небольшую паузу, перешла к делу тем, что вытащила из складок лифа форменного платья небольшую склянку с прозрачной жидкостью с повелительными словами.—Вот, возьми! Это яд! Подольёшь его в еду к Шехзаде Селиму во время вашего с ним совместного ужина!
Вот и дождалась Санавбер Хатун от, недавно глубоко уважаемой ею, Нергиз-калфы проявления неоправданной жестокости, исполняемой по распоряжению беспощадной Хюррем Султан, в связи с чем, юная девушка горько усмехнулась с обличительными нотками:
--Вот ты и показала своё истинное лицо, Нергиз-калфа, а, ведь я уважала тебя, но, как оказалось, зря! Ты продалась Хюррем Султан, ради возможности стать Хасеки Шехзаде Мустафы! Только знай одно, что на чужом несчастье—счастья не построишь!—и, не говоря больше ни единого слова, брезгливо взяла зловещую склянку из рук Нергиз Хатун, бросившей беглый взгляд на верного султанского помощника по имени Локман, который всё понял и терпеливо принялся ждать момента, когда юная фаворитка Шехзаде Селима, наконец, покинет общую гаремную комнату.
Только юная девушка, словно предчувствуя что-то недоброе, всё никак не выходила, а, вновь вернувшись на своё место, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что ей делать с проклятым пузырьком с ядом, что девушке вручила Нергиз Хатун, приказав в самый ближайший романтический вечер отравить Шехзаде Селима, чего Санавбер Хатун ни в коем случае не желала допускать, хорошо ощущая то, как внутренне её всю переполняет, рвущимся наружу, справедливым гневом, подталкивающим юную девушку на самый отчаянный шаг, а именно, незамедлительно отправиться в главные покои к Повелителю и, доложив ему о, затеянном Хюррем Султан, злодеянии, направленном на физическое устранение Шехзаде Селима, молить о заступничестве, смутно надеясь на Высочайшее взаимопонимание и даже не догадываясь о том, что за пределами великолепного дворца Топкапы сгустились сумерки, окрашивая всё вокруг в тёмные синие, фиолетовые и зелёные тона, что ознаменовалось законным вступлением в свои права вечера, а значит, постепенно приближался музыкальный праздник, к чему уже активно готовились, отобранные для него, рабыни-музыканты и рабыни-танцовщицы, которых ещё днём отвели в музыкальный класс калфы с агами, даже не догадываясь о том, что, находящийся немного в стороне от общей комнаты, Локман-ага терпеливо ждёт выхода из неё Санавбер Хатун.
Ожидание евнуха оказалось щедро вознаграждено, ведь, как он уже успел узнать дражайшую возлюбленную юного Шехзаде Селима Санавбер Хатун, девушка не успокоится до тех пор, пока ни отправит всех врагов своего возлюбленного в небытие, а значит, её необходимо угомонить, навечно.
И вот юная девушка решилась пойти, но только не к Повелителю, а к дражайшему возлюбленному для того, чтобы поставить его в известность о, готовящемся на него, покушении, благодаря чему, юная Санавбер Хатун плавно, вновь встала со своего места и, уверенно подойдя к выходу из общей комнаты, решительно покинула её пределы, не обращая никакого внимания на тусклое освещение дворцового мраморного коридора, а всё из-за того, что была попрежнему глубоко погружена в мрачную задумчивость о том, как ей, крайне деликатно сообщить возлюбленному обо всём, благодаря чему, вновь измождено вздохнула с оттенком явной воинственности:
--Ну, ничего, Шехзаде! Мы с Вами ещё отважно поборемся за наше общее благополучие в этом дворце.—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно подошедшего к ней, Локмана-аги, который с наигранной доброжелательностью ей поклонился и, словно угадав её душевное стремление, услужливо предложил:
--Наложницам, как тебе, наверное, об этом известно, Хатун, запрещено вечерами праздно разгуливать по дворцу, да и ещё в одиночестве. Только я могу проводить тебя в покои к Шехзаде Селиму, ведь, как я уже успел понять, ты решила пойти, прямиком к нему?!
Санавбер Хатун молчаливо кивнула и, ни о чём не подозревая, покорно пошла вместе со старшим агой по направлению к выходу с женской половины дворца Топкапы, для чего им потребовалось, буквально несколько минут, по истечении которых, путники свернули к подсобным помещениям, что не на шутку насторожило Санавбер Хатун и заставило встревожено спросить:
--Куда ты меня ведёшь, Локман-ага, ведь покои Шехзаде Селима находятся, совсем в другой стороне?!—за что получила от своего, молчавшего всё это время, сопровождающего откровенный ответ в виде презрительной усмешки с хладнокровным распоряжением:
--Иди давай, Хатун!
К такому грубому по отношению к себе обращению, юная Санавбер Хатун окончательно утвердилась в жуткой мысли о том, что её ведут не к дражайшему Шехзаде Селиму в его просторные, дорого и роскошно обставленные покои, а на убой, благодаря чему, она предприняла отчаянную попытку к бегству, что мгновенно присёк, вовремя опомнившийся Локман-ага, решительно втолкнувший, ошалевшую до крайности, юную рабыню в тёмное, очень тесное помещение дворцового бельевого склада и, не позволяя ей опомниться, внезапно схватив в руку с тумбочки медный подсвечник, что есть силы ударил им Санавбер Хатун по золотоволосой голове, из-за чего в её голубых глазах мгновенно потемнело, а она сама слегка пошатнулась и рухнула на бельевую гору без чувств.
--Ну, наконец-то!—со вздохом огромного облегчения заключил Локман-ага, внимательно осматриваясь по сторонам в поисках мешка. Когда же таковой нашёлся, евнух незамедлительно затолкал в него юную девушку и незаметно вытащив её из дворца, спустился к деревянному лодочному пирсу и, столкнув мешок с него в воду, внимательно проследил за тем, как та медленно поглотила его, что позволило евнуху, вновь вздохнуть с огромным облегчением и лишь только после этого вернуться во дворец.
А между тем, что же касается очаровательной юной Санавбер Хатун, то она очнулась и, обнаружив себя, зашитой в мешок и брошенной в море, не растерялась и с воинственной яростью принялась разрывать ткань, что, конечно, далось ей не сразу, но всё-таки она её разорвала с остервенелостью и принялась отчаянно выбираться из мешка, не обращая никакого внимания на дикий холод Босфорной воды, пронзившей её тысячью мелких, но очень острых кинжалов, не дававших ей дышать, хотя в золотоволосой кудрявой густой шевелюре наложницы яростно пульсировало одно—жгучая ненависть к проклятущей славянкенке по имени Хюррем, которую юная девушка жаждала задушить собственными руками, благодаря чему разгорячённое сердце колотилось в соблазнительной упругой пышной груди так часто, что готово было в любую минуту выскочить наружу.
«Ну, всё Хюррем Султан! Теперь Вам не уйти от моего праведного гнева! Молитесь о пощаде!»--проносилось в голове Санавбер Хатун, что придало ей сил и поспособствовало тому, что она решительно выбралась из мешка и начала стремительно выбираться на поверхность, хотя жутко холодная вода сковывала её в движениях, не говоря уже о кромешной ночной тьме, из-за которой было ничего не видно, но лишь огромное желание жить, помогло девушке не пасть духом, хотя она уже абсолютно потеряла ход времени, которое для неё, словно остановилось, но это было далеко не так.
И вот юная наложница, наконец-то, всплыла на поверхность и, добравшись до пирса, с которого её сбросил преданный слуга Главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан Локман-ага несколькими мгновениями ранее, начала забираться на него, но внезапно силы оставили девушку, и все её попытки рассыпались в прах, благодаря чему, она полностью пала духом, приготовившись с честью и рабским смирением принять смерть.
Только девушку ждало разочарование и одновременно удивление, когда ей на помощь пришла, отправленная Шехзаде Селимом, двадцатипятилетняя чернокожая стражница-эфиопка по имени Гёльге, обладающая крепким богатырским телосложением. Она вытащила несчастную наложницу из воды и принялась приводить её в чувства, предварительно уложив девушку на бревенчатый настил лицом вниз для того, чтобы та смогла прочиститься от морской воды, которой успела наглотаться и, внимательно проследив за этим, конечно ни без брезгливости, укутала бедняжку в тёплый плащ и лишь только после этого, перекинув её себе через плечо, унесла во дворец Топкапы, где отдала на попечение лекарш, а сама вернулась к своим прямым обязанностям.
Позднее в дворцовый лазарет пришёл Шехзаде Селим, сопровождаемый Лютфи-пашой, которые, почему-то, совершенно не удивились, застав, стоявших немного в стороне от кушетки, где отдыхала под действием, недавно выпитых лекарственных средств, что дала девушке главная лекарша,его дражайшая возлюбленная Санавбер Хатун, кизляра-агу Сюмбуля с ункяр-калфой Джаннет и Нигяр-калфу, погружённых в глубокую мрачную задумчивость и замерших в почтительном поклоне перед юным Шехзаде с Великим визирем, бросившими на них беглый угрожающий взгляд.
--Как вы могли допустить того, чтобы на мою фаворитку совершили покушение?! Разве не вы отвечаете за безопасность всего гарема?!—обрушился на калф с кизляром-агой юный Шехзаде, высказывая им своё крайнее недовольство, с чем те были абсолютно согласны, о чём подтвердили измождённым вздохом.
--Вы правы, Шехзаде! Только как нам противостоять с Хюррем Султан, заправляющей здесь всем и вся? Это ведь именно от неё исходит приказ о том, чтобы устранить Вас с Вашей фавориткой физически?! Она ни перед чем не успокоится, пока не добьётся своего.—высказал их общее предостерегающее мнение кизляр-ага Сюмбуль, не поднимая глаз на юного Шехзаде, который горько усмехнулся:
--Ну, это мы ещё посмотрим, кто из нас с Хюррем Султан, кого устранит, Сюмбуль! Она всего лишь бывшая жалкая рабыня, которая даже действует, как рабыня, но при этом, очень опасная рабыня, с которой может сладить только один человек—Наш Достопочтенный Повелитель Султан Сулейман Хан.—и, не говоря больше ни единого слова, мягко подошёл к кушетке с дражайшей возлюбленной и, крайне осторожно сев на, стоявшую рядом, банкетку, с огромной нежностью принялся поглаживать юную девушку по спутанным распущенным золотистым длинным волосам, невольно приведя это к тому, что она через силу открыла ещё сонные голубые глаза и, всматриваясь в лицо возлюбленному, чуть слышно выдохнула:
--Селим!—чем мгновенно привлекла к себе его внимание, заставив невольно вздрогнуть от неожиданности, но, собравшись постепенно с мыслями, произнести с огромной нежностью:
--Я здесь рядом с тобой, милая моя Санавбер! Ты в безопасности.
Только юная девушка, хотя и искренне желала поверить в его бодрящие слова, но её мучило невыносимое сомнение, с которым она, вновь измождено вздыхая, произнесла с мрачной глубокой задумчивостью:
--Не будет нам здесь спокойной жизни, пока жива эта ведьма Хюррем Султан, Шехзаде! Пора задавить эту подлую гадину.—благодаря чему, между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого все ошарашено переглянулись между собой, не в силах поверить в то, что слышат от этой добросердечной очаровательной юной девушки, хотя и её отважный воительный настрой пришёлся им всем по душе.
--Многие пытались уничтожить Хюррем Султан, девочка, но ни у кого ничего не получилось! Все сгинули в могилу, либо отправились в ссылку на окраину Империи.—обречённо констатировала, молчавшая всё это время, ункяр-калфа Джаннет, чем привлекла к себе внимание Шехзаде Селима, бросившего на неё решительный, очень воинственный взгляд, с которым решительно заключил:
--Значит, нам необходимо действовать её методами, Джаннет!—и, не говоря больше ни единого слова, продолжил о чём-то, очень тихо беседовать с дражайшей возлюбленной, не обращая больше ни на кого своего внимания так, словно в лазаретном зале, кроме него с Санавбер, больше никого и не было.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в великолепных покоях Хюррем Султан она вместе с Шах Султан выясняли свои отношения, очень эмоционально, вернее сказать, инициатива исходила от самой султанской сестры, которая, узнав о вероломном покушении на дражайшую фаворитку любимого племянника, свершённое подчинёнными Главной Хасеки из-за того, что юная девушка решила отчаянно противостоять интригам Хюррем Султан, направленным на физическое устранение юного Шехзаде Селима, явилась в покои для того, чтобы напомнить Главной Хасеки её место.
--Да, кто ты такая, Хюррем, для того, чтобы устраивать репрессии обитателям гарема и моим племянникам?! Совсем стыд потеряла?!—бушевала Шах Султан, с царственным достоинством стоя напротив, облачённой в шёлковое мятного оттенка платье, обшитое гипюром, Главной Хасеки своего горячо любимого правящего брата, которая совсем не испытывала никакой вины, а напротив, держалась с воинственной уверенностью и спокойствием.
--Я не понимаю того, о чём вы говорите, Султанша?! Если вы говорите о той гречанке, то она сама виновата в том, что лезет туда, куда её не просят! Вот и поплатилась.—с царственным равнодушием парировала Хюррем Султан, провоцируя оппонентку на проявление истинных чувств вместе с яростью, но у неё ничего не получилось, ведь Шах Султан стоило большого труда для того, чтобы совладать с бурными чувствами и остаться хладнокровной, благодаря чему, она сдержано вздохнула и угрожающе предостерегла:
--Молись о том, чтобы несчастную девушку успели спасти, иначе ты пожалеешь о том, что на свет родилась, Хюррем!—невольным свидетелем чего, стала, бесшумно вошедшая в покои, слегка приподнимая пышную юбку светлого парчового платья, Хандан Султан, шикарные густые каштановые волосы которой были приподняты к верху в изящную причёску, увенчанную золотой короной с россыпью драгоценных камней.
--Что здесь происходит, Госпожи?—ничего не понимая, осторожно осведомилась она сразу после того, как почтительно им поклонилась, благодаря чему, Шах Султан, вновь сдержано вздохнула и, ничего не скрывая, рассказала Хандан Султан всё то, что сама узнала от Михрибишах-калфы о печальной участи несчастной фаворитки Шехзаде Селима Санавбер Хатун, чем потрясла до глубины души Хандан Султан, из-за чего та не знала того, что и ответить, погрузившись в мрачную задумчивость о том, как, крайне осторожно сообщить сыну о трагической гибели его нежной возлюбленной, при этом из ясных глаз молодой женщины по бледным щекам потекли тонкими прозрачными ручьями горькие слёзы, заставившие её, скорбно вздохнуть:
--Да, упокоится Санавбер Хатун с миром!—с чем сдержанная и мудрая Шах Султан была полностью не согласна из-за того, что искренне надеялась на то, что несчастная юная девушка жива и, наверное уже вернулась обратно в гарем.
Шаххубан Султан вместе с Хюррем и Хандан Султан так увлеклись ссорой, что даже не заметили того, как молчаливые рабыни бесшумно отворили створки широкой двери и, встав в почтительном поклоне, пропустили во внутрь Султана Сулеймана, который уже был осведомлён о причине выяснения отношений своих женщин, благодаря чему, был настроен очень решительно, в связи с чем, стремительно подошёл к ним и отрезвляюще рявкнул:
--Хандан! Шаххубан! Немедленно выйдите и вернитесь к себе!—чем мгновенно привлёк к себе их внимание, заставив, мгновенно опомниться и, почтительно откланявшись, разошлись прочь из покоев ненавистной Хюррем Султан, оставшейся на справедливый суд Повелителя. По крайней мере Султаншам искренне хотелось на это надеяться.
Вот и дождалась Санавбер Хатун от, недавно глубоко уважаемой ею, Нергиз-калфы проявления неоправданной жестокости, исполняемой по распоряжению беспощадной Хюррем Султан, в связи с чем, юная девушка горько усмехнулась с обличительными нотками:
--Вот ты и показала своё истинное лицо, Нергиз-калфа, а, ведь я уважала тебя, но, как оказалось, зря! Ты продалась Хюррем Султан, ради возможности стать Хасеки Шехзаде Мустафы! Только знай одно, что на чужом несчастье—счастья не построишь!—и, не говоря больше ни единого слова, брезгливо взяла зловещую склянку из рук Нергиз Хатун, бросившей беглый взгляд на верного султанского помощника по имени Локман, который всё понял и терпеливо принялся ждать момента, когда юная фаворитка Шехзаде Селима, наконец, покинет общую гаремную комнату.
Только юная девушка, словно предчувствуя что-то недоброе, всё никак не выходила, а, вновь вернувшись на своё место, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что ей делать с проклятым пузырьком с ядом, что девушке вручила Нергиз Хатун, приказав в самый ближайший романтический вечер отравить Шехзаде Селима, чего Санавбер Хатун ни в коем случае не желала допускать, хорошо ощущая то, как внутренне её всю переполняет, рвущимся наружу, справедливым гневом, подталкивающим юную девушку на самый отчаянный шаг, а именно, незамедлительно отправиться в главные покои к Повелителю и, доложив ему о, затеянном Хюррем Султан, злодеянии, направленном на физическое устранение Шехзаде Селима, молить о заступничестве, смутно надеясь на Высочайшее взаимопонимание и даже не догадываясь о том, что за пределами великолепного дворца Топкапы сгустились сумерки, окрашивая всё вокруг в тёмные синие, фиолетовые и зелёные тона, что ознаменовалось законным вступлением в свои права вечера, а значит, постепенно приближался музыкальный праздник, к чему уже активно готовились, отобранные для него, рабыни-музыканты и рабыни-танцовщицы, которых ещё днём отвели в музыкальный класс калфы с агами, даже не догадываясь о том, что, находящийся немного в стороне от общей комнаты, Локман-ага терпеливо ждёт выхода из неё Санавбер Хатун.
Ожидание евнуха оказалось щедро вознаграждено, ведь, как он уже успел узнать дражайшую возлюбленную юного Шехзаде Селима Санавбер Хатун, девушка не успокоится до тех пор, пока ни отправит всех врагов своего возлюбленного в небытие, а значит, её необходимо угомонить, навечно.
И вот юная девушка решилась пойти, но только не к Повелителю, а к дражайшему возлюбленному для того, чтобы поставить его в известность о, готовящемся на него, покушении, благодаря чему, юная Санавбер Хатун плавно, вновь встала со своего места и, уверенно подойдя к выходу из общей комнаты, решительно покинула её пределы, не обращая никакого внимания на тусклое освещение дворцового мраморного коридора, а всё из-за того, что была попрежнему глубоко погружена в мрачную задумчивость о том, как ей, крайне деликатно сообщить возлюбленному обо всём, благодаря чему, вновь измождено вздохнула с оттенком явной воинственности:
--Ну, ничего, Шехзаде! Мы с Вами ещё отважно поборемся за наше общее благополучие в этом дворце.—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно подошедшего к ней, Локмана-аги, который с наигранной доброжелательностью ей поклонился и, словно угадав её душевное стремление, услужливо предложил:
--Наложницам, как тебе, наверное, об этом известно, Хатун, запрещено вечерами праздно разгуливать по дворцу, да и ещё в одиночестве. Только я могу проводить тебя в покои к Шехзаде Селиму, ведь, как я уже успел понять, ты решила пойти, прямиком к нему?!
Санавбер Хатун молчаливо кивнула и, ни о чём не подозревая, покорно пошла вместе со старшим агой по направлению к выходу с женской половины дворца Топкапы, для чего им потребовалось, буквально несколько минут, по истечении которых, путники свернули к подсобным помещениям, что не на шутку насторожило Санавбер Хатун и заставило встревожено спросить:
--Куда ты меня ведёшь, Локман-ага, ведь покои Шехзаде Селима находятся, совсем в другой стороне?!—за что получила от своего, молчавшего всё это время, сопровождающего откровенный ответ в виде презрительной усмешки с хладнокровным распоряжением:
--Иди давай, Хатун!
К такому грубому по отношению к себе обращению, юная Санавбер Хатун окончательно утвердилась в жуткой мысли о том, что её ведут не к дражайшему Шехзаде Селиму в его просторные, дорого и роскошно обставленные покои, а на убой, благодаря чему, она предприняла отчаянную попытку к бегству, что мгновенно присёк, вовремя опомнившийся Локман-ага, решительно втолкнувший, ошалевшую до крайности, юную рабыню в тёмное, очень тесное помещение дворцового бельевого склада и, не позволяя ей опомниться, внезапно схватив в руку с тумбочки медный подсвечник, что есть силы ударил им Санавбер Хатун по золотоволосой голове, из-за чего в её голубых глазах мгновенно потемнело, а она сама слегка пошатнулась и рухнула на бельевую гору без чувств.
--Ну, наконец-то!—со вздохом огромного облегчения заключил Локман-ага, внимательно осматриваясь по сторонам в поисках мешка. Когда же таковой нашёлся, евнух незамедлительно затолкал в него юную девушку и незаметно вытащив её из дворца, спустился к деревянному лодочному пирсу и, столкнув мешок с него в воду, внимательно проследил за тем, как та медленно поглотила его, что позволило евнуху, вновь вздохнуть с огромным облегчением и лишь только после этого вернуться во дворец.
А между тем, что же касается очаровательной юной Санавбер Хатун, то она очнулась и, обнаружив себя, зашитой в мешок и брошенной в море, не растерялась и с воинственной яростью принялась разрывать ткань, что, конечно, далось ей не сразу, но всё-таки она её разорвала с остервенелостью и принялась отчаянно выбираться из мешка, не обращая никакого внимания на дикий холод Босфорной воды, пронзившей её тысячью мелких, но очень острых кинжалов, не дававших ей дышать, хотя в золотоволосой кудрявой густой шевелюре наложницы яростно пульсировало одно—жгучая ненависть к проклятущей славянкенке по имени Хюррем, которую юная девушка жаждала задушить собственными руками, благодаря чему разгорячённое сердце колотилось в соблазнительной упругой пышной груди так часто, что готово было в любую минуту выскочить наружу.
«Ну, всё Хюррем Султан! Теперь Вам не уйти от моего праведного гнева! Молитесь о пощаде!»--проносилось в голове Санавбер Хатун, что придало ей сил и поспособствовало тому, что она решительно выбралась из мешка и начала стремительно выбираться на поверхность, хотя жутко холодная вода сковывала её в движениях, не говоря уже о кромешной ночной тьме, из-за которой было ничего не видно, но лишь огромное желание жить, помогло девушке не пасть духом, хотя она уже абсолютно потеряла ход времени, которое для неё, словно остановилось, но это было далеко не так.
И вот юная наложница, наконец-то, всплыла на поверхность и, добравшись до пирса, с которого её сбросил преданный слуга Главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан Локман-ага несколькими мгновениями ранее, начала забираться на него, но внезапно силы оставили девушку, и все её попытки рассыпались в прах, благодаря чему, она полностью пала духом, приготовившись с честью и рабским смирением принять смерть.
Только девушку ждало разочарование и одновременно удивление, когда ей на помощь пришла, отправленная Шехзаде Селимом, двадцатипятилетняя чернокожая стражница-эфиопка по имени Гёльге, обладающая крепким богатырским телосложением. Она вытащила несчастную наложницу из воды и принялась приводить её в чувства, предварительно уложив девушку на бревенчатый настил лицом вниз для того, чтобы та смогла прочиститься от морской воды, которой успела наглотаться и, внимательно проследив за этим, конечно ни без брезгливости, укутала бедняжку в тёплый плащ и лишь только после этого, перекинув её себе через плечо, унесла во дворец Топкапы, где отдала на попечение лекарш, а сама вернулась к своим прямым обязанностям.
Позднее в дворцовый лазарет пришёл Шехзаде Селим, сопровождаемый Лютфи-пашой, которые, почему-то, совершенно не удивились, застав, стоявших немного в стороне от кушетки, где отдыхала под действием, недавно выпитых лекарственных средств, что дала девушке главная лекарша,его дражайшая возлюбленная Санавбер Хатун, кизляра-агу Сюмбуля с ункяр-калфой Джаннет и Нигяр-калфу, погружённых в глубокую мрачную задумчивость и замерших в почтительном поклоне перед юным Шехзаде с Великим визирем, бросившими на них беглый угрожающий взгляд.
--Как вы могли допустить того, чтобы на мою фаворитку совершили покушение?! Разве не вы отвечаете за безопасность всего гарема?!—обрушился на калф с кизляром-агой юный Шехзаде, высказывая им своё крайнее недовольство, с чем те были абсолютно согласны, о чём подтвердили измождённым вздохом.
--Вы правы, Шехзаде! Только как нам противостоять с Хюррем Султан, заправляющей здесь всем и вся? Это ведь именно от неё исходит приказ о том, чтобы устранить Вас с Вашей фавориткой физически?! Она ни перед чем не успокоится, пока не добьётся своего.—высказал их общее предостерегающее мнение кизляр-ага Сюмбуль, не поднимая глаз на юного Шехзаде, который горько усмехнулся:
--Ну, это мы ещё посмотрим, кто из нас с Хюррем Султан, кого устранит, Сюмбуль! Она всего лишь бывшая жалкая рабыня, которая даже действует, как рабыня, но при этом, очень опасная рабыня, с которой может сладить только один человек—Наш Достопочтенный Повелитель Султан Сулейман Хан.—и, не говоря больше ни единого слова, мягко подошёл к кушетке с дражайшей возлюбленной и, крайне осторожно сев на, стоявшую рядом, банкетку, с огромной нежностью принялся поглаживать юную девушку по спутанным распущенным золотистым длинным волосам, невольно приведя это к тому, что она через силу открыла ещё сонные голубые глаза и, всматриваясь в лицо возлюбленному, чуть слышно выдохнула:
--Селим!—чем мгновенно привлекла к себе его внимание, заставив невольно вздрогнуть от неожиданности, но, собравшись постепенно с мыслями, произнести с огромной нежностью:
--Я здесь рядом с тобой, милая моя Санавбер! Ты в безопасности.
Только юная девушка, хотя и искренне желала поверить в его бодрящие слова, но её мучило невыносимое сомнение, с которым она, вновь измождено вздыхая, произнесла с мрачной глубокой задумчивостью:
--Не будет нам здесь спокойной жизни, пока жива эта ведьма Хюррем Султан, Шехзаде! Пора задавить эту подлую гадину.—благодаря чему, между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого все ошарашено переглянулись между собой, не в силах поверить в то, что слышат от этой добросердечной очаровательной юной девушки, хотя и её отважный воительный настрой пришёлся им всем по душе.
--Многие пытались уничтожить Хюррем Султан, девочка, но ни у кого ничего не получилось! Все сгинули в могилу, либо отправились в ссылку на окраину Империи.—обречённо констатировала, молчавшая всё это время, ункяр-калфа Джаннет, чем привлекла к себе внимание Шехзаде Селима, бросившего на неё решительный, очень воинственный взгляд, с которым решительно заключил:
--Значит, нам необходимо действовать её методами, Джаннет!—и, не говоря больше ни единого слова, продолжил о чём-то, очень тихо беседовать с дражайшей возлюбленной, не обращая больше ни на кого своего внимания так, словно в лазаретном зале, кроме него с Санавбер, больше никого и не было.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в великолепных покоях Хюррем Султан она вместе с Шах Султан выясняли свои отношения, очень эмоционально, вернее сказать, инициатива исходила от самой султанской сестры, которая, узнав о вероломном покушении на дражайшую фаворитку любимого племянника, свершённое подчинёнными Главной Хасеки из-за того, что юная девушка решила отчаянно противостоять интригам Хюррем Султан, направленным на физическое устранение юного Шехзаде Селима, явилась в покои для того, чтобы напомнить Главной Хасеки её место.
--Да, кто ты такая, Хюррем, для того, чтобы устраивать репрессии обитателям гарема и моим племянникам?! Совсем стыд потеряла?!—бушевала Шах Султан, с царственным достоинством стоя напротив, облачённой в шёлковое мятного оттенка платье, обшитое гипюром, Главной Хасеки своего горячо любимого правящего брата, которая совсем не испытывала никакой вины, а напротив, держалась с воинственной уверенностью и спокойствием.
--Я не понимаю того, о чём вы говорите, Султанша?! Если вы говорите о той гречанке, то она сама виновата в том, что лезет туда, куда её не просят! Вот и поплатилась.—с царственным равнодушием парировала Хюррем Султан, провоцируя оппонентку на проявление истинных чувств вместе с яростью, но у неё ничего не получилось, ведь Шах Султан стоило большого труда для того, чтобы совладать с бурными чувствами и остаться хладнокровной, благодаря чему, она сдержано вздохнула и угрожающе предостерегла:
--Молись о том, чтобы несчастную девушку успели спасти, иначе ты пожалеешь о том, что на свет родилась, Хюррем!—невольным свидетелем чего, стала, бесшумно вошедшая в покои, слегка приподнимая пышную юбку светлого парчового платья, Хандан Султан, шикарные густые каштановые волосы которой были приподняты к верху в изящную причёску, увенчанную золотой короной с россыпью драгоценных камней.
--Что здесь происходит, Госпожи?—ничего не понимая, осторожно осведомилась она сразу после того, как почтительно им поклонилась, благодаря чему, Шах Султан, вновь сдержано вздохнула и, ничего не скрывая, рассказала Хандан Султан всё то, что сама узнала от Михрибишах-калфы о печальной участи несчастной фаворитки Шехзаде Селима Санавбер Хатун, чем потрясла до глубины души Хандан Султан, из-за чего та не знала того, что и ответить, погрузившись в мрачную задумчивость о том, как, крайне осторожно сообщить сыну о трагической гибели его нежной возлюбленной, при этом из ясных глаз молодой женщины по бледным щекам потекли тонкими прозрачными ручьями горькие слёзы, заставившие её, скорбно вздохнуть:
--Да, упокоится Санавбер Хатун с миром!—с чем сдержанная и мудрая Шах Султан была полностью не согласна из-за того, что искренне надеялась на то, что несчастная юная девушка жива и, наверное уже вернулась обратно в гарем.
Шаххубан Султан вместе с Хюррем и Хандан Султан так увлеклись ссорой, что даже не заметили того, как молчаливые рабыни бесшумно отворили створки широкой двери и, встав в почтительном поклоне, пропустили во внутрь Султана Сулеймана, который уже был осведомлён о причине выяснения отношений своих женщин, благодаря чему, был настроен очень решительно, в связи с чем, стремительно подошёл к ним и отрезвляюще рявкнул:
--Хандан! Шаххубан! Немедленно выйдите и вернитесь к себе!—чем мгновенно привлёк к себе их внимание, заставив, мгновенно опомниться и, почтительно откланявшись, разошлись прочь из покоев ненавистной Хюррем Султан, оставшейся на справедливый суд Повелителя. По крайней мере Султаншам искренне хотелось на это надеяться.
