И вот, сразу после того, как за последней из них закрылись створки двери, правящая четы выждала немного времени и продолжила выяснять отношения уже друг с другом, вернее сказать, их начал сам Повелитель, с глубоким разочарованием смотря на Главную Хасеки.
--Откуда в тебе взялось столько жестокости, Хюррем?! Давно ли ты превратилась в беспощадное, уничтожающее всё и всех на своём пути?! Я тебя перестал узнавать!—обличительно обрушился на жену Султан Сулейман, в светлых глазах которого отчётливо прочитывалась невыносимая душевная боль с, леденящим душу, ужасом, смутно надеясь призвать свою Хюррем к благоразумию, но ошибся. Она даже и не думала каяться. Вместо этого рыжеволосая зеленоглазая Султанша с уверенностью в мелодичном голосе поспешила оправдаться:
--Я всего лишь защищаю моих детей, Сулейман! Сын Хандан Султан с его фавориткой стали слишком много на себя брать, совершенно забыв о том, кто главный в гареме! Они перестали уважать меня. Вот я и решила припугнуть их и напомнить им их места.—чем вызвала в горячо любимом муже измождённый вздох, с которым он, не желая больше выслушивать никаких оправданий от жены, подал повелительный знак о том, чтобы она немедленно замолчала и лишь после того, как Хюррем Султан мгновенно замолчала, решительно произнёс:
--Всё, Хюррем! Хватит с меня твоей неоправданной жестокости с репрессиями! Отныне, ты больше не управляешь гаремом! Отныне тебя сменит моя дражайшая сестра Шаххубан Султан! Ты, же отправляешься в старый дворец, где пробудешь до моего возвращения из военного похода!—что прозвучало для рыжеволосой Хасеки, подобно разорвавшейся рядом бомбе, осколок от которой резанул её по самому сердцу, в связи с чем, Султанша измождено вздохнула:
--Как вам будет угодно, Повелитель!—испытывая невыносимую душевную боль от обвинительных слов с не справедливым решением мужа, благодаря чему её лицо запылало пунцом от, переполнявших её всю различных противоречивых чувств, до чего Султану Сулейману уже не было никакого дела, так как он считал, вынесенное ей, решение справедливым.
Но, а чуть позже крайне неприятный разговор с дражайшим мужем так сильно морально и эмоционально утомил Хюррем Султан, что она не нашла ничего лучше, кроме, как отправиться незамедлительно в хамам для того, чтобы, хоть немного забыться во время омовения приятной тёплой водой.
И вот она уже сидела на тёплом мраморном выступе, затерявшись в густых клубах сизого пара, мысленно отрешившись от всего внешнего мира, не догадываясь даже о том, что, в эту самую минуту, не в силах больше терпеть её тиранию и решившая незамедлительно отомстить за гибель дражайшей подруги, Михрибишах Хатун, крайне незаметно проникла в хамам и, обнажив острый кинжал, вытащенный из медного пояса форменного атласного оранжевого платья младшей дворцовой калфы, на которую успешно училась весь этот месяц, всё впитывая, как губка, уверенной мягкой походкой принялась приближаться к проклятущей Главной Султанской Хасеки, пока случайно ни уронила на тёплый мраморный пол медный канделябр, который при падении громко зазвенел, что мгновенно привлекло внимание Хюррем Султан, внезапно вышедшей из глубокой мрачной задумчивости и, инстинктивно насторожившись, вжалась в стену и принялась с ужасом смотреть на, наступающую на неё с кинжалом в крепких руках, Михрибишах-калфу—преданную подругу и служанку проклятой гречанки Санавбер Хатун, вероятно пришедшей сюда для того, чтобы отомстить за смерть своей подруги.
--Вот и пришло время платить за свои грехи, Хюррем Султан! Молись о пощаде, ибо сейчас ты умрёшь!—с угрожающей воинственностью произнесла Михрибишах-калфа, упиваясь невыносимым страхом своей жертвы, от чего получала несказанное удовольствие, что нельзя было сказать о её жертве, выражающей огромное неподдельное безумие, с которым она отчаянно попыталась вразумительно повлиять на своего палача:
--Если ты причинишь мне, хоть какой-то вред, Хатун, тебя незамедлительно казнят и бросят в Босфор!—чем вызвала в Михрибишах презрительный звонкий смех, с которым она презрительно заключила с оттенком полного равнодушия:
--Вот только ты этого уже не увидишь, Хюррем Султан!—и собралась уже было нанести решительный удар проклятой Султанше прямо в сердце для того, чтобы навсегда избавить гарем от её бесконечной тирании, как, в эту самую минуту, услышала громкий шум, взламываемой стражниками, возглавляемыми кизляром-агой Сюмбулем, донёсшийся до неё из коридора, приведя это к тому, что Михрибишах мгновенно отвлеклась, за что и поплатилась тем, что, вовремя опомнившаяся, Хюррем Султан решительно оттолкнула от себя обезумевшую рабыню и, внимательно проследив за тем, как та при падении ударилась головой о мраморный выступ, мёртвая рухнула на тёплый пол, а её мстительная душа покинула соблазнительное бренное тело, которое уже накрыли белоснежной простынёй молодые евнухи, наконец, ворвавшиеся в просторное помещение дворцового хаммама, до чего ошалевшей до крайности Главной Хасеки Хюррем Султан не было уже никакого дела из-за того, что она ругала кизляра-агу за то, что он допустил оплошность, которая могла легко стоить ей жизни, во время чего, тот уже искренне сожалел о том, что помешал Михрибишах Хатун исполнить свою справедливую месть, безвинной жертвой которой, по неосторожности и не осмотрительности, стала сама несчастная девушка.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, когда Вторая Хасеки Султана Сулеймана Хандан Султан вернулась в свои покои и немного успокоилась после, пережитого несколько мгновений тому назад, нервного потрясения, вызванного известием о трагической гибели дражайшей возлюбленной горячо любимого сына, поняла, что Шехзаде Селим нуждается в скорейшем заботливом утешении новой наложницы.
Только, кто может заменить, ныне покойную Санавбер Хатун на ложе и в сердце, убитого невыносимой душевной болью от утраты любимой наложницы, Шехзаде Селима? В голову к Султанше пришло лишь одно имя—Нурбану Хатун, благодаря чему, Хандан Султан, мгновенно воодушевившись, отправила верную калфу за опальной венецианской наложницей, а сама принялась терпеливо ждать их возвращения, царственно восседая на парчовом покрывале тёмного оттенка и глубоко погрузившись в мрачную задумчивость, которая оказалась дерзко нарушена внезапным приходом калфы с венецианской наложницей, вставшими перед ней в приветственном почтительном поклоне и в смиренном ожидании от неё Высочайшего внимания.
Их ожидание оказалось щедро вознаграждено.
И вот Хасеки Хандан Султан, наконец-то, одарила их доброжелательной улыбкой и вниманием.
--Как тебе, наверное, уже стало известно от Джанфеде-калфы, либо Газанфера-аги о том, что этим вечером не стало любимой наложницы Шехзаде Селима Санавбер Хатун, Нурбану. Несчастная девушка стала жертвой коварных интриг Хюррем Султан, защищая от них моего сына, которого, теперь предстоит утешать и защищать нам с тобой.—сохраняя прежнюю серьёзность с всё той же мрачной глубокой задумчивостью, душевно произнесла Хандан Султан, смутно надеясь на взаимопонимание с ошеломлённой юной венецианкой, которая в потаённых закоулках грешной души даже искренне радовалась тому, что проклятущая греческая оппонентка сошла с её пути, благодаря чему погрузилась в глубокую мрачную задумчивость так сильно, что даже не заметила того, как бесшумно распахнулись тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в покои уверенно вошла Санавбер Хатун, уже успевшая привести себя в благопристойный вил, не говоря уже о том, что облачиться в шикарное шёлковое платье светлого хвойного оттенка, обшитое гипюром и имеющее шифоновые свободного покроя рукава и сборёный лиф.
Девушка подошла ближе к Валиде Хандан Султан и, остановившись напротив неё, почтительно ей поклонилась и с доброжелательной улыбкой произнесла:
--Людям проклятой Хюррем Султан не удалось избавиться от меня, Валиде, ибо я непотопляема.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Нурбану Хатун, ошарашено принялась посматривать; то на соперницу, то на Валиде Хандан Султан, что продлилось ровно до тех пор, пока мстительная и честолюбивая венецианка ни, собравшись с мыслями, фыркнула воинственно с нескрываемым презрением:
--С возвращением в гарем, Санавбер! Мне, хоть будет с кем бороться за Шехзаде Селима!—чем вызвала в юной оппонентке взаимное презрение с ответными, очень колкими словами:
--Можешь даже и не мечтать об этом, Нурбану! Шехзаде Селим уже изгнал тебя из своего «рая», в чём повинна именно ты сама, так что забудь! Отныне, твой удел—вечное и безрадостное забвение!—во что Хандан Султан предпочла не вмешиваться, а лучше наблюдать за наложницами со стороны, чем и активно занималась, в данную минуту.
Хандан Султан больше интересовало то, что, в данную минуту происходит на балконе великолепных покоев ненавистной Хюррем Султан, а там проходил музыкально-танцевальный вечер для Шехзаде Баязида, который, сейчас с царственной вальяжностью восседал на тахте из рубинового бархата, облачённый в бархат, парчу и шелка, заботливо объятый лёгким медным мерцанием, исходящим от пламени, горящих в золотых напольных, расставленных всюду здесь на балконе, канделябрах, свечей, с трепетным волнением ждал начала праздника, лениво поедая фрукты из фарфоровой вазы, стоящей на тумбочке возле тахты.
Его ожидание продлилось не долго. И вот, наконец-то, на балкон вышли рабыни-музыканты с инструментами. Они заняли места немного в стороне для того, чтобы не мешать танцовщицам и, получив позволительный знак от кизляра-аги, заиграли, сначала медленную, очень лирическую мелодию, что послужило сигналом для танцовщиц о том, что они могут выходить и начинать завораживать юного Шехзаде своими грациозными плавными движениями.
Наложницы так и сделали. Вот только, поначалу на балкон вышли две рабыни, занявшие своё место в нескольких метрах от Шехзаде и, наконец, приступившие к танцу, что получалось у них синхронно и очень грациозно, но, не смотря на это, им, к глубокому их сожалению, не удалось вызвать к себе интерес у Шехзаде Баязида. Ему от медлительной музыки с монотонностью танца двух, вполне невзрачных наложниц, даже неумолимо клонило в сон, с которым юноша отчаянно боролся.
Только его мучения продлились не долго, ведь, в эту самую минуту, смолкла лирическая мелодия, и наступило временное затишье, что позволило Шехзаде Баязиду вздохнуть с огромным облегчением:
--Ну, слава аллаху, что, наконец-то, закончилась эта невыносимая утомительная пытка!
Только он поторопился радоваться, а всё из-за того, что музыканты заиграли весёлую мелодию, во время которой на балкон вышла, облачённая в шёлковое яркое сиреневое платье, красивая темноволосая шестнадцатилетняя девушка с выразительными карими глазами, обрамлёнными густыми шелковистыми ресницами тёмного шоколадного оттенка, как и шикарные длинные волосы. Наложницу звали Рана Хатун. Родом она была из Хорватии.
Юная девушка принялась танцевать с полной самоотдачей, чем и привлекла к себе внимание дремлющего Шехзаде Баязида, который мгновенно пробудился и заворожено стал наблюдать за её волнующим танцем, хорошо ощущая ощущая то, как учащённо забилось в мужественной груди разгорячённое сердце, а бархатистые щёки залились румянцем, что ни укрылось от, находящихся здесь же, Джаннет-калфы с Нигяр-калфой, заставив их загадочно между собой переглянуться, придя к общему мнению о том, что юный Шехзаде уже выбрал себе наложницу. Ею станет Рана Хатун, которая, сейчас, заканчивала свой зажигательный танец, исполнив последние па и запыхавшаяся, рухнула к подножию тахты Шехзаде Баязида.
Но, а чуть позже, когда наложницы, совершенно не заметившие того, что рядом с ними нет Михрибишах Хатун, посчитав, что она скорее всего занимается поручениями Хандан с Михримах Султан, либо Санавбер Хатун, уже вернулись в общую комнату и, удобно устроившись на своих лежаках, возбуждённо обсуждали события этого вечера, к ним присоединился кизляр-ага Сюмбулт, уже осведомлённый тем, что Шехзаде Баязид на столько сильно оказался очарован танцем Раны Хатун, что через ункяр-калфу настоятельно просил приготовить ему к завтрашнему вечеру именно Рану Хатун, о чём Сюмбуль-ага и пришёл сообщить наложнице, которая вместе со своими подругами, внезапно заметив его появление, вовремя спохватившись, поднялась с лежака и почтительно ему поклонилась, чуть слышно выдохнув приветствие:
--Желаю вам самого доброго вечера, Сюмбуль-ага!—одарившего наложниц взаимной доброжелательной улыбкой, с которой мгновенно обратился к Ране Хатун с восторгом:
--И тебе того же, Хатун, ведь завтра тебя ждёт огромное счастье, которое круто изменит твою жизнь!—чем вызвал в девушке огромное негодование, с которым она потрясённо уставилась на него и ошеломлённо спросила:
--О чём это вы, ага? Какое счастье? Я не понимаю.—что оказалось встречено добродушным смехом кизляра-аги, который с прежней доброжелательностью, наконец, объяснил:
--Ты Шехзаде Баязиду очень сильно понравилась, сегодня! Он даже приказал подготовить тебя к ночи с ним! Завтра идёшь к нему в покои!— чем и вывел юную Рану Хатун из глубокой романтической задумчивости, выражая, при этом огромный восторг вместе с искренним ликованием, о чём говорила его добродушная улыбка, что заставило рабынь, мгновенно опомниться и, вновь встав со своих лежаков, почтительно поклониться главному гаремному аге, которому уже до них не было никакого дела, так как он продолжал стоять возле них и любезно беседовать с Раной Хатун.
Вот только, что касается самой юной Раны Хатун то, она, хотя и вышла из мира мрака, но, пока ещё не осознала, нахлынувшего счастья, хотя и впала в состояние лёгкого ступора, не в силах поверить в то, что все её сомнения с опасениями оказались напрасными и преждевременными, хотя хрупкая душа уже возликовала, а трепетное сердце учащённо забилось от волнения и огромной радости, что ни укрылось от кизляра-аги, по-прежнему находящегося возле неё, в связи с чем, он с той же доброжелательностью легкомысленно отмахнулся и, заключив, произнёс:
--Ладно! Потом отблагодаришь, когда станешь Баскадиной!—и покинув общую комнату, отправился к себе в каморку для того, чтобы там немного отдохнуть перед вечерним намазом и ужином, провожаемый благодарственным взглядом юной Хатун, осчастливленной им пару минут тому назад, до сих пор не в силах поверить в то, что это не сон, а значит, её жизнь завтра вечером, очень сильно изменится в лучшую сторону.
Только этого нельзя было сказать о юной Санавбер Хатун, которая единственная, кто хватилась своей верной подруги-служанки Михрибишах Хатун, благодаря чему, так и не найдя её, в данную минуту сидела вместе с Шехзаде Селимом на парчовом покрывале его широкого ложа, затерявшись в густых плотных вуалях золотого газового балдахина, ведя с возлюбленным тихий душевный разговор о, пропавшей бесследно куда-то, служанке.
--Я, просто ума не приложу о том, куда могла подеваться моя Михрибишах-калфа, Шехзаде, из-за чего меня мучает невыносимая тревога за неё!—измождённо вздыхая, делилась с возлюбленным юная девушка, чем вызывала в парне доброжелательную улыбку с понимающими словами:
--Откуда в тебе взялось столько жестокости, Хюррем?! Давно ли ты превратилась в беспощадное, уничтожающее всё и всех на своём пути?! Я тебя перестал узнавать!—обличительно обрушился на жену Султан Сулейман, в светлых глазах которого отчётливо прочитывалась невыносимая душевная боль с, леденящим душу, ужасом, смутно надеясь призвать свою Хюррем к благоразумию, но ошибся. Она даже и не думала каяться. Вместо этого рыжеволосая зеленоглазая Султанша с уверенностью в мелодичном голосе поспешила оправдаться:
--Я всего лишь защищаю моих детей, Сулейман! Сын Хандан Султан с его фавориткой стали слишком много на себя брать, совершенно забыв о том, кто главный в гареме! Они перестали уважать меня. Вот я и решила припугнуть их и напомнить им их места.—чем вызвала в горячо любимом муже измождённый вздох, с которым он, не желая больше выслушивать никаких оправданий от жены, подал повелительный знак о том, чтобы она немедленно замолчала и лишь после того, как Хюррем Султан мгновенно замолчала, решительно произнёс:
--Всё, Хюррем! Хватит с меня твоей неоправданной жестокости с репрессиями! Отныне, ты больше не управляешь гаремом! Отныне тебя сменит моя дражайшая сестра Шаххубан Султан! Ты, же отправляешься в старый дворец, где пробудешь до моего возвращения из военного похода!—что прозвучало для рыжеволосой Хасеки, подобно разорвавшейся рядом бомбе, осколок от которой резанул её по самому сердцу, в связи с чем, Султанша измождено вздохнула:
--Как вам будет угодно, Повелитель!—испытывая невыносимую душевную боль от обвинительных слов с не справедливым решением мужа, благодаря чему её лицо запылало пунцом от, переполнявших её всю различных противоречивых чувств, до чего Султану Сулейману уже не было никакого дела, так как он считал, вынесенное ей, решение справедливым.
Но, а чуть позже крайне неприятный разговор с дражайшим мужем так сильно морально и эмоционально утомил Хюррем Султан, что она не нашла ничего лучше, кроме, как отправиться незамедлительно в хамам для того, чтобы, хоть немного забыться во время омовения приятной тёплой водой.
И вот она уже сидела на тёплом мраморном выступе, затерявшись в густых клубах сизого пара, мысленно отрешившись от всего внешнего мира, не догадываясь даже о том, что, в эту самую минуту, не в силах больше терпеть её тиранию и решившая незамедлительно отомстить за гибель дражайшей подруги, Михрибишах Хатун, крайне незаметно проникла в хамам и, обнажив острый кинжал, вытащенный из медного пояса форменного атласного оранжевого платья младшей дворцовой калфы, на которую успешно училась весь этот месяц, всё впитывая, как губка, уверенной мягкой походкой принялась приближаться к проклятущей Главной Султанской Хасеки, пока случайно ни уронила на тёплый мраморный пол медный канделябр, который при падении громко зазвенел, что мгновенно привлекло внимание Хюррем Султан, внезапно вышедшей из глубокой мрачной задумчивости и, инстинктивно насторожившись, вжалась в стену и принялась с ужасом смотреть на, наступающую на неё с кинжалом в крепких руках, Михрибишах-калфу—преданную подругу и служанку проклятой гречанки Санавбер Хатун, вероятно пришедшей сюда для того, чтобы отомстить за смерть своей подруги.
--Вот и пришло время платить за свои грехи, Хюррем Султан! Молись о пощаде, ибо сейчас ты умрёшь!—с угрожающей воинственностью произнесла Михрибишах-калфа, упиваясь невыносимым страхом своей жертвы, от чего получала несказанное удовольствие, что нельзя было сказать о её жертве, выражающей огромное неподдельное безумие, с которым она отчаянно попыталась вразумительно повлиять на своего палача:
--Если ты причинишь мне, хоть какой-то вред, Хатун, тебя незамедлительно казнят и бросят в Босфор!—чем вызвала в Михрибишах презрительный звонкий смех, с которым она презрительно заключила с оттенком полного равнодушия:
--Вот только ты этого уже не увидишь, Хюррем Султан!—и собралась уже было нанести решительный удар проклятой Султанше прямо в сердце для того, чтобы навсегда избавить гарем от её бесконечной тирании, как, в эту самую минуту, услышала громкий шум, взламываемой стражниками, возглавляемыми кизляром-агой Сюмбулем, донёсшийся до неё из коридора, приведя это к тому, что Михрибишах мгновенно отвлеклась, за что и поплатилась тем, что, вовремя опомнившаяся, Хюррем Султан решительно оттолкнула от себя обезумевшую рабыню и, внимательно проследив за тем, как та при падении ударилась головой о мраморный выступ, мёртвая рухнула на тёплый пол, а её мстительная душа покинула соблазнительное бренное тело, которое уже накрыли белоснежной простынёй молодые евнухи, наконец, ворвавшиеся в просторное помещение дворцового хаммама, до чего ошалевшей до крайности Главной Хасеки Хюррем Султан не было уже никакого дела из-за того, что она ругала кизляра-агу за то, что он допустил оплошность, которая могла легко стоить ей жизни, во время чего, тот уже искренне сожалел о том, что помешал Михрибишах Хатун исполнить свою справедливую месть, безвинной жертвой которой, по неосторожности и не осмотрительности, стала сама несчастная девушка.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, когда Вторая Хасеки Султана Сулеймана Хандан Султан вернулась в свои покои и немного успокоилась после, пережитого несколько мгновений тому назад, нервного потрясения, вызванного известием о трагической гибели дражайшей возлюбленной горячо любимого сына, поняла, что Шехзаде Селим нуждается в скорейшем заботливом утешении новой наложницы.
Только, кто может заменить, ныне покойную Санавбер Хатун на ложе и в сердце, убитого невыносимой душевной болью от утраты любимой наложницы, Шехзаде Селима? В голову к Султанше пришло лишь одно имя—Нурбану Хатун, благодаря чему, Хандан Султан, мгновенно воодушевившись, отправила верную калфу за опальной венецианской наложницей, а сама принялась терпеливо ждать их возвращения, царственно восседая на парчовом покрывале тёмного оттенка и глубоко погрузившись в мрачную задумчивость, которая оказалась дерзко нарушена внезапным приходом калфы с венецианской наложницей, вставшими перед ней в приветственном почтительном поклоне и в смиренном ожидании от неё Высочайшего внимания.
Их ожидание оказалось щедро вознаграждено.
И вот Хасеки Хандан Султан, наконец-то, одарила их доброжелательной улыбкой и вниманием.
--Как тебе, наверное, уже стало известно от Джанфеде-калфы, либо Газанфера-аги о том, что этим вечером не стало любимой наложницы Шехзаде Селима Санавбер Хатун, Нурбану. Несчастная девушка стала жертвой коварных интриг Хюррем Султан, защищая от них моего сына, которого, теперь предстоит утешать и защищать нам с тобой.—сохраняя прежнюю серьёзность с всё той же мрачной глубокой задумчивостью, душевно произнесла Хандан Султан, смутно надеясь на взаимопонимание с ошеломлённой юной венецианкой, которая в потаённых закоулках грешной души даже искренне радовалась тому, что проклятущая греческая оппонентка сошла с её пути, благодаря чему погрузилась в глубокую мрачную задумчивость так сильно, что даже не заметила того, как бесшумно распахнулись тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в покои уверенно вошла Санавбер Хатун, уже успевшая привести себя в благопристойный вил, не говоря уже о том, что облачиться в шикарное шёлковое платье светлого хвойного оттенка, обшитое гипюром и имеющее шифоновые свободного покроя рукава и сборёный лиф.
Девушка подошла ближе к Валиде Хандан Султан и, остановившись напротив неё, почтительно ей поклонилась и с доброжелательной улыбкой произнесла:
--Людям проклятой Хюррем Султан не удалось избавиться от меня, Валиде, ибо я непотопляема.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Нурбану Хатун, ошарашено принялась посматривать; то на соперницу, то на Валиде Хандан Султан, что продлилось ровно до тех пор, пока мстительная и честолюбивая венецианка ни, собравшись с мыслями, фыркнула воинственно с нескрываемым презрением:
--С возвращением в гарем, Санавбер! Мне, хоть будет с кем бороться за Шехзаде Селима!—чем вызвала в юной оппонентке взаимное презрение с ответными, очень колкими словами:
--Можешь даже и не мечтать об этом, Нурбану! Шехзаде Селим уже изгнал тебя из своего «рая», в чём повинна именно ты сама, так что забудь! Отныне, твой удел—вечное и безрадостное забвение!—во что Хандан Султан предпочла не вмешиваться, а лучше наблюдать за наложницами со стороны, чем и активно занималась, в данную минуту.
Хандан Султан больше интересовало то, что, в данную минуту происходит на балконе великолепных покоев ненавистной Хюррем Султан, а там проходил музыкально-танцевальный вечер для Шехзаде Баязида, который, сейчас с царственной вальяжностью восседал на тахте из рубинового бархата, облачённый в бархат, парчу и шелка, заботливо объятый лёгким медным мерцанием, исходящим от пламени, горящих в золотых напольных, расставленных всюду здесь на балконе, канделябрах, свечей, с трепетным волнением ждал начала праздника, лениво поедая фрукты из фарфоровой вазы, стоящей на тумбочке возле тахты.
Его ожидание продлилось не долго. И вот, наконец-то, на балкон вышли рабыни-музыканты с инструментами. Они заняли места немного в стороне для того, чтобы не мешать танцовщицам и, получив позволительный знак от кизляра-аги, заиграли, сначала медленную, очень лирическую мелодию, что послужило сигналом для танцовщиц о том, что они могут выходить и начинать завораживать юного Шехзаде своими грациозными плавными движениями.
Наложницы так и сделали. Вот только, поначалу на балкон вышли две рабыни, занявшие своё место в нескольких метрах от Шехзаде и, наконец, приступившие к танцу, что получалось у них синхронно и очень грациозно, но, не смотря на это, им, к глубокому их сожалению, не удалось вызвать к себе интерес у Шехзаде Баязида. Ему от медлительной музыки с монотонностью танца двух, вполне невзрачных наложниц, даже неумолимо клонило в сон, с которым юноша отчаянно боролся.
Только его мучения продлились не долго, ведь, в эту самую минуту, смолкла лирическая мелодия, и наступило временное затишье, что позволило Шехзаде Баязиду вздохнуть с огромным облегчением:
--Ну, слава аллаху, что, наконец-то, закончилась эта невыносимая утомительная пытка!
Только он поторопился радоваться, а всё из-за того, что музыканты заиграли весёлую мелодию, во время которой на балкон вышла, облачённая в шёлковое яркое сиреневое платье, красивая темноволосая шестнадцатилетняя девушка с выразительными карими глазами, обрамлёнными густыми шелковистыми ресницами тёмного шоколадного оттенка, как и шикарные длинные волосы. Наложницу звали Рана Хатун. Родом она была из Хорватии.
Юная девушка принялась танцевать с полной самоотдачей, чем и привлекла к себе внимание дремлющего Шехзаде Баязида, который мгновенно пробудился и заворожено стал наблюдать за её волнующим танцем, хорошо ощущая ощущая то, как учащённо забилось в мужественной груди разгорячённое сердце, а бархатистые щёки залились румянцем, что ни укрылось от, находящихся здесь же, Джаннет-калфы с Нигяр-калфой, заставив их загадочно между собой переглянуться, придя к общему мнению о том, что юный Шехзаде уже выбрал себе наложницу. Ею станет Рана Хатун, которая, сейчас, заканчивала свой зажигательный танец, исполнив последние па и запыхавшаяся, рухнула к подножию тахты Шехзаде Баязида.
Но, а чуть позже, когда наложницы, совершенно не заметившие того, что рядом с ними нет Михрибишах Хатун, посчитав, что она скорее всего занимается поручениями Хандан с Михримах Султан, либо Санавбер Хатун, уже вернулись в общую комнату и, удобно устроившись на своих лежаках, возбуждённо обсуждали события этого вечера, к ним присоединился кизляр-ага Сюмбулт, уже осведомлённый тем, что Шехзаде Баязид на столько сильно оказался очарован танцем Раны Хатун, что через ункяр-калфу настоятельно просил приготовить ему к завтрашнему вечеру именно Рану Хатун, о чём Сюмбуль-ага и пришёл сообщить наложнице, которая вместе со своими подругами, внезапно заметив его появление, вовремя спохватившись, поднялась с лежака и почтительно ему поклонилась, чуть слышно выдохнув приветствие:
--Желаю вам самого доброго вечера, Сюмбуль-ага!—одарившего наложниц взаимной доброжелательной улыбкой, с которой мгновенно обратился к Ране Хатун с восторгом:
--И тебе того же, Хатун, ведь завтра тебя ждёт огромное счастье, которое круто изменит твою жизнь!—чем вызвал в девушке огромное негодование, с которым она потрясённо уставилась на него и ошеломлённо спросила:
--О чём это вы, ага? Какое счастье? Я не понимаю.—что оказалось встречено добродушным смехом кизляра-аги, который с прежней доброжелательностью, наконец, объяснил:
--Ты Шехзаде Баязиду очень сильно понравилась, сегодня! Он даже приказал подготовить тебя к ночи с ним! Завтра идёшь к нему в покои!— чем и вывел юную Рану Хатун из глубокой романтической задумчивости, выражая, при этом огромный восторг вместе с искренним ликованием, о чём говорила его добродушная улыбка, что заставило рабынь, мгновенно опомниться и, вновь встав со своих лежаков, почтительно поклониться главному гаремному аге, которому уже до них не было никакого дела, так как он продолжал стоять возле них и любезно беседовать с Раной Хатун.
Вот только, что касается самой юной Раны Хатун то, она, хотя и вышла из мира мрака, но, пока ещё не осознала, нахлынувшего счастья, хотя и впала в состояние лёгкого ступора, не в силах поверить в то, что все её сомнения с опасениями оказались напрасными и преждевременными, хотя хрупкая душа уже возликовала, а трепетное сердце учащённо забилось от волнения и огромной радости, что ни укрылось от кизляра-аги, по-прежнему находящегося возле неё, в связи с чем, он с той же доброжелательностью легкомысленно отмахнулся и, заключив, произнёс:
--Ладно! Потом отблагодаришь, когда станешь Баскадиной!—и покинув общую комнату, отправился к себе в каморку для того, чтобы там немного отдохнуть перед вечерним намазом и ужином, провожаемый благодарственным взглядом юной Хатун, осчастливленной им пару минут тому назад, до сих пор не в силах поверить в то, что это не сон, а значит, её жизнь завтра вечером, очень сильно изменится в лучшую сторону.
Только этого нельзя было сказать о юной Санавбер Хатун, которая единственная, кто хватилась своей верной подруги-служанки Михрибишах Хатун, благодаря чему, так и не найдя её, в данную минуту сидела вместе с Шехзаде Селимом на парчовом покрывале его широкого ложа, затерявшись в густых плотных вуалях золотого газового балдахина, ведя с возлюбленным тихий душевный разговор о, пропавшей бесследно куда-то, служанке.
--Я, просто ума не приложу о том, куда могла подеваться моя Михрибишах-калфа, Шехзаде, из-за чего меня мучает невыносимая тревога за неё!—измождённо вздыхая, делилась с возлюбленным юная девушка, чем вызывала в парне доброжелательную улыбку с понимающими словами:
