошо, твое дело! Но я… — из карих глаз снова хлынули чертовы слезы, разозлившие Аву еще больше, — …Я в этом участвовать не буду! Потому что мне нужен ты! Весь ты! Со всеми шрамами, изъянами и болью! Я хочу тебя! Но только всего, полностью! Потому что я люблю тебя! И я хочу доверять тебе, до конца. Но как это можно, если ты делаешь вид, что все хорошо, а сам страдаешь?
— Это мое дело, Ава Полгар. И мой выбор.
— Ну да! — девушка рассмеялась сквозь слезы. — Я и забыла! Свобода выбора! Про меня все узнал, до последней буквы. А сам! Иди к черту, Уильям, слышишь! К чер-ту! Не хочешь доверять мне… не хочешь впускать меня… хорошо! Только все твои слова о любви, все твои цветы, все твои комплименты — дерьмо! Слышишь?! Это ничего не стоит!
— Я хочу быть с тобой, Ава Полгар. Но без этого. Без моего прошлого. Без разговоров о нем.
Смахнув с лица очередные слезы, Ава говорит очень тихо:
— А я не хочу, Уильям. Или все, или ничего. Или вся честность, со шрамами и полным доверием, или… — девушка разводит руки в стороны, и, заплакав, закрывает ладонями лицо.
Блейк молчит, опустив голову вниз. Подходящих слов у него нет. Или он просто их не знает. И потому он делает то, что всегда помогает в подобных случаях. Всегда им помогает: шагнув к Аве, он хочет обнять ее и утешить. Но она, чувствуя его близость, отводит протянутую к ней руку в сторону и отходит, убегает как можно дальше.
Время идет.
Капает.
Длится.
Рассмотрев холодный пейзаж за окном до последней, снежной детали, Ава говорит монотонно и глухо. Голосом, который совсем не похож на тот, что знает Уильям.
— Я повторю то же, что сказала вчера. Если ты ответишь сейчас как прежде, между нами все кончено. Навсегда.
Ава поворачивается к андроиду и смотрит ему в глаза.
— Я видела тебя. Всего тебя. Понимаешь? Все твои шрамы, раны, порезы. Я раздела тебя, я обработала каждую твою рану. И у меня нет слов… Мне так жаль! Так безумно жаль тебя! И я хочу быть с тобой! Это меня не пугает, слышишь? Все твои раны меня не пугают!
Уильям долго молчит. В молчании он пробует крепость своих укреплений. Тех, что лично выстроил на пути к своему сердцу. Не мог не выстроить. Потому что иначе его бы давно сломали. А потом убили. И он бы умер. На самом деле. И даже не стал бы спорить. Потому что телу с отказом души жить незачем. И уже не нужно. Сделав глубокий вдох и медленный выдох, смущаясь неотрывного взгляда Авы, Уильям объявляет:
— Ты не знаешь, о чем говоришь, Ава Полгар. Они пометили меня плетью как последнюю тварь. Их след всегда будет со мной. Всегда! Неужели ты хочешь прикасаться к такому дерьму? Надолго тебя хватит? А мне… приятно? Я не могу спокойно вынести даже легкого касания к шрамам. Все рубашки вечно в следах от белой крови. Единственное, что временно успокаивает постоянно ноющие раны — это обработка, но…
— Ты и этого не разрешаешь. А сам обработать раны ты не можешь! Выходит, твоя дикая гордость и постоянное ощущение боли лучше, чем забота? Но ты не бойся, Уильям Блейк… Ава смотрит на него и не видит, взгляд ее блестит непролитыми слезами.
— …На твою неприступность и личное пространство я больше не посягаю!
Девушка проходит мимо Уильяма, но, вспомнив о чем-то, останавливается и тихо говорит:
— Боль требует уважения, Уильям. Пусть это страшно и мерзко. Но боль тоже требует уважения. И внимания. Как все твои раны — заботы. Ты должен гордиться собой. Своей силой. Той, что не позволила тебе сломаться или сойти с ума. А вместо этого ты делаешь именно то, чего они ждали от тебя: идешь у них на поводу, прячешься, словно зверь. Они издевались над тобой, в том числе и для этого. И ты, — Ава горько усмехается, — при всем твоем уме, при всей твоей гордости, слушаешься их, как щенок!
— Что ты говоришь?! — взрывается Уильям. — Как ты смеешь?!
Гнев искажает его лицо. Одним рывком он оказывается рядом с Авой. Хочет схватить ее, но останавливается. Не смеет.
— Вот видишь! — говорит она и плачет. — Они контролируют тебя! Заставляют прятаться, не допускать в свою жизнь ничего хорошего! О какой радости тогда ты говоришь?
— О той, что непременно будет у меня, когда я полностью восстановлю силы! И снова включу режим ретуши кожи!
Ава смеется. Тихо, почти беззвучно.
— А до этого, что ты будешь делать? Ждать? Терпеть? А если ретушь не восстановится? Что тогда?
Каждый вопрос хлещет Уильяма. Как пощечины — по щекам. По его изумленному, острому взгляду становится ясно, что об этом он не думал.
— Не знаю! Нам только надо немного подождать. Когда все станет, как прежде…
— Ничего не станет как прежде! Ни-че-го!
Ава подходит к двери, рвет ее на себя, и, не глядя на Блейка, устало говорит:
— Уходи.
Уильям вскидывает голову и смотрит на нее. Долго и пристально. В поисках хотя бы крохотных следов того, что это она не всерьез. Ава не может на него смотреть. И потому не отводит взгляда от ковра. Вот слышится мягкий шорох его движений. Уильям останавливается перед Авой и смотрит, смотрит, смотрит на нее. Так долго, что она не выдерживает.
— Уходи, Уильям.
— У меня есть ключи от твоего дома, Ава Полгар. Если я уйду, то все равно вернусь. Обязательно.
— Это легко исправить.
Подняв голову вверх, Ава находит взглядом ящик письменного стола и почти подбегает к нему. Секунда, — и ключи от дома Уильяма звенят в ее руке.
— Твои, — хрипло говорит она, опуская кольцо с ключами в руку андроида.
Легким перезвоном они падают на пол, заглушаясь о высокий ворс темно-синего ковра: Уильям и не думал удерживать их. Наступив на ключи, он подходит совсем близко к девушке и обнимает ее за плечи.
— Эви…
— Нет, — Ава резко качает головой. — Не надо!
Из черных, раскосых глаз льются слезы, и Уильям убирает их легким, невыносимо нежным касанием.
— Перестань, слышишь!
Девушка отступает назад.
— Ты же не серьезно?.. Ава Полгар… Ты не можешь! После всего!
Она не смотрит на него. Но чувствует, нестерпимо чувствует его пристальный, наполненный болью взгляд.
— Боже… — выдыхает Ава и обнимает себя за плечи. — Уходи, прошу тебя! Я больше так не могу!
— Я люблю тебя. Всем сердцем.
Ава зажимает рот рукой и шепчет, — торопливо, сбито и рвано, — за секунду до того, как сорвется в слезы:
— Приходи… когда… если… твоя любовь станет больше твоего страха.
Она отворачивается и уходит к окну. Рядом с ним стоит кресло с полукруглой спинкой, из которого раньше, когда она была одна, Ава очень любила наблюдать восходы и закаты. Тогда, поднимаясь рано или готовясь ко сну в конце дня, она садилась в него, наблюдая смену цветов на небе.
Сейчас это кресло, — долго пустовавшее потому, что солнце в начале и в конце каждого дня она и Уильям встречали и провожали вместе, чаще всего на пляже, — тоже приходится очень кстати. Забравшись в него, Ава сжимается в комок, поджав ноги к животу. Все ее тело дрожит от тихих, сдавленных рыданий. Ей неудобно и тесно. Ей нужен воздух. Но сильнее всего одно жгущее желание: исчезнуть и раствориться. И никогда не знать, что любовь, которую она так долго боялась подпускать к себе из страха, что это чувство ее разрушит, изменила в ней все, дала великое счастье, а теперь ранила больше всего на свете.
Следующие несколько часов после разговора с Авой Уильям провел в абсолютном молчании и режиме экстренного восстановления энергии. Молчание, как и тишина, — внутри и вне его, — наступили после такого всплеска гнева, наблюдать который его операционной системе пришлось впервые. И она совсем не была к тому готова.
В общем-то, ничего фантастического не произошло. И кто-то, может, сказал бы, что здесь и говорить не о чем, но все же… Операционка отвечала за Уильяма. Да, она не обладала разумом, но алгоритмы, которыми она была прошита, исполняя функции «внутреннего голоса андроида», еще не отойдя в полной мере от событий прошлого вечера, все равно успели прийти в новый ужас тогда, когда Уильям ворвался в свой дом так громко и яростно, что стало ясно: добром это вряд ли кончится.
«Оно и не кончилось…» — устало и печально заметила ОС, возвращаясь к регистрации новых событий в жизни Блейка, которые заключались в том, что, вернувшись от Авы Полгар, он впал в такое бешенство, что разорвал на себе рубашку, а вслед за ней попытался сделать то же, но уже со своими шрамами.
Замысел Блейка был очень прост: зацепив пальцами края то одной, то другой раны, оставшейся ему от охранников на вечную память, он начал рвать их по когда-то заданным плетью траекториям. Сделать это, учитывая громадную, незаживающую глубину некоторых шрамов, было совсем не сложно. Кожа андроида была настолько сильно повреждена, что не только поверхность, но и сама глубина многократно нанесенных ему ран уже не затягивалась, да и затянуться не могла, — какой бы чудесной и сильной не была способность его организма к регенерации кожного покрова.
О том, каково это было — наблюдать и регистрировать подобные действия андроида, — измученная ОС предпочитала не вспоминать. С той секунды, когда Уильям разорвал на своей груди один из самых глубоких шрамов, его операционная система вошла в такое глубокое, шоковое состояние, что и тогда, в моменте, и много позже, она отказывалась сообщать ему какие-либо данные о степени ущерба, который он причинил сам себе. Было ли ему больно? И об этом ОС думать не хотела и боялась. Она лишь регистрировала, — будучи операционной системой, она не могла этого не делать, — уровень кровопотери андроида.
А уровень боли… лучше об этом тоже не думать, ладно? Да, рано или поздно, исполняя свои обязанности, ей придется определить и это. Но не сейчас, ладно? Потому что… от страха и переживаний за Уильяма операционка теперь не могла даже сыпать искрами, как это было чуть больше суток назад, на пляже.
Ава произносит слово четко и резко, не отвечая на взгляд Уильяма. Подцепив мазь из уже открытой баночки, она очень аккуратно наносит ее на шрамы. Вернее, укладывает ее в них, стараясь делать движения как можно невесомее и мягче. По щекам Авы бежит горячий и злой румянец. Заметив новое, протестное движение Уильяма, она отводит левую руку в сторону так, чтобы он не мог ей мешать. Она торопится, злится, кипит от молчаливого гнева и понимает ясно: ничего не прошло. Ее вчерашняя злость на него и ярость никуда не исчезли. И сейчас стали только глубже. Невысказанное возмущение кипит в душе Авы все сильнее, и, поднимаясь на поверхность из глубины сердца, исходит слезами. Вытерев их о плечо, девушка мимолетным взглядом отмечает про себя, как они, впитавшись в шелковую ткань халата, остаются на ней мелкой россыпью темных пятен. На большее у Авы нет времени. Она все торопится и злится. Уильям снова пытается ее остановить, и девушка чувствует, знает — сейчас она сумела оттолкнуть его руки в последний раз: следующая попытка будет для него успешной.
Несмотря на быстроту движений, ей нужно гораздо больше времени для обработки ран. А еще ей нужно спокойствие. Но, даже находясь в этом злом, мимолетном и сильном хаосе, Ава испытывает радость. Потому что видит сама, своими собственными глазами: шрамы, так резко и страшно проступившие на коже Уильяма вчера вечером, сейчас выглядят спокойнее и тише. Да, их глубина не изменится и никогда уже не станет меньше, но воспаление вокруг ран становится меньше, а их страшные, уходящие вглубь сердцевины сегодня выглядят уже не так страшно, как это было еще вчера. Отметив хорошие перемены, Ава только ускоряет свои движения. Не имеет большого значения, что именно оказало такое позитивное действие на кожу Уильяма: то, что она смазала его шрамы мазью всего один раз или то, что его операционная система, — благодаря полученным знаниям об устройстве андроидов, Аве это было очевидно, — теперь довольно быстро и успешно восстанавливается. Девушка торопится. Вся она становится средоточием одного, единственного желания, — помочь Уильяму, унять его боль. Потому что даже думать о том, насколько ему больно для нее невыносимо. А приступ? Вчерашний приступ? С тех пор прошло всего несколько, не так много часов! А он мог, мог умереть! И…
— Ава Полгар, довольно, — твердо шепчет Уильям, сжимая ее пальцы.
— Нет, нет! Я… еще спина, там!...
— Довольно, я сказал. Хватит!
Дыхание Авы перехватывает. Она с укором и болью смотрит на Уильяма.
— Почему ты не разрешаешь мне?.. Я для тебя никто?
Уильям резко качает головой.
— Ты для меня все, Ава Полгар. Но…
— «Это не твое дело, Ава Полгар». Так?
Голубые глаза обращаются к карим в поисках золотой искры. Но этого тепла и чуда в них теперь нет. Уильям ничего не отвечает. Только отводит взгляд в сторону и тихо, тяжело и медленно, выдыхает воздух из легких.
— Я не хочу, чтобы ты видела меня таким. Это не для других глаз.
— Ясно!
Ава пытается встать, но Уильям обнимает и задерживает ее поцелуем. И, если в том и был расчет на отвлечение внимания, то он мало сработал. Отстранившись, андроид примирительно шепчет:
— Все в прошлом. Вся печаль и вся боль, Эви. Давай веселиться, давай любить друг друга…
Ава смотрит на Уильяма в упор. Ее губы еще горят его поцелуем. Но глаза… глаза ни весельем, но любовью не светятся. Вместо этого они смотрят очень внимательно. И наблюдают каждое движение и каждую перемену в лице Уильяма с удвоенным усердием.
— Я давно хотел пригласить тебя на завтрак, Ава Полгар. В кафе. А потом — прокатить на машине. Так быстро, как ты любишь. Так скоро, как ты только захочешь. Как тебе план?
Ава улыбается закрытой, не вызывающей подозрений улыбкой. Наклонившись к Уильяму совсем близко, она шепчет ему на ухо:
— Хороший, Уильям Блейк. Только у меня один вопрос.
Волнение волной бежит по телу андроида, и он, тоже наклонившись к девушке, отвечает ей тем же шепотом:
— Какой, Ава Полгар…
Девушка тянет губы в прежней улыбке, которая, на самом деле, — лишь ее подобие, и отвечает:
— Значит, ты сделал тот самый идиотский выбор, о котором я говорила вчера?
Близость их тел, жаркий, взаимный шепот на грани и тон так не подходят к звучащему вопросу, что Уильям думает: он неверно расслышал слова.
— О чем ты, Эви? Все хорошо!
— В этом и проблема, Уильям Блейк. Твоя!
Возбужденный и сбитый с толку андроид еще проводит причинно-следственные связи с подключением вчерашних данных из собственной памяти, а девушка, уже встав с его колен и отойдя в сторону, беспокойно кружит по комнате.
— Спрошу только для ясности: у тебя по-прежнему «все хорошо»? А то, что было вчера — это так, не стоит, и не о чем говорить?
Уильям поднимается на ноги. Посмотрев на Аву, он сухо сообщает:
— Об этом я все сказал вчера. Я не желаю, и не буду обсуждать с тобой то, что произошло. Ни вчерашнему происшествию, ни моему прошлому в наших отношениях места нет, и не будет. Я хочу только настоящего. И счастья. С тобой.
Ава так возмущена, что долго не может ничего сказать. В полной тишине, немая, она стоит и смотрит на Уильяма так, словно не может поверить в то, что тот, кто говорит подобное, и тот, кого она знала до настоящей минуты под именем Уильяма Блейка — это один и тот же…
— Действительно. Все ясно. Ты выбрал, как ты говоришь, «радость». Только знаешь, это… — Ава вздыхает и произносит на выдохе, как можно скорее, — …без меня. Не со мной. С другой. Потому что я в этом фарсе участвовать не буду! Хочешь обманывать себя и делать вид, что тебя не калечили, — хорошо, твое дело! Но я… — из карих глаз снова хлынули чертовы слезы, разозлившие Аву еще больше, — …Я в этом участвовать не буду! Потому что мне нужен ты! Весь ты! Со всеми шрамами, изъянами и болью! Я хочу тебя! Но только всего, полностью! Потому что я люблю тебя! И я хочу доверять тебе, до конца. Но как это можно, если ты делаешь вид, что все хорошо, а сам страдаешь?
— Это мое дело, Ава Полгар. И мой выбор.
— Ну да! — девушка рассмеялась сквозь слезы. — Я и забыла! Свобода выбора! Про меня все узнал, до последней буквы. А сам! Иди к черту, Уильям, слышишь! К чер-ту! Не хочешь доверять мне… не хочешь впускать меня… хорошо! Только все твои слова о любви, все твои цветы, все твои комплименты — дерьмо! Слышишь?! Это ничего не стоит!
— Я хочу быть с тобой, Ава Полгар. Но без этого. Без моего прошлого. Без разговоров о нем.
Смахнув с лица очередные слезы, Ава говорит очень тихо:
— А я не хочу, Уильям. Или все, или ничего. Или вся честность, со шрамами и полным доверием, или… — девушка разводит руки в стороны, и, заплакав, закрывает ладонями лицо.
Блейк молчит, опустив голову вниз. Подходящих слов у него нет. Или он просто их не знает. И потому он делает то, что всегда помогает в подобных случаях. Всегда им помогает: шагнув к Аве, он хочет обнять ее и утешить. Но она, чувствуя его близость, отводит протянутую к ней руку в сторону и отходит, убегает как можно дальше.
Время идет.
Капает.
Длится.
Рассмотрев холодный пейзаж за окном до последней, снежной детали, Ава говорит монотонно и глухо. Голосом, который совсем не похож на тот, что знает Уильям.
— Я повторю то же, что сказала вчера. Если ты ответишь сейчас как прежде, между нами все кончено. Навсегда.
Ава поворачивается к андроиду и смотрит ему в глаза.
— Я видела тебя. Всего тебя. Понимаешь? Все твои шрамы, раны, порезы. Я раздела тебя, я обработала каждую твою рану. И у меня нет слов… Мне так жаль! Так безумно жаль тебя! И я хочу быть с тобой! Это меня не пугает, слышишь? Все твои раны меня не пугают!
Уильям долго молчит. В молчании он пробует крепость своих укреплений. Тех, что лично выстроил на пути к своему сердцу. Не мог не выстроить. Потому что иначе его бы давно сломали. А потом убили. И он бы умер. На самом деле. И даже не стал бы спорить. Потому что телу с отказом души жить незачем. И уже не нужно. Сделав глубокий вдох и медленный выдох, смущаясь неотрывного взгляда Авы, Уильям объявляет:
— Ты не знаешь, о чем говоришь, Ава Полгар. Они пометили меня плетью как последнюю тварь. Их след всегда будет со мной. Всегда! Неужели ты хочешь прикасаться к такому дерьму? Надолго тебя хватит? А мне… приятно? Я не могу спокойно вынести даже легкого касания к шрамам. Все рубашки вечно в следах от белой крови. Единственное, что временно успокаивает постоянно ноющие раны — это обработка, но…
— Ты и этого не разрешаешь. А сам обработать раны ты не можешь! Выходит, твоя дикая гордость и постоянное ощущение боли лучше, чем забота? Но ты не бойся, Уильям Блейк… Ава смотрит на него и не видит, взгляд ее блестит непролитыми слезами.
— …На твою неприступность и личное пространство я больше не посягаю!
Девушка проходит мимо Уильяма, но, вспомнив о чем-то, останавливается и тихо говорит:
— Боль требует уважения, Уильям. Пусть это страшно и мерзко. Но боль тоже требует уважения. И внимания. Как все твои раны — заботы. Ты должен гордиться собой. Своей силой. Той, что не позволила тебе сломаться или сойти с ума. А вместо этого ты делаешь именно то, чего они ждали от тебя: идешь у них на поводу, прячешься, словно зверь. Они издевались над тобой, в том числе и для этого. И ты, — Ава горько усмехается, — при всем твоем уме, при всей твоей гордости, слушаешься их, как щенок!
— Что ты говоришь?! — взрывается Уильям. — Как ты смеешь?!
Гнев искажает его лицо. Одним рывком он оказывается рядом с Авой. Хочет схватить ее, но останавливается. Не смеет.
— Вот видишь! — говорит она и плачет. — Они контролируют тебя! Заставляют прятаться, не допускать в свою жизнь ничего хорошего! О какой радости тогда ты говоришь?
— О той, что непременно будет у меня, когда я полностью восстановлю силы! И снова включу режим ретуши кожи!
Ава смеется. Тихо, почти беззвучно.
— А до этого, что ты будешь делать? Ждать? Терпеть? А если ретушь не восстановится? Что тогда?
Каждый вопрос хлещет Уильяма. Как пощечины — по щекам. По его изумленному, острому взгляду становится ясно, что об этом он не думал.
— Не знаю! Нам только надо немного подождать. Когда все станет, как прежде…
— Ничего не станет как прежде! Ни-че-го!
Ава подходит к двери, рвет ее на себя, и, не глядя на Блейка, устало говорит:
— Уходи.
Уильям вскидывает голову и смотрит на нее. Долго и пристально. В поисках хотя бы крохотных следов того, что это она не всерьез. Ава не может на него смотреть. И потому не отводит взгляда от ковра. Вот слышится мягкий шорох его движений. Уильям останавливается перед Авой и смотрит, смотрит, смотрит на нее. Так долго, что она не выдерживает.
— Уходи, Уильям.
— У меня есть ключи от твоего дома, Ава Полгар. Если я уйду, то все равно вернусь. Обязательно.
— Это легко исправить.
Подняв голову вверх, Ава находит взглядом ящик письменного стола и почти подбегает к нему. Секунда, — и ключи от дома Уильяма звенят в ее руке.
— Твои, — хрипло говорит она, опуская кольцо с ключами в руку андроида.
Легким перезвоном они падают на пол, заглушаясь о высокий ворс темно-синего ковра: Уильям и не думал удерживать их. Наступив на ключи, он подходит совсем близко к девушке и обнимает ее за плечи.
— Эви…
— Нет, — Ава резко качает головой. — Не надо!
Из черных, раскосых глаз льются слезы, и Уильям убирает их легким, невыносимо нежным касанием.
— Перестань, слышишь!
Девушка отступает назад.
— Ты же не серьезно?.. Ава Полгар… Ты не можешь! После всего!
Она не смотрит на него. Но чувствует, нестерпимо чувствует его пристальный, наполненный болью взгляд.
— Боже… — выдыхает Ава и обнимает себя за плечи. — Уходи, прошу тебя! Я больше так не могу!
— Я люблю тебя. Всем сердцем.
Ава зажимает рот рукой и шепчет, — торопливо, сбито и рвано, — за секунду до того, как сорвется в слезы:
— Приходи… когда… если… твоя любовь станет больше твоего страха.
Она отворачивается и уходит к окну. Рядом с ним стоит кресло с полукруглой спинкой, из которого раньше, когда она была одна, Ава очень любила наблюдать восходы и закаты. Тогда, поднимаясь рано или готовясь ко сну в конце дня, она садилась в него, наблюдая смену цветов на небе.
Сейчас это кресло, — долго пустовавшее потому, что солнце в начале и в конце каждого дня она и Уильям встречали и провожали вместе, чаще всего на пляже, — тоже приходится очень кстати. Забравшись в него, Ава сжимается в комок, поджав ноги к животу. Все ее тело дрожит от тихих, сдавленных рыданий. Ей неудобно и тесно. Ей нужен воздух. Но сильнее всего одно жгущее желание: исчезнуть и раствориться. И никогда не знать, что любовь, которую она так долго боялась подпускать к себе из страха, что это чувство ее разрушит, изменила в ней все, дала великое счастье, а теперь ранила больше всего на свете.
Следующие несколько часов после разговора с Авой Уильям провел в абсолютном молчании и режиме экстренного восстановления энергии. Молчание, как и тишина, — внутри и вне его, — наступили после такого всплеска гнева, наблюдать который его операционной системе пришлось впервые. И она совсем не была к тому готова.
В общем-то, ничего фантастического не произошло. И кто-то, может, сказал бы, что здесь и говорить не о чем, но все же… Операционка отвечала за Уильяма. Да, она не обладала разумом, но алгоритмы, которыми она была прошита, исполняя функции «внутреннего голоса андроида», еще не отойдя в полной мере от событий прошлого вечера, все равно успели прийти в новый ужас тогда, когда Уильям ворвался в свой дом так громко и яростно, что стало ясно: добром это вряд ли кончится.
«Оно и не кончилось…» — устало и печально заметила ОС, возвращаясь к регистрации новых событий в жизни Блейка, которые заключались в том, что, вернувшись от Авы Полгар, он впал в такое бешенство, что разорвал на себе рубашку, а вслед за ней попытался сделать то же, но уже со своими шрамами.
Замысел Блейка был очень прост: зацепив пальцами края то одной, то другой раны, оставшейся ему от охранников на вечную память, он начал рвать их по когда-то заданным плетью траекториям. Сделать это, учитывая громадную, незаживающую глубину некоторых шрамов, было совсем не сложно. Кожа андроида была настолько сильно повреждена, что не только поверхность, но и сама глубина многократно нанесенных ему ран уже не затягивалась, да и затянуться не могла, — какой бы чудесной и сильной не была способность его организма к регенерации кожного покрова.
О том, каково это было — наблюдать и регистрировать подобные действия андроида, — измученная ОС предпочитала не вспоминать. С той секунды, когда Уильям разорвал на своей груди один из самых глубоких шрамов, его операционная система вошла в такое глубокое, шоковое состояние, что и тогда, в моменте, и много позже, она отказывалась сообщать ему какие-либо данные о степени ущерба, который он причинил сам себе. Было ли ему больно? И об этом ОС думать не хотела и боялась. Она лишь регистрировала, — будучи операционной системой, она не могла этого не делать, — уровень кровопотери андроида.
А уровень боли… лучше об этом тоже не думать, ладно? Да, рано или поздно, исполняя свои обязанности, ей придется определить и это. Но не сейчас, ладно? Потому что… от страха и переживаний за Уильяма операционка теперь не могла даже сыпать искрами, как это было чуть больше суток назад, на пляже.
