Блейк, выслушав девушку, громко рассмеялся и упал на спину, сквозь смех зашипев от боли, которой отозвались его шрамы.
— Туше, Эв! — все еще посмеиваясь и разглядывая ее, сказал он.
— Но если ты так хорошо меня изучила, может, тогда точно останешься?
— Нет! — горячо, с неожиданными слезами, которые удивили ее, сказала Ава. — Я хочу остаться. Но еще больше этого я теряюсь между тем, как ты вышвырнул меня из дома и кричал, чтобы я уходила, и между тем, что ты, оказывается, не хочешь пускать меня в свое сердце. И потому я иду домой. А еще я очень устала.
— Эви…
Ава посмотрела на Уильяма глазами, полными слез.
— Почему ты не доверяешь мне?.. Неужели это из-за шрамов? Что за ерунда!.. Я… я… раздела тебя, Уильям! Я видела, трогала каждый твой шрам! Я обработала каждую твою рану! Я…
— Эви?.. — позвал Уильям сорвавшимся голосом, еще не веря тому, что слышит.
Сердце работало в груди бешено. Так скоро, что ему снова стало плохо. Голова шла кругом, лишая Уильяма следов недавно возвращенного разума.
— Мое сердце открыто тебе. Только тебе. Я просто не хочу горечи. Довольно. Хочу только радости.
— Я понимаю тебя. Очень хорошо. Но я хочу делить с тобой все. Абсолютно все. И темное, и страшное, и больное. И если ты так хочешь только счастья, тогда зачем ты узнавал обо мне? Значит, и ты хотел делить со мной все? Или…
Голос Авы стал совсем тихим и задрожал.
— Там нет ничего светлого, почти…
— Эви?
— Да?
— Прости. Я не помню себя сегодня. Мне безумно жаль, если я обидел тебя. Прости!
Ава кивнула и вышла из спальни. Ей до ужаса хотелось еще раз взглянуть на андроида. Но она запретила себе. А если бы разрешила, то вряд ли бы смогла уйти от Уильяма и от того пристального, горящего взгляда, что сопровождал каждое ее движение до тех пор, пока она не закрыла за собою дверь.
Домой Ава шла очень медленно, останавливаясь почти на каждом шагу. Страх и тревога понемногу отпускали ее из тисков, и она начинала чувствовать себя плохо. Те сутки, что она и Диего обыскивали Назаре, девушка почти не спала. И сейчас вся усталость последних часов выливалась на нее свинцом и тяжестью, лишая реального ощущения времени. Радость от того, что Уильям очнулся, грела ее сердце огромной, невысказанной теплотой. Она злилась на него и говорила с ним резко, но даже во время их разговора счастье от того, что он пришел в себя, не переставало согревать ее.
И еще.
Ава прикрыла глаза и прошептала в свой собственный адрес пару нелестных слов. Она едва не проболталась, когда на фразу андроида о том, что ему уже лучше, ответила «знаю!». Она действительно знала. Знала об истинном состоянии Уильяма. Потому что давно, только переехав из Пало-Альто в Назаре, и находясь в совершенно разобранном состоянии ума и сердца, она заняла себя, — в том числе, — и тем, что изучила все доступные источники об устройстве и функционировании роботов модели RD-8. А когда этого ей показалось мало, Ава нашла специалиста, который рассказал ей о нюансах в устройстве андроида. И о том, как ухаживать за ним и по каким признакам можно понять, что с ним что-то не так. Сейчас, в стрессовой ситуации, Ава далеко не сразу об этом вспомнила, но к тому моменту, когда Уильям пришел в себя, она знала, что одним из последствий перенесенного им приступа наверняка станет потеря памяти. Поэтому она не удивилась его словам о том, что он не помнит себя. Он говорит правду. Потеря памяти была, скорее всего, частичная и касалась самых последних событий, которые произошли до начала приступа.
О том, что ей все это известно, Ава молчала намеренно: ей хотелось узнать и услышать подробности от самого андроида. Но он не только не говорил о потери памяти всерьез, — последняя фраза не в счет, — но и не признавался в том, что стало причиной его острого состояния и недоверия. Сама Ава найти ответ на эти вопросы пока не могла. Но это же не из-за шрамов, так? Она их видела. И раньше, и сейчас. Тогда в чем еще может быть причина его замкнутости и отстраненности?
Усталость Авы была слишком большой, и слишком явственными были страшные воспоминания о том, как, дотащив Уильяма, — при помощи Диего, — до его спальни, Ава, поблагодарив мальчика, попросила оставить ее одну. Диего, крайне взволнованный и тоже выжатый усталостью, настаивать не стал. Он только кивнул и напомнил, что всегда готов помочь. Ава, еще раз сказав «спасибо!», кое-как дождалась его ухода. Может быть, это было не слишком вежливо по отношению к Диего, но об этом в тот момент она совсем не думала.
Когда входная дверь за ее помощником закрылась, девушка осторожно раздела Уильяма и принялась осматривать его. По завершении осмотра непрофессиональные прогнозы Авы были жуткими и совсем неутешительными. Кроме того, они звучали, конечно, много страшнее реального положения дел потому, что Ава любила Уильяма и не могла оценить его состояние более-менее объективно.
А шрамы?…
Ава вспомнила, как сняв с андроида одежду, и впервые увидев его раны так близко, она заплакала. Страшно и горько, как ребенок, — закрыв лицо ладонями и отказываясь верить в то, что тот, кого она любит, так сильно когда-то страдал. Уильям никогда не показывал ей свои раны. А на ее вопросы о них либо отшучивался, либо отмалчивался, заявляя, что с «этим все в порядке», и в режиме ретуши кожи, который он привык использовать за время карьеры в мире моды, ему стало гораздо лучше. Не зная подробностей и никогда до этого не видя шрамов Уильяма так близко, — по-настоящему, — Ава не настаивала и не спорила с ним, доверяя его, так убедительно звучащим, словам. Но теперь… она рассмотрела их до мельчайших подробностей.
Очень близко.
Совсем близко.
Боль выкручивала ее изнутри, когда она осматривала раны, разнесенные по всему телу андроида. На спине — плетью, на груди, внутренней стороне рук и в паху — тем, что… Ава не могла определить. Не могла понять источник этих мелких, бесконечных, то более, то менее глубоких царапин. Но стоило ей задать этот вопрос мысленно, как она вспомнила: занозы. От необработанного дерева, из которого были сделаны те столбы, что…
Девушка сделала глубокий вдох, строго одернула себя, запретила себе плакать и приказала найти ответ на вопрос о том, как ей помочь Уильяму? Ответ пришел быстро и интуитивно. Руки словно сами просили Аву позволить им обработать страшные шрамы.
…На это ушло более двух часов. Ава не помнила точно, сколько времени прошло. Все, что она видела перед собой — искалеченное тело Уильяма с бесконечностью шрамов и ран. Каждый шрам, каждую рану нужно было промыть, обработать, напитать мазью. И Ава делала это, не жалея сил и совершенно забыв о времени и о себе. А мазь? Она взяла ту, которой пользовалась, если у нее случались порезы и ссадины. Заживляющая, питательная и жирная. В общем, самая простая.
Поможет ли?
Ава не знала. Она только помнила, что кожа человека и андроида очень похожа, и надеялась на… О том, что мазь помогает, и она все делает правильно, Ава узнала позже. Когда случайно, от усталости, задев уже обработанную рану на груди Уильяма, она почувствовала, что кожа стала теплой. Кожа стала теплой! Не ледяной, а теплой!
Слезы снова полились из глаз девушки, словно только того и ждали. Закончив обрабатывать шрамы, Ава села в углу кровати и стала ждать. Она несильно надеялась отдохнуть, и ни сон, ни отдых не шли к ней. Слез, кажется, совсем не осталось… Ровно до воспоминаний о том, что пришлось вытерпеть Уильяму. Примерно в это время, когда она плакала, он и пришел в себя. Очнулся! Потом они почти поругались… Но все это можно решить, правда? Главное, что он в сознании. И снова — такой же своенравный, как прежде. Это больше всего остального говорило Аве о том, что Уильям быстро восстанавливается, приходит в норму. А что до потери памяти и доверия… об этом она, как Скарлетт О’Хара, подумает уже завтра.
20
Ава снова видела этот сон. Четкий, ясный и яркий, — он был прочнее всякой яви. Во сне она помнила, что оказавшись заново в этой страшной, выбеленной комнате, у нее возникла мысль: «Нужно выбраться отсюда!». Но стоило ей только подумать об этом, как пытка началась заново. А дверь захлопнулась, — громко и страшно. С таким треском, что, кажется, стены должны были бы рухнуть. Но они, — тоже белые, как и все, что ее окружало, — не только не рухнули. Они устояли и стали неразличимы в потоке жуткого, белого света. В какой-то момент стены поплыли под взглядом Авы, и она видела только одно: они снова бьют Уильяма.
Уйти, убежать, сдвинуться с места… Этого не получалось. Ава онемела, застыла на месте. Ее глаза — единственно цветное разнообразие в этой комнате, не хотели смотреть. Но жуткая шутка была в том, что отвести взгляд ей позволено не было. И она видела, слышала Уильяма. Видела, как он бьется под плетью. В начале. Но скоро замолкает, истерзанный, совсем неживой. Его приводят в чувство бесцветной водой и продолжают бить. Вот он, кстати, тот столб. Из неотесанного дерева. И… потоки света — все ярче. А хохот убитых охранников — все громче. Уильям не двигается, привязанный к столбу. Он только грудой валится на пол. Без сознания, без одежды, без единого звука. Раны на его теле сочатся кровью. Белой, как молоко. Ава смотрит, уже не в силах отвести взгляд. Хочет выйти вперед, рвется, но… Пространство тугой ватой пружинит, отбрасывает ее назад.
— Стой, где стоишь! — говорит ей кто-то.
Кто? Само пространство? Что за чушь! Ава делает новую попытку. И снова ничего. Только пружинная, белая вата пространства. Она снова швыряет ее назад, возвращает на место. «Тогда я буду кричать!» — думает Ава, и открывает рот. Но изо рта не выходит ни звука. Охранники, отступившие от Уильяма, окружают его вновь. Они хохочут, пинают его. И, наклонившись ниже, с любопытством рассматривают новые раны на его теле. И спорят о том, чей именно это след: Требли, Вольта, а, может быть, Рэдвика?.. Ава снова хочет кричать. Так сильно, что вены на шее вздуваются ярко-синим, толстым жгутом. Но пространство безвоздушно, бесплотно, мертво. Все трое оглядываются на нее, как по команде. Тычут пальцами и хохочут. Расступившись, они отвязывают тело Уильяма от столба, и пинками подталкивают к ней. Она плачет. Беззвучно кричит. Хочет обнять его. Ей это не позволено. «Почему?!» — хочет спросить Ава.
— Он сам тебе запретил. Он не хочет. Ни тебя, никакую другую. И никого к себе не допустит.
Слова звучат в пространстве ватной комнаты строго и громко, как приговор.
— Но кто, кто это сказал?! — кричит и требует Ава, сбрасывая крупные, кровавые слезы с лица.
— Он сам. Смотри.
Ответ по-прежнему звучит ровно и равнодушно.
Ава опускает взгляд вниз, на Уильяма. Теперь его глаза открыты. Небесные, нестерпимо яркие, они прожигают ее своей болью насквозь. Он долго смотрит на нее. Смотрит и смеется. Смех переходит в хохот. А хохот — в издевку. Изо рта, из ран Уильяма бежит белая кровь. Бежит бурным потоком, без остановки. А он смотрит на нее и смеется. Белые зубы заплывают белой кровью, пространство рушится, сжимая их как объемную, картонную фигурку в детской книжке. Только бы не позволить им перевернуть страницу, на которой они находятся и…
Единым, хриплым рывком Ава вскидывается над кроватью. Сон порван и теперь — почти исчез, но… в глазах ее застыл такой ужас, что улыбка Уильяма, сидящего возле кровати, мгновенно слетает с лица.
— Что, Эви?.. Сон?
Ава не говорит ничего. Только кивает и бросается к нему. Обнимать, обнять! Горячо, еще сонно, очень сильно от страха. Она изо всех сил, долго обнимает Уильяма. И все не может поверить: он здесь, и… все хорошо? Смыкая руки все крепче вокруг его шеи, она горько плачет. А он? Он, правда, здесь? Он здесь? Его тело обладает плотностью? Она может прикоснуться к нему? Ей это позволено? На самом деле?
Ответом становится тепло его рук и поцелуй в волосы. Спутанные, длинные, темные, — они переплетают пальцы Уильяма, подобно реке. Отведя черные пряди, от которых Аве становится душно и плохо назад, Уильям нежно и неторопливо целует ее в шею чередой мягких, невесомых поцелуев.
И она чувствует.
Как бешено бьется на шее вена. Под его губами. А потом постепенно, в утешении, смолкает. Становится спокойно, хорошо и тихо. Хватка Авы слабеет. В памяти плывут мысли о ранах Уильяма, и она, смущенная своей горячностью, отстраняется от него.
— Тебе больно… опять я… прости!
В ответ слышится веселье мягкой улыбки и хриплый на начальных звуках голос андроида.
— Уже почти нет. Твоя забота исцелила меня, Ава Полгар.
— Правда?..
Черные глаза еще беспокойно рассматривают лицо Уильяма. Чтобы увериться в правдивости ответа. Чтобы знать, что это — больше не сон. Но в нем так много иронии, шутки и тепла, что Ава, еще не до конца вынырнувшая из сна, не может понять, что ей думать. Что все это значит? Одной обработки ран оказалось достаточно? Сомнение и растерянность так ясно проявляются на ее лице, что Уильям, не сдержавшись, весело смеется.
— Теперь ты мне совсем не веришь и хочешь подозревать во всех смертных грехах человечества? В каком-то одном, по очереди или во всех сразу?
— Тебе лучше? — переспрашивает Ава, внимательно смотря на Уильяма.
— Гораздо, Эви. Спасибо.
Он хочет поцеловать Аву, но она, занятая своими мыслями, задумавшись о чем-то, смотрит в сторону, и его губы только мимолетно скользят по ее щеке.
— И тебе совсем не больно? Шрамы не болят?
В голосе девушки слышится столько удивления, что Уильям не может сдержать широкую, лукавую улыбку.
— Это допрос?
— Да.
Ава, нисколько не разделяя ни легкости, ни веселья Блейка, поднимается с кровати, и, накинув поверх пижамы шелковый халат, со все большим сомнением рассматривает его, — безмятежного и счастливого. Он ничего не говорит. Ава молчит тоже, и тишина затягивается. Внешне легкая и радостная, даже с каплями раннего солнца, она очень тревожит девушку.
Пройдя по комнате и рассмотрев Уильяма, так и оставшегося сидеть на полу, у кровати, хмурым и недоверчивым взглядом, Ава берет со столика баночку с мазью, которой она уже обрабатывала раны андроида, и молча подходит к нему. Опустившись на пол, за спиной Уильяма, она тихо, серьезно просит:
— Расстегни рубашку.
Хмыкнув, все с той же мягкой, обволакивающей улыбкой, призванной сбить собеседника с толку, андроид отвечает:
— Это незачем, Эви. Уже не болит.
Прочистив горло, Ава упрямо повторяет:
— Уильям, расстегни рубашку.
Светлая голова качается в несогласии и девушка сердитым взглядом буравит затылок андроида.
— Хорошо! Все сделаю сама!
Мимолетно коснувшись плеча Уильяма, Ава обходит его, садится к андроиду на колени, лицом к нему, и, игнорируя удивление и разгоревшийся, хищный взгляд голубых глаз, сама расстегивает белую, тщательно выглаженную рубашку. Уильям отчего-то долго верит в то, что все это — шутка, и потому накрывает руку девушки в самый последний момент.
— Нет, Ава Полгар. Не надо.
Она не отвечает. Игнорируя взгляд и движение Блейка, Ава вырывает ладонь из-под его пальцев, и распахивает половинки рубашки в стороны, — одним резким, быстрым движением. И видит все то же: бурые, глубокие, то длинные, то короткие шрамы, которыми изрезана вся его грудь, от ключицы до пояса, — до границы черных, классических брюк с черным ремнем и серебристой пряжкой.
— Туше, Эв! — все еще посмеиваясь и разглядывая ее, сказал он.
— Но если ты так хорошо меня изучила, может, тогда точно останешься?
— Нет! — горячо, с неожиданными слезами, которые удивили ее, сказала Ава. — Я хочу остаться. Но еще больше этого я теряюсь между тем, как ты вышвырнул меня из дома и кричал, чтобы я уходила, и между тем, что ты, оказывается, не хочешь пускать меня в свое сердце. И потому я иду домой. А еще я очень устала.
— Эви…
Ава посмотрела на Уильяма глазами, полными слез.
— Почему ты не доверяешь мне?.. Неужели это из-за шрамов? Что за ерунда!.. Я… я… раздела тебя, Уильям! Я видела, трогала каждый твой шрам! Я обработала каждую твою рану! Я…
— Эви?.. — позвал Уильям сорвавшимся голосом, еще не веря тому, что слышит.
Сердце работало в груди бешено. Так скоро, что ему снова стало плохо. Голова шла кругом, лишая Уильяма следов недавно возвращенного разума.
— Мое сердце открыто тебе. Только тебе. Я просто не хочу горечи. Довольно. Хочу только радости.
— Я понимаю тебя. Очень хорошо. Но я хочу делить с тобой все. Абсолютно все. И темное, и страшное, и больное. И если ты так хочешь только счастья, тогда зачем ты узнавал обо мне? Значит, и ты хотел делить со мной все? Или…
Голос Авы стал совсем тихим и задрожал.
— Там нет ничего светлого, почти…
— Эви?
— Да?
— Прости. Я не помню себя сегодня. Мне безумно жаль, если я обидел тебя. Прости!
Ава кивнула и вышла из спальни. Ей до ужаса хотелось еще раз взглянуть на андроида. Но она запретила себе. А если бы разрешила, то вряд ли бы смогла уйти от Уильяма и от того пристального, горящего взгляда, что сопровождал каждое ее движение до тех пор, пока она не закрыла за собою дверь.
Домой Ава шла очень медленно, останавливаясь почти на каждом шагу. Страх и тревога понемногу отпускали ее из тисков, и она начинала чувствовать себя плохо. Те сутки, что она и Диего обыскивали Назаре, девушка почти не спала. И сейчас вся усталость последних часов выливалась на нее свинцом и тяжестью, лишая реального ощущения времени. Радость от того, что Уильям очнулся, грела ее сердце огромной, невысказанной теплотой. Она злилась на него и говорила с ним резко, но даже во время их разговора счастье от того, что он пришел в себя, не переставало согревать ее.
И еще.
Ава прикрыла глаза и прошептала в свой собственный адрес пару нелестных слов. Она едва не проболталась, когда на фразу андроида о том, что ему уже лучше, ответила «знаю!». Она действительно знала. Знала об истинном состоянии Уильяма. Потому что давно, только переехав из Пало-Альто в Назаре, и находясь в совершенно разобранном состоянии ума и сердца, она заняла себя, — в том числе, — и тем, что изучила все доступные источники об устройстве и функционировании роботов модели RD-8. А когда этого ей показалось мало, Ава нашла специалиста, который рассказал ей о нюансах в устройстве андроида. И о том, как ухаживать за ним и по каким признакам можно понять, что с ним что-то не так. Сейчас, в стрессовой ситуации, Ава далеко не сразу об этом вспомнила, но к тому моменту, когда Уильям пришел в себя, она знала, что одним из последствий перенесенного им приступа наверняка станет потеря памяти. Поэтому она не удивилась его словам о том, что он не помнит себя. Он говорит правду. Потеря памяти была, скорее всего, частичная и касалась самых последних событий, которые произошли до начала приступа.
О том, что ей все это известно, Ава молчала намеренно: ей хотелось узнать и услышать подробности от самого андроида. Но он не только не говорил о потери памяти всерьез, — последняя фраза не в счет, — но и не признавался в том, что стало причиной его острого состояния и недоверия. Сама Ава найти ответ на эти вопросы пока не могла. Но это же не из-за шрамов, так? Она их видела. И раньше, и сейчас. Тогда в чем еще может быть причина его замкнутости и отстраненности?
Усталость Авы была слишком большой, и слишком явственными были страшные воспоминания о том, как, дотащив Уильяма, — при помощи Диего, — до его спальни, Ава, поблагодарив мальчика, попросила оставить ее одну. Диего, крайне взволнованный и тоже выжатый усталостью, настаивать не стал. Он только кивнул и напомнил, что всегда готов помочь. Ава, еще раз сказав «спасибо!», кое-как дождалась его ухода. Может быть, это было не слишком вежливо по отношению к Диего, но об этом в тот момент она совсем не думала.
Когда входная дверь за ее помощником закрылась, девушка осторожно раздела Уильяма и принялась осматривать его. По завершении осмотра непрофессиональные прогнозы Авы были жуткими и совсем неутешительными. Кроме того, они звучали, конечно, много страшнее реального положения дел потому, что Ава любила Уильяма и не могла оценить его состояние более-менее объективно.
А шрамы?…
Ава вспомнила, как сняв с андроида одежду, и впервые увидев его раны так близко, она заплакала. Страшно и горько, как ребенок, — закрыв лицо ладонями и отказываясь верить в то, что тот, кого она любит, так сильно когда-то страдал. Уильям никогда не показывал ей свои раны. А на ее вопросы о них либо отшучивался, либо отмалчивался, заявляя, что с «этим все в порядке», и в режиме ретуши кожи, который он привык использовать за время карьеры в мире моды, ему стало гораздо лучше. Не зная подробностей и никогда до этого не видя шрамов Уильяма так близко, — по-настоящему, — Ава не настаивала и не спорила с ним, доверяя его, так убедительно звучащим, словам. Но теперь… она рассмотрела их до мельчайших подробностей.
Очень близко.
Совсем близко.
Боль выкручивала ее изнутри, когда она осматривала раны, разнесенные по всему телу андроида. На спине — плетью, на груди, внутренней стороне рук и в паху — тем, что… Ава не могла определить. Не могла понять источник этих мелких, бесконечных, то более, то менее глубоких царапин. Но стоило ей задать этот вопрос мысленно, как она вспомнила: занозы. От необработанного дерева, из которого были сделаны те столбы, что…
Девушка сделала глубокий вдох, строго одернула себя, запретила себе плакать и приказала найти ответ на вопрос о том, как ей помочь Уильяму? Ответ пришел быстро и интуитивно. Руки словно сами просили Аву позволить им обработать страшные шрамы.
…На это ушло более двух часов. Ава не помнила точно, сколько времени прошло. Все, что она видела перед собой — искалеченное тело Уильяма с бесконечностью шрамов и ран. Каждый шрам, каждую рану нужно было промыть, обработать, напитать мазью. И Ава делала это, не жалея сил и совершенно забыв о времени и о себе. А мазь? Она взяла ту, которой пользовалась, если у нее случались порезы и ссадины. Заживляющая, питательная и жирная. В общем, самая простая.
Поможет ли?
Ава не знала. Она только помнила, что кожа человека и андроида очень похожа, и надеялась на… О том, что мазь помогает, и она все делает правильно, Ава узнала позже. Когда случайно, от усталости, задев уже обработанную рану на груди Уильяма, она почувствовала, что кожа стала теплой. Кожа стала теплой! Не ледяной, а теплой!
Слезы снова полились из глаз девушки, словно только того и ждали. Закончив обрабатывать шрамы, Ава села в углу кровати и стала ждать. Она несильно надеялась отдохнуть, и ни сон, ни отдых не шли к ней. Слез, кажется, совсем не осталось… Ровно до воспоминаний о том, что пришлось вытерпеть Уильяму. Примерно в это время, когда она плакала, он и пришел в себя. Очнулся! Потом они почти поругались… Но все это можно решить, правда? Главное, что он в сознании. И снова — такой же своенравный, как прежде. Это больше всего остального говорило Аве о том, что Уильям быстро восстанавливается, приходит в норму. А что до потери памяти и доверия… об этом она, как Скарлетт О’Хара, подумает уже завтра.
20
Ава снова видела этот сон. Четкий, ясный и яркий, — он был прочнее всякой яви. Во сне она помнила, что оказавшись заново в этой страшной, выбеленной комнате, у нее возникла мысль: «Нужно выбраться отсюда!». Но стоило ей только подумать об этом, как пытка началась заново. А дверь захлопнулась, — громко и страшно. С таким треском, что, кажется, стены должны были бы рухнуть. Но они, — тоже белые, как и все, что ее окружало, — не только не рухнули. Они устояли и стали неразличимы в потоке жуткого, белого света. В какой-то момент стены поплыли под взглядом Авы, и она видела только одно: они снова бьют Уильяма.
Уйти, убежать, сдвинуться с места… Этого не получалось. Ава онемела, застыла на месте. Ее глаза — единственно цветное разнообразие в этой комнате, не хотели смотреть. Но жуткая шутка была в том, что отвести взгляд ей позволено не было. И она видела, слышала Уильяма. Видела, как он бьется под плетью. В начале. Но скоро замолкает, истерзанный, совсем неживой. Его приводят в чувство бесцветной водой и продолжают бить. Вот он, кстати, тот столб. Из неотесанного дерева. И… потоки света — все ярче. А хохот убитых охранников — все громче. Уильям не двигается, привязанный к столбу. Он только грудой валится на пол. Без сознания, без одежды, без единого звука. Раны на его теле сочатся кровью. Белой, как молоко. Ава смотрит, уже не в силах отвести взгляд. Хочет выйти вперед, рвется, но… Пространство тугой ватой пружинит, отбрасывает ее назад.
— Стой, где стоишь! — говорит ей кто-то.
Кто? Само пространство? Что за чушь! Ава делает новую попытку. И снова ничего. Только пружинная, белая вата пространства. Она снова швыряет ее назад, возвращает на место. «Тогда я буду кричать!» — думает Ава, и открывает рот. Но изо рта не выходит ни звука. Охранники, отступившие от Уильяма, окружают его вновь. Они хохочут, пинают его. И, наклонившись ниже, с любопытством рассматривают новые раны на его теле. И спорят о том, чей именно это след: Требли, Вольта, а, может быть, Рэдвика?.. Ава снова хочет кричать. Так сильно, что вены на шее вздуваются ярко-синим, толстым жгутом. Но пространство безвоздушно, бесплотно, мертво. Все трое оглядываются на нее, как по команде. Тычут пальцами и хохочут. Расступившись, они отвязывают тело Уильяма от столба, и пинками подталкивают к ней. Она плачет. Беззвучно кричит. Хочет обнять его. Ей это не позволено. «Почему?!» — хочет спросить Ава.
— Он сам тебе запретил. Он не хочет. Ни тебя, никакую другую. И никого к себе не допустит.
Слова звучат в пространстве ватной комнаты строго и громко, как приговор.
— Но кто, кто это сказал?! — кричит и требует Ава, сбрасывая крупные, кровавые слезы с лица.
— Он сам. Смотри.
Ответ по-прежнему звучит ровно и равнодушно.
Ава опускает взгляд вниз, на Уильяма. Теперь его глаза открыты. Небесные, нестерпимо яркие, они прожигают ее своей болью насквозь. Он долго смотрит на нее. Смотрит и смеется. Смех переходит в хохот. А хохот — в издевку. Изо рта, из ран Уильяма бежит белая кровь. Бежит бурным потоком, без остановки. А он смотрит на нее и смеется. Белые зубы заплывают белой кровью, пространство рушится, сжимая их как объемную, картонную фигурку в детской книжке. Только бы не позволить им перевернуть страницу, на которой они находятся и…
Единым, хриплым рывком Ава вскидывается над кроватью. Сон порван и теперь — почти исчез, но… в глазах ее застыл такой ужас, что улыбка Уильяма, сидящего возле кровати, мгновенно слетает с лица.
— Что, Эви?.. Сон?
Ава не говорит ничего. Только кивает и бросается к нему. Обнимать, обнять! Горячо, еще сонно, очень сильно от страха. Она изо всех сил, долго обнимает Уильяма. И все не может поверить: он здесь, и… все хорошо? Смыкая руки все крепче вокруг его шеи, она горько плачет. А он? Он, правда, здесь? Он здесь? Его тело обладает плотностью? Она может прикоснуться к нему? Ей это позволено? На самом деле?
Ответом становится тепло его рук и поцелуй в волосы. Спутанные, длинные, темные, — они переплетают пальцы Уильяма, подобно реке. Отведя черные пряди, от которых Аве становится душно и плохо назад, Уильям нежно и неторопливо целует ее в шею чередой мягких, невесомых поцелуев.
И она чувствует.
Как бешено бьется на шее вена. Под его губами. А потом постепенно, в утешении, смолкает. Становится спокойно, хорошо и тихо. Хватка Авы слабеет. В памяти плывут мысли о ранах Уильяма, и она, смущенная своей горячностью, отстраняется от него.
— Тебе больно… опять я… прости!
В ответ слышится веселье мягкой улыбки и хриплый на начальных звуках голос андроида.
— Уже почти нет. Твоя забота исцелила меня, Ава Полгар.
— Правда?..
Черные глаза еще беспокойно рассматривают лицо Уильяма. Чтобы увериться в правдивости ответа. Чтобы знать, что это — больше не сон. Но в нем так много иронии, шутки и тепла, что Ава, еще не до конца вынырнувшая из сна, не может понять, что ей думать. Что все это значит? Одной обработки ран оказалось достаточно? Сомнение и растерянность так ясно проявляются на ее лице, что Уильям, не сдержавшись, весело смеется.
— Теперь ты мне совсем не веришь и хочешь подозревать во всех смертных грехах человечества? В каком-то одном, по очереди или во всех сразу?
— Тебе лучше? — переспрашивает Ава, внимательно смотря на Уильяма.
— Гораздо, Эви. Спасибо.
Он хочет поцеловать Аву, но она, занятая своими мыслями, задумавшись о чем-то, смотрит в сторону, и его губы только мимолетно скользят по ее щеке.
— И тебе совсем не больно? Шрамы не болят?
В голосе девушки слышится столько удивления, что Уильям не может сдержать широкую, лукавую улыбку.
— Это допрос?
— Да.
Ава, нисколько не разделяя ни легкости, ни веселья Блейка, поднимается с кровати, и, накинув поверх пижамы шелковый халат, со все большим сомнением рассматривает его, — безмятежного и счастливого. Он ничего не говорит. Ава молчит тоже, и тишина затягивается. Внешне легкая и радостная, даже с каплями раннего солнца, она очень тревожит девушку.
Пройдя по комнате и рассмотрев Уильяма, так и оставшегося сидеть на полу, у кровати, хмурым и недоверчивым взглядом, Ава берет со столика баночку с мазью, которой она уже обрабатывала раны андроида, и молча подходит к нему. Опустившись на пол, за спиной Уильяма, она тихо, серьезно просит:
— Расстегни рубашку.
Хмыкнув, все с той же мягкой, обволакивающей улыбкой, призванной сбить собеседника с толку, андроид отвечает:
— Это незачем, Эви. Уже не болит.
Прочистив горло, Ава упрямо повторяет:
— Уильям, расстегни рубашку.
Светлая голова качается в несогласии и девушка сердитым взглядом буравит затылок андроида.
— Хорошо! Все сделаю сама!
Мимолетно коснувшись плеча Уильяма, Ава обходит его, садится к андроиду на колени, лицом к нему, и, игнорируя удивление и разгоревшийся, хищный взгляд голубых глаз, сама расстегивает белую, тщательно выглаженную рубашку. Уильям отчего-то долго верит в то, что все это — шутка, и потому накрывает руку девушки в самый последний момент.
— Нет, Ава Полгар. Не надо.
Она не отвечает. Игнорируя взгляд и движение Блейка, Ава вырывает ладонь из-под его пальцев, и распахивает половинки рубашки в стороны, — одним резким, быстрым движением. И видит все то же: бурые, глубокие, то длинные, то короткие шрамы, которыми изрезана вся его грудь, от ключицы до пояса, — до границы черных, классических брюк с черным ремнем и серебристой пряжкой.
