--Нигяр-калфа, а кто эта новенькая девушка с тёмными волосами, облачённая в шикарное европейское платье, что всё это время стояла в стороне от всех новеньких рабынь?—чем мгновенно привлекла к себе внимание старшей калфы с кизляром-агой, мгновенно приблизившимся к главной султанской Хасеки, и почтительно ей поклонившись, услужливо доложили, ничего не скрывая, вернее это сделал сам Сюмбуль-ага:
--Это Гортензия Хатун—единственная дочь испанского аристократа, приближённого к королевскому трону. Девушке пятнадцать лет. Её похитили матросы Хайреддина-паши Барбароссы во время их очередного набега. Бедняжка, конечно, долго сопротивлялась и отказывалась мириться с тем, что стала рабыней, пусть и очень ценной, которую всё плавание продержали взаперти в каюте самого Хайреддина-паши, преподнёсшего девушку в дар Повелителю. Именно поэтому, Хатун и стоит в стороне от других рабынь.—невольно приведя это к тому, что Хюррем Султан погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что ни плохо было бы выдрессировать наложницу для Шехзаде Баязида, пока тот будет находиться в военном походе вместе с Повелителем и братьями, о чём и принялась беседовать с кизляром-агой и старшей калфой.
И вот, новоприбывшие рабыни, среди которых находилась Гортензия Хатун, сопровождаемые калфами, возглавляемыми крымчанкой Джанфеде, пришли в просторное мраморное, хорошо отопленное и занесённое густыми клубами пара, помещение дворцового хамама, где наложницами, мгновенно занялись опытные банщицы-негритянки, которые принялись тщательно отмывать их невинные стройные тела, втирая в них, размягчающие и увлажняющие кожу, ароматные масла и избавляя их от не нужной растительности, придавая им нежность, благодаря чему, девушки так сильно разомлели, что уже начали дремать, вальяжно лёжа на тёплых мраморных плитах, что продлилось ровно до тех пор, пока в хамам ни пришла главная дворцовая акушерка с помощницами, немедленно приступившая к тщательному осмотру невольниц, что временами девушкам было, крайне не приятно, даже болезненно и унизительно, из-за чего многие чувствовали себя скованно, и даже пытались оказывать отчаянное активное сопротивление, не говоря уже о том, что плакали, в связи с чем, калфам приходилось применять силу.
Когда, же унизительный осмотр, наконец-то, завершился, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, Гортензия Хатун уже сидела на тёплой мраморной плите, отрешившись от всего внешнего мира, отчаянно силясь думать над тем, как ей жить дальше, ведь всё, случившееся с ней за эти два месяца, несчастье было, вовсе не кошмарным сном, как она желала в это верить, а жестокой реальностью, превратившую её в бесправную рабыню, ставшую собственностью омерзительного старого жирного Султана Сулеймана, из-за понимания о чём, девушку всю передёрнуло от, испытываемого ею, отвращения, что ни укрылось от внимания одной из банщиц, поспешившей подойти к Гортензии и, проявляя непосредственное искреннее участие, спросила:
--Хатун, с тобой всё хорошо?—чем мгновенно привлекла к себе внимание юной испанской наложницы, заставив нервно, не говоря уже о том, что с оттенком невыносимого отчаяния, воскликнуть:
--Как со мной может быть всё хорошо, если проклятые османы, вероломно убили всю мою семью, а меня сделали бесправной рабыней отвратительного старого жирного Султана Сулеймана!
В глазах Гортензии заблестели горькие слёзы, готовые в любую минуту, скатиться по бархатистым румяным щекам тонкими прозрачными ручьями, невольно приведя это к тому, что, стоявшая всё это время возле других наложниц, Джанфеде-калфа отдала необходимые наставления с распоряжениями своим младшим подчинённым и, подойдя к Гортензии Хатун, вразумительно шикнула на неё:
--Хватит жаловаться на жестокую судьбу, Хатун! Ты попала в гарем не к Повелителю, а к его среднему сыну, то есть к Шехзаде Баязиду! Так распорядилась Достопочтенная Хюррем Султан—его мать и Правительница общего гарема, поэтому, немедленно вытирай слёзы и завершай своё омовение! Время уже позднее! Вам всем пора ложиться спать! Завтра для нас всех начинается трудный насыщенный день!—и, не говоря больше ни единого слова, вернулась к младшим калфам с банщицами, провожаемая ошарашенным взглядом Гортензии Хатун, воспринявшей наставления старшей калфы за отрезвляющую звонкую пощёчину, вмиг привёдшую юную девушку в чувства и заставившую её, постепенно завершить своё омовение.
Но, а спустя какое-то время, завёрнутых в широкое полотенце, рабынь, калфы сопроводили в общую комнату, где для них уже подготовили чистые форменные простенькие одеяния, а именно холщовые белые рубашки с серыми кафтанчиками из самой дешёвой плотной ткани, во что те принялись облачаться, предварительно сняв с себя полотенце и, оказавшись абсолютно голыми, от чего их лица залились румянцем смущения лишь по той одной причине, что девушки чувствовали себя, крайне неуютно от того, что на них смотрели другие рабыни вместе со служителями гарема, из чего девушки поняли, что им придётся, постепенно привыкать к ним ко всем, в связи с чем, им ничего другого не осталось, кроме, как смириться с новым положением и, не смея роптать на судьбу, переодеться в ночную рубашку и расходиться по своим местам, а именно по тем, куда их направлял кизляр-ага с главной калфой, притом, Гортензии досталось место возле одной, тоже очень хорошенькой шестнадцатилетней девушкой-шатенкой с выразительными светлыми глазами по имени Карадениз, которое расшифровывалось никак иначе, как—«Чёрное море». Она оказалась хорваткой, находящейся здесь уже, где-то с год, может дольше, но так и не попавшей ни к кому из Шехзаде, как и к почтенному Султану лишь по той простой причине, что прислуживала достопочтенной Хюррем Султан, благодаря чему, девушки так увлеклись разговором, что позволило Гортензии, ненадолго отвлечься от мрачных мыслей, что продлилось ровно до тех пор, пока ей на глаза ни попалась грубая серая холщёвая ночная рубашка, которую девушка брезгливо взяла в руки и возмутилась:
--Да, как такое можно, вообще носить?!—чем привлекла к себе внимание, стоявшей в стороне и о чём-то тихо беседовавшей с Джаннет-калфой, Джанфеде-калфы, подошедшей к Гортензии Хатун и, отведя её в сторонку, чуть слышно вразумительно произнесшей:
--Понимаю твоё негодование, Хатун. Только здесь в гареме, каждая из наложниц является твоей потенциальной соперницей. Их уже готовят для наших Шехзаде и для Падишаха. Не стоит бояться Шехзаде Баязида, ведь он, хотя и очень спесивый, но в душе ранимый и справедливый, к тому же хорош собой внешне, умён и начитан, не говоря уже о том, что отважный воин. Выберет тебя к себе на ложе, а ты сумеешь ему угодить, да ещё к тому же и сына ему родишь, быть тебе Султаншей. Станешь жить в роскоши и обладать личными слугами.—благодаря чему, Гортензия Хатун мгновенно перестала противиться судьбе и погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, анализируя мудрые наставленческие слова старшей калфы, даже не заметив того, как к ним ко всем вышла из своих покоев Санавбер Хатун, которая так и не смогла уснуть, а решила посмотреть на то, что происходит в общей комнате, но, узнав от ункяр-калфы о том, что новеньких рабынь отобрали для гарема Шехзаде Баязида, с искренним сочувствие вздохнула:
--Несчастные девушки! Им туго придётся в гареме спесивого Шехзаде Баязида.—чем вызвала добродушную ухмылку у, приблизившейся к ней, Джанфеды-калфы:
--Ничего! Приспособятся постепенно! Это их прямая обязанность стать душевной усладой для наших Шехзаде.—и, выдержав небольшую паузу, продолжила душевно беседовать с Санавбер Хатун, погружённой в глубокую мрачную задумчивость.
4 глава: "Бунт в гареме."
Дворец Топкапы.
Но, а, рано утром, когда яркие солнечные лучи окрасили всё вокруг в золотисто-медные тона, пробудив от ночного крепкого сна всех дворцовых обитателей, заставив их, мгновенно привести себя в благопристойный вид и, свершив утренний намаз, сесть завтракать перед тем, как заняться своими обычными повседневными делами.
Так и, спустившаяся в общую комнату, Санавбер Хатун, одетая в простое форменное платье обычной гедиклис, решившая пообщаться с новенькими наложницами, благодаря чему, заняла место возле Гортензии Хатун, держащейся крайне отстранённо и неуверенно от всех других своих подруг по несчастью, которые уже, в отличии от неё уже постепенно освоились в гареме и вели себя крайне беззаботно.
--Мне хорошо понятно твоё душевное состояние, Гортензия, ведь, буквально месяц тому назад, я вела себя также как сейчас ведёшь себя ты, категорически отказываясь поверить в то, что из меня сделали рабыню-наложницу, жизнь, душа и тело которой больше не принадлежат. Скажу даже больше, я, тоже думала о побеге отсюда, прекрасно понимая, что в случае, если меня схватит дворцовая стража, то Босфор станет моим последним пристанищем. Мне было всё равно, ведь меня здесь ничего не держало, но, благодаря любви с заботой Шехзаде Селима, я постепенно смирилась и даже начала обучаться в гаремной школе, осознав то, что ради благополучия Шехзаде Селима, который даже не рвётся к власти, в отличии от его братьев, а наоборот рвётся к тому, чтобы жить спокойно и счастливо в кругу своей дражайшей возлюбленной, то есть меня и наших с ним будущих детей, я готова пойти на всё. Даже на кровопролитную беспощадную войну с коварной Хюррем Султан, чем, собственно и занимаюсь весь этот месяц.—с душевной откровенностью произнесла Санавбер Хатун, из соблазнительной упругой груди которой вырвался понимающий тяжёлый вздох, поддержанный, погружённой в глубокую мрачную задумчивость, Гортензией Хатун, постепенно вышедшей из неё и, нарушив долгое молчание, наконец, произнёсшей:
--Но, как же быть мне, когда меня сначала преподнесли в дар старому толстому омерзительному Султану Сулейману, а вчера, одна из старших калф, Джанфеде, кажеться, сообщила о том, что Хюррем султан зачислила меня в гарем к Шехзаде Баязиду, которого все здесь во дворце называют спесивым безудержным и очень жестоким человеком?!—чем вызвала в очаровательной юной золотоволосой собеседнице беззаботный добродушный звонкий смех, с которым Санавбер Хатун с той же душевной откровенностью, что и минуту назад, мудро рассудила:
--Но ведь из любого жестоко-сердечного мужчины можно легко сделать ласкового домашнего кота, главное ко всему подходить осмотрительно, с умом и с любовью, заботой и лаской.—невольно приведя это к тому, что Гортензия погрузилась в ещё большую задумчивость, что и прежде, благодаря чему, девушки постепенно завершили свой завтрак и, выстроившись перед калфами и молодыми евнухами, возглавляемыми старшей и ункяр-калфами Нигяр с Джаннет в почтительном поклоне, получили от них необходимые наставления, но, а затем повели к выходу из общей комнаты для того, чтобы сопроводить в учебные классы на занятия.
И вот, покинув, наконец-то, постепенно пределы общей гаремной комнаты, все собрались уже продолжить свой путь, как, в эту самую минуту, до них всех донёсся громкий голос Газанфера-аги, прокричавшего во все услышанье:
--Внимание! Шехзаде Селим Хазретлири!—невольно приведя это к тому, что наложницы с калфами и агами, мгновенно выстроились в линию и замерли в почтительном поклоне, успев шикнуть на наложниц:
--Головы не поднимать!
Только, мгновенно оживившиеся, наложницы даже и не собирались прислушиваться к вразумительным наставлениям аг с калфами. Вместо этого они принялись с ещё большим воодушевлением шептаться друг с другом, хорошо ощущая то, как их хорошенькие лица пылают румянцем смущения, даже не догадываясь о том, что, наконец, вышедшему к ним, Шехзаде Селиму нет до них никакого дела, а всё из-за того, что его мысли занимала дорогая Валиде Хандан Султан, к которой за благословением на текущий день он и направлялся перед тем, как пойти в диванные покои на собрание с Государственными мужами, но, внезапно заметив среди рабынь дражайшую возлюбленную Санавбер, трепетно вздохнул и, мягко приблизившись к ней, вручил ей шёлковый сиреневый платок, окаймлённый серебряной гипюровой тесьмой с нежными словами:
--Я буду ждать тебя этим вечером у себя в покоях, Санавбер!—заставившими очаровательную юную наложницу залиться ещё большим румянцем, с которым она чуть слышно выдохнула:
--Как Вам будет угодно, Шехзаде!—хорошо ощущая, при этом, как бешено бьётся в груди её разгорячённое сердце, а лицо озарилось счастливой улыбкой.
А между тем, довольный собой, юный Шехзаде Селим, сопровождаемый верным Газанфером-агой продолжил свой путь, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, что, почему, сегодня его дражайшая возлюбленная милая Санавбер Хатун облачилась в простое форменное платье обычной наложницы-гедиклис, а не в те роскошные платья, что дворцовая портниха сшила для неё из дорогих тканей по его личному распоряжению, в связи с чем, даже не слышал ничего того, что говорил ему слуга, что позволило Нигяр-калфе мгновенно приблизиться к подопечной и, сияя восторженной улыбкой, заключить:
--Тебе повезло, Хатун! Шехзаде, действительно так пламенно любит тебя, что, просто не мыслит ни минуты без тебя.—и, выдержав короткую паузу, сменила тему с одобрительным тоном.—Ты правильно сделала, что взяла шэфство над Гортензией Хатун. Только не забывай о том, что она является представительницей гарема Шехзаде Баязида. Поэтому, будь с ней всегда начеку и не распевайся соловьём.
Санавбер Хатун итак прекрасно знала о том, как полагается вести себя с девушками из гаремов Падишаха и других Шехзаде, благодаря чему, понимающе кивнула мудрой калфе и продолжила вместе со всеми путь по мраморному коридору в направлении учебных классов, погружённая в романтические мысли о горячо любимом Шехзаде Селиме, благодаря чему, сама того не заметила, как отрешилась от всего внешнего мира, из-за чего совершенно не заметила, как уже прошла в учебный класс и, заняв место за партой рядом с Гортензией Хатун.
Только просидеть долго девушкам не удалось по той лишь причине, что их всех поднял Гюль-ага для того, чтобы преподать им урок по обслуживанию и, выстроив всех по обе стороны себя, одобрительно кивнул и продолжил урок.
--Запомните, девушки! Не всем вам повезёт стать фавориткой, не говоря уже о том, что Хасеки. Большинство из вас станет обычными прислужницами. Поэтому, сегодня, я вас научу тому, как полагается правильно кланяться и подавать поднос своим госпожам.—вступительно проговорил он и, бросив плавный внимательный взгляд на наложниц, среди которых находилась и любимица Шехзаде Селима Санавбер Хатун, чувствовавшая себя, очень хорошо, независимо от того, что с ней случилось вчера, мысленно признаваясь себе в том, что он искренне сожалеет тому, что она так и не станет Султаншей в ближайшие месяцы, а всё из-за этой проклятущей венецианской девки Нурбану.
«Кстати, а где эта дерзкая девица? Почему её нет сегодня на занятиях? Неужели она опять прогуливает?»--пронеслось в кудрявой голове старшего евнуха, уже начавшего справедливо сердиться, что ни укрылось от внимания Санавбер с Гортензией Хатун, понимающе переглянувшимися между собой и растерянно пожавшими изящными плечами.
--Это Гортензия Хатун—единственная дочь испанского аристократа, приближённого к королевскому трону. Девушке пятнадцать лет. Её похитили матросы Хайреддина-паши Барбароссы во время их очередного набега. Бедняжка, конечно, долго сопротивлялась и отказывалась мириться с тем, что стала рабыней, пусть и очень ценной, которую всё плавание продержали взаперти в каюте самого Хайреддина-паши, преподнёсшего девушку в дар Повелителю. Именно поэтому, Хатун и стоит в стороне от других рабынь.—невольно приведя это к тому, что Хюррем Султан погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что ни плохо было бы выдрессировать наложницу для Шехзаде Баязида, пока тот будет находиться в военном походе вместе с Повелителем и братьями, о чём и принялась беседовать с кизляром-агой и старшей калфой.
И вот, новоприбывшие рабыни, среди которых находилась Гортензия Хатун, сопровождаемые калфами, возглавляемыми крымчанкой Джанфеде, пришли в просторное мраморное, хорошо отопленное и занесённое густыми клубами пара, помещение дворцового хамама, где наложницами, мгновенно занялись опытные банщицы-негритянки, которые принялись тщательно отмывать их невинные стройные тела, втирая в них, размягчающие и увлажняющие кожу, ароматные масла и избавляя их от не нужной растительности, придавая им нежность, благодаря чему, девушки так сильно разомлели, что уже начали дремать, вальяжно лёжа на тёплых мраморных плитах, что продлилось ровно до тех пор, пока в хамам ни пришла главная дворцовая акушерка с помощницами, немедленно приступившая к тщательному осмотру невольниц, что временами девушкам было, крайне не приятно, даже болезненно и унизительно, из-за чего многие чувствовали себя скованно, и даже пытались оказывать отчаянное активное сопротивление, не говоря уже о том, что плакали, в связи с чем, калфам приходилось применять силу.
Когда, же унизительный осмотр, наконец-то, завершился, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, Гортензия Хатун уже сидела на тёплой мраморной плите, отрешившись от всего внешнего мира, отчаянно силясь думать над тем, как ей жить дальше, ведь всё, случившееся с ней за эти два месяца, несчастье было, вовсе не кошмарным сном, как она желала в это верить, а жестокой реальностью, превратившую её в бесправную рабыню, ставшую собственностью омерзительного старого жирного Султана Сулеймана, из-за понимания о чём, девушку всю передёрнуло от, испытываемого ею, отвращения, что ни укрылось от внимания одной из банщиц, поспешившей подойти к Гортензии и, проявляя непосредственное искреннее участие, спросила:
--Хатун, с тобой всё хорошо?—чем мгновенно привлекла к себе внимание юной испанской наложницы, заставив нервно, не говоря уже о том, что с оттенком невыносимого отчаяния, воскликнуть:
--Как со мной может быть всё хорошо, если проклятые османы, вероломно убили всю мою семью, а меня сделали бесправной рабыней отвратительного старого жирного Султана Сулеймана!
В глазах Гортензии заблестели горькие слёзы, готовые в любую минуту, скатиться по бархатистым румяным щекам тонкими прозрачными ручьями, невольно приведя это к тому, что, стоявшая всё это время возле других наложниц, Джанфеде-калфа отдала необходимые наставления с распоряжениями своим младшим подчинённым и, подойдя к Гортензии Хатун, вразумительно шикнула на неё:
--Хватит жаловаться на жестокую судьбу, Хатун! Ты попала в гарем не к Повелителю, а к его среднему сыну, то есть к Шехзаде Баязиду! Так распорядилась Достопочтенная Хюррем Султан—его мать и Правительница общего гарема, поэтому, немедленно вытирай слёзы и завершай своё омовение! Время уже позднее! Вам всем пора ложиться спать! Завтра для нас всех начинается трудный насыщенный день!—и, не говоря больше ни единого слова, вернулась к младшим калфам с банщицами, провожаемая ошарашенным взглядом Гортензии Хатун, воспринявшей наставления старшей калфы за отрезвляющую звонкую пощёчину, вмиг привёдшую юную девушку в чувства и заставившую её, постепенно завершить своё омовение.
Но, а спустя какое-то время, завёрнутых в широкое полотенце, рабынь, калфы сопроводили в общую комнату, где для них уже подготовили чистые форменные простенькие одеяния, а именно холщовые белые рубашки с серыми кафтанчиками из самой дешёвой плотной ткани, во что те принялись облачаться, предварительно сняв с себя полотенце и, оказавшись абсолютно голыми, от чего их лица залились румянцем смущения лишь по той одной причине, что девушки чувствовали себя, крайне неуютно от того, что на них смотрели другие рабыни вместе со служителями гарема, из чего девушки поняли, что им придётся, постепенно привыкать к ним ко всем, в связи с чем, им ничего другого не осталось, кроме, как смириться с новым положением и, не смея роптать на судьбу, переодеться в ночную рубашку и расходиться по своим местам, а именно по тем, куда их направлял кизляр-ага с главной калфой, притом, Гортензии досталось место возле одной, тоже очень хорошенькой шестнадцатилетней девушкой-шатенкой с выразительными светлыми глазами по имени Карадениз, которое расшифровывалось никак иначе, как—«Чёрное море». Она оказалась хорваткой, находящейся здесь уже, где-то с год, может дольше, но так и не попавшей ни к кому из Шехзаде, как и к почтенному Султану лишь по той простой причине, что прислуживала достопочтенной Хюррем Султан, благодаря чему, девушки так увлеклись разговором, что позволило Гортензии, ненадолго отвлечься от мрачных мыслей, что продлилось ровно до тех пор, пока ей на глаза ни попалась грубая серая холщёвая ночная рубашка, которую девушка брезгливо взяла в руки и возмутилась:
--Да, как такое можно, вообще носить?!—чем привлекла к себе внимание, стоявшей в стороне и о чём-то тихо беседовавшей с Джаннет-калфой, Джанфеде-калфы, подошедшей к Гортензии Хатун и, отведя её в сторонку, чуть слышно вразумительно произнесшей:
--Понимаю твоё негодование, Хатун. Только здесь в гареме, каждая из наложниц является твоей потенциальной соперницей. Их уже готовят для наших Шехзаде и для Падишаха. Не стоит бояться Шехзаде Баязида, ведь он, хотя и очень спесивый, но в душе ранимый и справедливый, к тому же хорош собой внешне, умён и начитан, не говоря уже о том, что отважный воин. Выберет тебя к себе на ложе, а ты сумеешь ему угодить, да ещё к тому же и сына ему родишь, быть тебе Султаншей. Станешь жить в роскоши и обладать личными слугами.—благодаря чему, Гортензия Хатун мгновенно перестала противиться судьбе и погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, анализируя мудрые наставленческие слова старшей калфы, даже не заметив того, как к ним ко всем вышла из своих покоев Санавбер Хатун, которая так и не смогла уснуть, а решила посмотреть на то, что происходит в общей комнате, но, узнав от ункяр-калфы о том, что новеньких рабынь отобрали для гарема Шехзаде Баязида, с искренним сочувствие вздохнула:
--Несчастные девушки! Им туго придётся в гареме спесивого Шехзаде Баязида.—чем вызвала добродушную ухмылку у, приблизившейся к ней, Джанфеды-калфы:
--Ничего! Приспособятся постепенно! Это их прямая обязанность стать душевной усладой для наших Шехзаде.—и, выдержав небольшую паузу, продолжила душевно беседовать с Санавбер Хатун, погружённой в глубокую мрачную задумчивость.
Прода от 25.01.2023, 11:29
4 глава: "Бунт в гареме."
Дворец Топкапы.
Но, а, рано утром, когда яркие солнечные лучи окрасили всё вокруг в золотисто-медные тона, пробудив от ночного крепкого сна всех дворцовых обитателей, заставив их, мгновенно привести себя в благопристойный вид и, свершив утренний намаз, сесть завтракать перед тем, как заняться своими обычными повседневными делами.
Так и, спустившаяся в общую комнату, Санавбер Хатун, одетая в простое форменное платье обычной гедиклис, решившая пообщаться с новенькими наложницами, благодаря чему, заняла место возле Гортензии Хатун, держащейся крайне отстранённо и неуверенно от всех других своих подруг по несчастью, которые уже, в отличии от неё уже постепенно освоились в гареме и вели себя крайне беззаботно.
--Мне хорошо понятно твоё душевное состояние, Гортензия, ведь, буквально месяц тому назад, я вела себя также как сейчас ведёшь себя ты, категорически отказываясь поверить в то, что из меня сделали рабыню-наложницу, жизнь, душа и тело которой больше не принадлежат. Скажу даже больше, я, тоже думала о побеге отсюда, прекрасно понимая, что в случае, если меня схватит дворцовая стража, то Босфор станет моим последним пристанищем. Мне было всё равно, ведь меня здесь ничего не держало, но, благодаря любви с заботой Шехзаде Селима, я постепенно смирилась и даже начала обучаться в гаремной школе, осознав то, что ради благополучия Шехзаде Селима, который даже не рвётся к власти, в отличии от его братьев, а наоборот рвётся к тому, чтобы жить спокойно и счастливо в кругу своей дражайшей возлюбленной, то есть меня и наших с ним будущих детей, я готова пойти на всё. Даже на кровопролитную беспощадную войну с коварной Хюррем Султан, чем, собственно и занимаюсь весь этот месяц.—с душевной откровенностью произнесла Санавбер Хатун, из соблазнительной упругой груди которой вырвался понимающий тяжёлый вздох, поддержанный, погружённой в глубокую мрачную задумчивость, Гортензией Хатун, постепенно вышедшей из неё и, нарушив долгое молчание, наконец, произнёсшей:
--Но, как же быть мне, когда меня сначала преподнесли в дар старому толстому омерзительному Султану Сулейману, а вчера, одна из старших калф, Джанфеде, кажеться, сообщила о том, что Хюррем султан зачислила меня в гарем к Шехзаде Баязиду, которого все здесь во дворце называют спесивым безудержным и очень жестоким человеком?!—чем вызвала в очаровательной юной золотоволосой собеседнице беззаботный добродушный звонкий смех, с которым Санавбер Хатун с той же душевной откровенностью, что и минуту назад, мудро рассудила:
--Но ведь из любого жестоко-сердечного мужчины можно легко сделать ласкового домашнего кота, главное ко всему подходить осмотрительно, с умом и с любовью, заботой и лаской.—невольно приведя это к тому, что Гортензия погрузилась в ещё большую задумчивость, что и прежде, благодаря чему, девушки постепенно завершили свой завтрак и, выстроившись перед калфами и молодыми евнухами, возглавляемыми старшей и ункяр-калфами Нигяр с Джаннет в почтительном поклоне, получили от них необходимые наставления, но, а затем повели к выходу из общей комнаты для того, чтобы сопроводить в учебные классы на занятия.
И вот, покинув, наконец-то, постепенно пределы общей гаремной комнаты, все собрались уже продолжить свой путь, как, в эту самую минуту, до них всех донёсся громкий голос Газанфера-аги, прокричавшего во все услышанье:
--Внимание! Шехзаде Селим Хазретлири!—невольно приведя это к тому, что наложницы с калфами и агами, мгновенно выстроились в линию и замерли в почтительном поклоне, успев шикнуть на наложниц:
--Головы не поднимать!
Только, мгновенно оживившиеся, наложницы даже и не собирались прислушиваться к вразумительным наставлениям аг с калфами. Вместо этого они принялись с ещё большим воодушевлением шептаться друг с другом, хорошо ощущая то, как их хорошенькие лица пылают румянцем смущения, даже не догадываясь о том, что, наконец, вышедшему к ним, Шехзаде Селиму нет до них никакого дела, а всё из-за того, что его мысли занимала дорогая Валиде Хандан Султан, к которой за благословением на текущий день он и направлялся перед тем, как пойти в диванные покои на собрание с Государственными мужами, но, внезапно заметив среди рабынь дражайшую возлюбленную Санавбер, трепетно вздохнул и, мягко приблизившись к ней, вручил ей шёлковый сиреневый платок, окаймлённый серебряной гипюровой тесьмой с нежными словами:
--Я буду ждать тебя этим вечером у себя в покоях, Санавбер!—заставившими очаровательную юную наложницу залиться ещё большим румянцем, с которым она чуть слышно выдохнула:
--Как Вам будет угодно, Шехзаде!—хорошо ощущая, при этом, как бешено бьётся в груди её разгорячённое сердце, а лицо озарилось счастливой улыбкой.
А между тем, довольный собой, юный Шехзаде Селим, сопровождаемый верным Газанфером-агой продолжил свой путь, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, что, почему, сегодня его дражайшая возлюбленная милая Санавбер Хатун облачилась в простое форменное платье обычной наложницы-гедиклис, а не в те роскошные платья, что дворцовая портниха сшила для неё из дорогих тканей по его личному распоряжению, в связи с чем, даже не слышал ничего того, что говорил ему слуга, что позволило Нигяр-калфе мгновенно приблизиться к подопечной и, сияя восторженной улыбкой, заключить:
--Тебе повезло, Хатун! Шехзаде, действительно так пламенно любит тебя, что, просто не мыслит ни минуты без тебя.—и, выдержав короткую паузу, сменила тему с одобрительным тоном.—Ты правильно сделала, что взяла шэфство над Гортензией Хатун. Только не забывай о том, что она является представительницей гарема Шехзаде Баязида. Поэтому, будь с ней всегда начеку и не распевайся соловьём.
Санавбер Хатун итак прекрасно знала о том, как полагается вести себя с девушками из гаремов Падишаха и других Шехзаде, благодаря чему, понимающе кивнула мудрой калфе и продолжила вместе со всеми путь по мраморному коридору в направлении учебных классов, погружённая в романтические мысли о горячо любимом Шехзаде Селиме, благодаря чему, сама того не заметила, как отрешилась от всего внешнего мира, из-за чего совершенно не заметила, как уже прошла в учебный класс и, заняв место за партой рядом с Гортензией Хатун.
Только просидеть долго девушкам не удалось по той лишь причине, что их всех поднял Гюль-ага для того, чтобы преподать им урок по обслуживанию и, выстроив всех по обе стороны себя, одобрительно кивнул и продолжил урок.
--Запомните, девушки! Не всем вам повезёт стать фавориткой, не говоря уже о том, что Хасеки. Большинство из вас станет обычными прислужницами. Поэтому, сегодня, я вас научу тому, как полагается правильно кланяться и подавать поднос своим госпожам.—вступительно проговорил он и, бросив плавный внимательный взгляд на наложниц, среди которых находилась и любимица Шехзаде Селима Санавбер Хатун, чувствовавшая себя, очень хорошо, независимо от того, что с ней случилось вчера, мысленно признаваясь себе в том, что он искренне сожалеет тому, что она так и не станет Султаншей в ближайшие месяцы, а всё из-за этой проклятущей венецианской девки Нурбану.
«Кстати, а где эта дерзкая девица? Почему её нет сегодня на занятиях? Неужели она опять прогуливает?»--пронеслось в кудрявой голове старшего евнуха, уже начавшего справедливо сердиться, что ни укрылось от внимания Санавбер с Гортензией Хатун, понимающе переглянувшимися между собой и растерянно пожавшими изящными плечами.
