за шикарные волосы и, резко окунув головой в раковину, принялась крепко удерживать, смутно надеясь на то, что соперница захлебнётся и умрёт, что получилось так неожиданно для юной Санавбер Хатун, из-за чего она не успела ничего понять, хотя и инстинктивно вскрикнула:
--Ай!—не говоря уже о том, что принялась отчаянно бороться со своей мучительницей, невольной свидетельницей чего стала, словно, почувствовавшая неладное, Нергиз-калфа, которая вбежала в хамам вместе с, сопровождающими её, молодыми евнухами, мгновенно оттащившими Санавбер с Сессилией Хатун друг от друга, пусть даже запыхавшиеся девушки до сих пор продолжали пылать праведным гневом с непреодолимым желанием сцепиться друг с другом, вновь.
--Немедленно прекратите всё это безобразие! Что вы обе, здесь устроили?!—гневно накинулась на рабынь с нравоучительной тирадой Нергиз-калфа, даже не разбираясь в том, кто из них является главным виновником, да этого было и не нужно, так как Сессилия сама себя выдала тем, что яростно прокричала:
--Я убью тебя, Санавбер!—и попыталась, снова вцепиться в ошарашенную соперницу, но венеуцианке в этом помешали, крепко удерживающие её, молодые евнухи, которые по молчаливому повелению Нергиз-калфы увели, гневно кричащую Сессилию Хатун прочь, оставляя ункяр-калфу с, уже постепенно успокоившейся и собравшейся с мыслями, Санавбер Хатун, которая откровенно объясняла заступнице то, что здесь произошло на самом деле, в чём Нергиз-калфа даже и не сомневалась, ведь от, отчаянно рвущейся в постель к Шехзаде Селиму, подопечной Хасеки Хюррем Султан можно ожидать всего, чего угодно, но, не смотря на всё это, как и должно поступить в данной ситуации, приказала евнухам высечь на фалаке обеих девиц, что те и сделали добросовестно.
Но, а, когда унизительная экзикуция над Санавбер с Сессилией Хатун по справедливому распоряжению ункяр-калфы с кизляром-агой завершилась, девушки, приведённые другими рабынями в благопристойный вид, предстали перед светлыми очами Шехзаде Селима в его роскошных покоях, выполненных в светлых тонах с украшением многочисленной золотой лепнины, колонн, витражей, изразцов и фонтанов, освещаемые лёгким медным мерцанием исходящим от, горящего в золотых канделябрах и мраморном камине, пламени, придающего покоям домашний уют вместе с приятным теплом, что совсем нельзя было сказать о душевном благополучии юноши, оказавшегося потрясённым внешним обликом девушек, ошеломлённо переглядывающихся между собой.
--Что всё это значит, Хатун?! Да, как ты посмела покуситься на жизнь моей фаворитки?! Хм! Ты, хотя бы понимаешь, что за такое, тебя полагается, вообще задушить и утопить в Босфоре?!—накинулся на, горько плачущую из-за, испытываемого ею, невыносимого страха за свою жизнь Сессилию Хатун Шехзаде Селим со справедливой гневной тирадой сразу после того, как кизляр-ага Сюмбуль объяснил ему истинную причину того, почему он вместе с калфами не смогли подготовить как следует и привести к нему Санавбер Хатун, которая, в данную минуту, хромая, подошла к, расположенной возле широкого арочного окна и обитой парчой, тахте и села на неё, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что главные калфа с агой отправили её на фалаку незаслуженно, ведь, пусть даже она и вступила в отчаянное противостояние со своим палачом, то сделала это из борьбы за свою жизнь, но для главных смотрителей и блюстителей порядка вместе со спокойствием в гареме, виноваты обе стороны конфликта, а значит, полагается одинакого наказать обеих наложниц, что очень сильно огорчало Санавбер Хатун, полностью отрешившуюся от всего того, что сейчас происходит в покоях Шехзаде Селима, продолжающего справедливо разбираться с венецианкой.
--Шехзаде, умоляю! Пощадите! Не берите грех на душу! Да, я оступилась, но сделала это из ревности, вызванной безграничной любовью к Вам!—отчаянно рыдая, умоляла парня юная венецианка, цепляясь за борта и полы его парчового тёмного халата, подобно несчастному утопающему за спасительную соломинку, а из покрасневших изумрудных глаз по пунцовым румяным бархатистым щекам прозрачными ручьями текли слёзы, что совсем не трогало юного Шехзаде, решительно отдёрнувшего свой халат из её дрожащих рук с непреклонными словами, прозвучавшими для неё, подобно очень болезненной отрезвляющей пощёчине:
--Раньше надо было думать, Хатун, когда шла свершать своё беззаконие над моей фавориткой, а теперь не взыщи!
Это очень сильно ударило честолюбивую Сессилию по самолюбию, хотя она и понимала, что теперь вся её дальнейшая жизнь, либо безвременная смерть зависят от одного лишь слова проклятущей гречанки.
Конечно, в любой бы другой ситупции, она бы даже и не подумала унижаться перед соперницей, но сейчас ей необходимо спасать себе жизнь, Сессилия решилась переступить через себя и с невыносимым отчаянием кинулась в ноги к Санавбер Хатун, слёзно умоляя о заступничестве:
--Санавбер, всем в гареме известно о том, что у тебя доброе сердце! Умоляю, пощади меня! Я стану тебе самой верной рабыней! Только не отдавай меня в руки палачей! Я не хочу умирать!—чем мгновенно вывела Санавбер Хатун из глубокой мрачной задумчивости, благодаря чему она измождено вздохнула и заключила:
--Хорошо, Сессилия! Я позволяю тебе стать моей прислужницей и дарую жизнь.—и, не говоря больше ни единого слова, подала, находящимся всё это время немного в стороне от них всех, калфам знак о том, чтобы они сопроводили Сессилию Хатун обратно в гарем.
Те всё поняли и, заботливо подняв венецианку с пола, вместе с ней почтительно откланялись и незамедлительно покинули покои юного Шехзаде Селима, оставляя его наедине с дражайшей возлюбленной, за что он был им до глубины души благодарен, ведь теперь ему никто не мог помешать приятно проводить время вместе.
--Санавбер, я не понимаю, ведь ты могла бы и не идти на поводу этой девицы, а отдать её в руки палачей, ведь она пыталась тебя убить.—приятно потрясённо проговорил Шехзаде Селим, когда он с дражайшей возлюбленной остался, наконец, наедине друг с другом, что позволило ему мягко подойти к ней и осторожно сесть рядом на тахту, благодаря чему, юная девушка понимающе тяжело вздохнула и мудро рассудила:
--Просто я исходила из одного, очень важного жизненного правила: «Всегда держи своего врага возле себя для того, чтобы не позволять ему свершить и замышлять коварные действия против тебя», Шехзаде.
Услыхав эти её мудрые слова, юноша оказался потрясён до глубины души мудрыми рассуждениями дражайшей возлюбленной, показавшей себя в его глазах, очень предусмотрительной и милосердной, благодаря чему, ласково погладил её по бархатистым щекам, что заставило юную девушку инстинктивно закрыть ненадолго глаза и трепетно вздохнуть:
--Ты действительно поступила разумно, Санавбер! Об этом я даже и не подумал бы, так как был ослеплён гневом и жаждой справедливой расправы над негодницей за то, что она покушалась на твою бесценную жизнь. Я до сих пор никак не могу прийти в себя от понимания того, что мог сейчас потерять тебя.—что заставило юную девушку, вновь открыть глаза и, ласково смотря на парня, подбадривая произнести:
--Но теперь, то всё хорошо. Я рядом с вами, Шехзаде. Вот только на счёт пламенной любви к вам, испытываемой Сессилией Хатун, я сильно сомневаюсь. Мне кажется здесь имеет место что-то другое, но вот, что именно, я, пока не могу понять. Конечно, она, как и любая здесь в гареме наложница рвётся в гарем к любому из Шехзаде, преследуя какие-то, известные лишь ей только одной, цели, которые нам с Вами ещё предстоит разгадать.
Между возлюбленной юной парой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Шехзаде Селим, плавно и медленно дотянувшись до чувственных губ Санавбер Хатун, осторожно завладел ими и принялся самозабвенно целовать их с огромной нежностью. Девушка откликнулась на его трепетный сладостный зов, начавший неумолимо кружить ей златокудрую голову и ответила с взаимностью на каждый поцелуй Шехзаде Селима, позабыв обо всём на свете, что продлилось лишь до тех пор, пока возлюбленные ни почувствовали то, что в покоях они находятся не одни, нехотя отстранились друг от друга и с нескрываемым недовольством принялись смотреть на, смиренно ожидающего их внимания с распоряжениями, кизляра-агу Сюмбуля, стоявшего в почтительном поклоне.
--С завтрашнего утра Сессилия Хатун приступает к своим прямым обязанностям по службе у Санавбер Хатун, поэтому проведи с ней необходимый инструктаж, Сюмбуль для того, чтобы не случилось никаких промахов!—распорядился Шехзаде Селим, бесстрастно смотря на главного гаремного агу. Тот всё понял и, почтительно откланявшись, ушёл прочь из покоев и вернулся в гарем, оставляя юную возлюбленную пару наедине друг с другом, продолжать их приятное общение.
А между тем, что же касается Сессилии Хатун, то она находилась, словно в каком-то густом тумане, окутавшим её, подобно плотному тёплому одеялу, а всё из-за того, что была глубоко погружена в мрачную задумчивость о том, что чудом избежала удавки безмолвного палача и утопления в Босфоре, пусть даже и благодаря благородному заступничеству ненавистной гречанки по имени Санавбер, служанкой которой, отныне становилась.
«Ну и пусть я не стану фавориткой Шехзаде Селима, как мне то приказала моя мудрая наставница Достопочтенная Хасеки Хюррем Султан, зато я осталась в живых, а от живой меня, намного больше будет пользы, чем от мёртвой! Завоевать сердце Шехзаде я ещё успею. Утро вечера—мудренее!»--размышляла про себя юная венецианка, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной груди трепетное сердце, что девушку полностью воодушевило и ещё больше придало уверенности в себе, благодаря чему, она сама того не заметила, как вошла в общую комнату гарема, где все его обитатели под пристальным присмотром старших калф и евнухов постепенно переодевались в ночное облачение и ложились спать, о чём-то между собой возбуждённо переговариваясь и звонко смеясь, за что получали выговора от смотрителей.
--А вот и наша непутёвая Хатун вернулась!—издевательски заметила Нергиз-калфа, стоявшая в обществе старшего аги по имени Бюльбуль в тот самый момент, когда венецианка проходила мимо них, погружённая во мрак, чем заставила своего собеседника добродушно хихикнуть:
--Только она какая-то пришибленная!
Сессилия почтительно им поклонилась и объявила во всеуслынье:
--Великодушная фаворитка Шехзаде Селима Санавбер Хатун помиловала меня и даже сделала своей служанкой!
Нергиз-калфа с Бюльбулем-агой с недоверием переглянулись между собой, еле сдерживая в себе новый поток язвительности, благодаря чему тяжело вздохнули и хором заключили:
--Ну, вот и цели эту великодушную щедрость, Хатун!
Сессилия одобрительно кивнула черноволосой головой и, вновь почтительно поклонившись и с молчаливого одобрения главной калфы со старшим евнухом приблизившись к своему лежаку, принялась готовиться ко сну, хотя в голове ещё не утих мысленный хаос вместе с перевозбуждением. И вот, наконец, удобно устроившись, постепенно забылась крепким сном, восстанавливающим духовные, моральные и физические силы.
Но, а уже рано утром, когда яркие золотые солнечные лучи озарили всё вокруг ослепительным блеском, несчастная юная Санавбер Хатун не в силах мириться с жалкой участью бесправной рабыни, всё же решилась на отчаянный шаг, который может, легко стоить ей жизни, ведь в случае, если её поймают стражники, она будет казнена.
Только, окончательно отчаявшейся, но не лишённой воинственности Махнур было уже абсолютно всё равно на трагические последствия, ведь, как она считала, терять ей было уже нечего, конечно, разумеется, кроме жизни.
И вот она, абсолютно уверенная в себе, уже стремительно мчалась по мрачному мраморному дворцовому коридору, не обращая никакого внимания на, бесконечно путающееся под ногами, простенькое шёлковое сиреневое платье в поисках выхода из дворца и глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что будет ждать её за пределами дворца, да и сможет ли она добраться до порта и найти корабль, отбывающий в Грецию, что вызывало в юной девушке огромное сомнение, ведь даже, если она и благополучно сбежит и доберётся до нужного корабля, то как она проберётся на его борт без подорожного документа и денег, да и, вдруг корабельная команда воспримет её, как за девушку для развратных плотских утех и начнёт по очереди ею пользоваться?! Ну, нет! Тогда уж лучше ей остаться в гареме и отважно пробиваться на самую вершину, от понимания чего, юная Санавбер Хатун обречённо вздохнула и, не доходя до выхода в дворцовый сад, внезапно развернулась и стремительно направилась обратно в общую комнату, как на полпути встретилась со старшей калфой Джаннет, выглядевшей очень сильно взволнованной, не говоря уже о том, что встревоженной, благодаря чему Санавбер, наконец, приблизилась к ней и, почтительно поклонившись, участливо осведомилась по-турецки, благо чуточку успела его изучить на протяжении всего плавания в качестве пленённой рабыни, запертой в трюме для того, чтобы отвлечься от бесконечных истерик других товарок, пока ехала в Стамбул из Греции:
--Что-то случилось, Джаннет-калфа?
Та внезапно остановилась и, смерив наложницу пристальным испытывающим взглядом, выдохнула с облегчением:
--Ну, наконец-то, ты попалась, негодница! Где ты ходишь?! Пора отправляться в учебный класс на занятия!--и, крепко схватив глубоко потрясённую наложницу за локоток, стремительно потащила по коридору в направлении гарема, не обращая никакого внимания на отчаянные попытки очаровательной юной подопечной оправдаться:
--Я всего лишь захотела прогуляться по дворцу для того, чтобы узнать о том, что, где находится, Джаннет-калфа.
Только это продлилось ровно до тех пор, пока на встречу к ним ни вышей какой-то стражник, подавший старшей калфе знак о том, что ему необходимо срочно с ней поговорить о чём-то. Она поняла его и, не говоря больше ни единого слова, отдала белоснежную ангорскую, очень пушистую кошку в руки к Санавбер Хатун, стремительно убежала к стражнику, провожаемая её потрясённым взглядом
Но, а чуть позже, когда, наконец-то, завершивший на сегодня государственные дела, юный Шехзаде Селим зашёл в тайный сад, напоминающий античные древние развалины, поросшие многочисленными вьюнами, расположенные на высокой скале, открывающие прекрасный вид на штормящее море, залитые слепящими солнечными лучами, но какого же было его удивление, когда юноша обнаружил, взобравшуюся по стене держась за толстые ветки, хорошенькую золотоволосую юную наложницу, одетую в простенькое сиреневое платье, складками и развивающимися длинными волосами которой играл ветер. Она показалась парню на столько хрупкой, что стоит ветру лишь усилиться, и очаровательная юная скалолазка сорвётся вниз и разобьётся о камни, чего Селиму искренне не хотелось допустить, благодаря чему, он решительно шагнул к ней, успев сказать предостерегающе:
--Осторожнее, ведь ещё одно неловкое движение, и ты сорвёшься!
Это привело к тому, что, выйдя из глубокой задумчивости, в которой она всё это время пребывала, Санавбер Хатун инстинктивно вздрогнула от
--Ай!—не говоря уже о том, что принялась отчаянно бороться со своей мучительницей, невольной свидетельницей чего стала, словно, почувствовавшая неладное, Нергиз-калфа, которая вбежала в хамам вместе с, сопровождающими её, молодыми евнухами, мгновенно оттащившими Санавбер с Сессилией Хатун друг от друга, пусть даже запыхавшиеся девушки до сих пор продолжали пылать праведным гневом с непреодолимым желанием сцепиться друг с другом, вновь.
--Немедленно прекратите всё это безобразие! Что вы обе, здесь устроили?!—гневно накинулась на рабынь с нравоучительной тирадой Нергиз-калфа, даже не разбираясь в том, кто из них является главным виновником, да этого было и не нужно, так как Сессилия сама себя выдала тем, что яростно прокричала:
--Я убью тебя, Санавбер!—и попыталась, снова вцепиться в ошарашенную соперницу, но венеуцианке в этом помешали, крепко удерживающие её, молодые евнухи, которые по молчаливому повелению Нергиз-калфы увели, гневно кричащую Сессилию Хатун прочь, оставляя ункяр-калфу с, уже постепенно успокоившейся и собравшейся с мыслями, Санавбер Хатун, которая откровенно объясняла заступнице то, что здесь произошло на самом деле, в чём Нергиз-калфа даже и не сомневалась, ведь от, отчаянно рвущейся в постель к Шехзаде Селиму, подопечной Хасеки Хюррем Султан можно ожидать всего, чего угодно, но, не смотря на всё это, как и должно поступить в данной ситуации, приказала евнухам высечь на фалаке обеих девиц, что те и сделали добросовестно.
Но, а, когда унизительная экзикуция над Санавбер с Сессилией Хатун по справедливому распоряжению ункяр-калфы с кизляром-агой завершилась, девушки, приведённые другими рабынями в благопристойный вид, предстали перед светлыми очами Шехзаде Селима в его роскошных покоях, выполненных в светлых тонах с украшением многочисленной золотой лепнины, колонн, витражей, изразцов и фонтанов, освещаемые лёгким медным мерцанием исходящим от, горящего в золотых канделябрах и мраморном камине, пламени, придающего покоям домашний уют вместе с приятным теплом, что совсем нельзя было сказать о душевном благополучии юноши, оказавшегося потрясённым внешним обликом девушек, ошеломлённо переглядывающихся между собой.
--Что всё это значит, Хатун?! Да, как ты посмела покуситься на жизнь моей фаворитки?! Хм! Ты, хотя бы понимаешь, что за такое, тебя полагается, вообще задушить и утопить в Босфоре?!—накинулся на, горько плачущую из-за, испытываемого ею, невыносимого страха за свою жизнь Сессилию Хатун Шехзаде Селим со справедливой гневной тирадой сразу после того, как кизляр-ага Сюмбуль объяснил ему истинную причину того, почему он вместе с калфами не смогли подготовить как следует и привести к нему Санавбер Хатун, которая, в данную минуту, хромая, подошла к, расположенной возле широкого арочного окна и обитой парчой, тахте и села на неё, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что главные калфа с агой отправили её на фалаку незаслуженно, ведь, пусть даже она и вступила в отчаянное противостояние со своим палачом, то сделала это из борьбы за свою жизнь, но для главных смотрителей и блюстителей порядка вместе со спокойствием в гареме, виноваты обе стороны конфликта, а значит, полагается одинакого наказать обеих наложниц, что очень сильно огорчало Санавбер Хатун, полностью отрешившуюся от всего того, что сейчас происходит в покоях Шехзаде Селима, продолжающего справедливо разбираться с венецианкой.
--Шехзаде, умоляю! Пощадите! Не берите грех на душу! Да, я оступилась, но сделала это из ревности, вызванной безграничной любовью к Вам!—отчаянно рыдая, умоляла парня юная венецианка, цепляясь за борта и полы его парчового тёмного халата, подобно несчастному утопающему за спасительную соломинку, а из покрасневших изумрудных глаз по пунцовым румяным бархатистым щекам прозрачными ручьями текли слёзы, что совсем не трогало юного Шехзаде, решительно отдёрнувшего свой халат из её дрожащих рук с непреклонными словами, прозвучавшими для неё, подобно очень болезненной отрезвляющей пощёчине:
--Раньше надо было думать, Хатун, когда шла свершать своё беззаконие над моей фавориткой, а теперь не взыщи!
Это очень сильно ударило честолюбивую Сессилию по самолюбию, хотя она и понимала, что теперь вся её дальнейшая жизнь, либо безвременная смерть зависят от одного лишь слова проклятущей гречанки.
Конечно, в любой бы другой ситупции, она бы даже и не подумала унижаться перед соперницей, но сейчас ей необходимо спасать себе жизнь, Сессилия решилась переступить через себя и с невыносимым отчаянием кинулась в ноги к Санавбер Хатун, слёзно умоляя о заступничестве:
--Санавбер, всем в гареме известно о том, что у тебя доброе сердце! Умоляю, пощади меня! Я стану тебе самой верной рабыней! Только не отдавай меня в руки палачей! Я не хочу умирать!—чем мгновенно вывела Санавбер Хатун из глубокой мрачной задумчивости, благодаря чему она измождено вздохнула и заключила:
--Хорошо, Сессилия! Я позволяю тебе стать моей прислужницей и дарую жизнь.—и, не говоря больше ни единого слова, подала, находящимся всё это время немного в стороне от них всех, калфам знак о том, чтобы они сопроводили Сессилию Хатун обратно в гарем.
Те всё поняли и, заботливо подняв венецианку с пола, вместе с ней почтительно откланялись и незамедлительно покинули покои юного Шехзаде Селима, оставляя его наедине с дражайшей возлюбленной, за что он был им до глубины души благодарен, ведь теперь ему никто не мог помешать приятно проводить время вместе.
--Санавбер, я не понимаю, ведь ты могла бы и не идти на поводу этой девицы, а отдать её в руки палачей, ведь она пыталась тебя убить.—приятно потрясённо проговорил Шехзаде Селим, когда он с дражайшей возлюбленной остался, наконец, наедине друг с другом, что позволило ему мягко подойти к ней и осторожно сесть рядом на тахту, благодаря чему, юная девушка понимающе тяжело вздохнула и мудро рассудила:
--Просто я исходила из одного, очень важного жизненного правила: «Всегда держи своего врага возле себя для того, чтобы не позволять ему свершить и замышлять коварные действия против тебя», Шехзаде.
Услыхав эти её мудрые слова, юноша оказался потрясён до глубины души мудрыми рассуждениями дражайшей возлюбленной, показавшей себя в его глазах, очень предусмотрительной и милосердной, благодаря чему, ласково погладил её по бархатистым щекам, что заставило юную девушку инстинктивно закрыть ненадолго глаза и трепетно вздохнуть:
--Ты действительно поступила разумно, Санавбер! Об этом я даже и не подумал бы, так как был ослеплён гневом и жаждой справедливой расправы над негодницей за то, что она покушалась на твою бесценную жизнь. Я до сих пор никак не могу прийти в себя от понимания того, что мог сейчас потерять тебя.—что заставило юную девушку, вновь открыть глаза и, ласково смотря на парня, подбадривая произнести:
--Но теперь, то всё хорошо. Я рядом с вами, Шехзаде. Вот только на счёт пламенной любви к вам, испытываемой Сессилией Хатун, я сильно сомневаюсь. Мне кажется здесь имеет место что-то другое, но вот, что именно, я, пока не могу понять. Конечно, она, как и любая здесь в гареме наложница рвётся в гарем к любому из Шехзаде, преследуя какие-то, известные лишь ей только одной, цели, которые нам с Вами ещё предстоит разгадать.
Между возлюбленной юной парой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Шехзаде Селим, плавно и медленно дотянувшись до чувственных губ Санавбер Хатун, осторожно завладел ими и принялся самозабвенно целовать их с огромной нежностью. Девушка откликнулась на его трепетный сладостный зов, начавший неумолимо кружить ей златокудрую голову и ответила с взаимностью на каждый поцелуй Шехзаде Селима, позабыв обо всём на свете, что продлилось лишь до тех пор, пока возлюбленные ни почувствовали то, что в покоях они находятся не одни, нехотя отстранились друг от друга и с нескрываемым недовольством принялись смотреть на, смиренно ожидающего их внимания с распоряжениями, кизляра-агу Сюмбуля, стоявшего в почтительном поклоне.
--С завтрашнего утра Сессилия Хатун приступает к своим прямым обязанностям по службе у Санавбер Хатун, поэтому проведи с ней необходимый инструктаж, Сюмбуль для того, чтобы не случилось никаких промахов!—распорядился Шехзаде Селим, бесстрастно смотря на главного гаремного агу. Тот всё понял и, почтительно откланявшись, ушёл прочь из покоев и вернулся в гарем, оставляя юную возлюбленную пару наедине друг с другом, продолжать их приятное общение.
А между тем, что же касается Сессилии Хатун, то она находилась, словно в каком-то густом тумане, окутавшим её, подобно плотному тёплому одеялу, а всё из-за того, что была глубоко погружена в мрачную задумчивость о том, что чудом избежала удавки безмолвного палача и утопления в Босфоре, пусть даже и благодаря благородному заступничеству ненавистной гречанки по имени Санавбер, служанкой которой, отныне становилась.
«Ну и пусть я не стану фавориткой Шехзаде Селима, как мне то приказала моя мудрая наставница Достопочтенная Хасеки Хюррем Султан, зато я осталась в живых, а от живой меня, намного больше будет пользы, чем от мёртвой! Завоевать сердце Шехзаде я ещё успею. Утро вечера—мудренее!»--размышляла про себя юная венецианка, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной груди трепетное сердце, что девушку полностью воодушевило и ещё больше придало уверенности в себе, благодаря чему, она сама того не заметила, как вошла в общую комнату гарема, где все его обитатели под пристальным присмотром старших калф и евнухов постепенно переодевались в ночное облачение и ложились спать, о чём-то между собой возбуждённо переговариваясь и звонко смеясь, за что получали выговора от смотрителей.
--А вот и наша непутёвая Хатун вернулась!—издевательски заметила Нергиз-калфа, стоявшая в обществе старшего аги по имени Бюльбуль в тот самый момент, когда венецианка проходила мимо них, погружённая во мрак, чем заставила своего собеседника добродушно хихикнуть:
--Только она какая-то пришибленная!
Сессилия почтительно им поклонилась и объявила во всеуслынье:
--Великодушная фаворитка Шехзаде Селима Санавбер Хатун помиловала меня и даже сделала своей служанкой!
Нергиз-калфа с Бюльбулем-агой с недоверием переглянулись между собой, еле сдерживая в себе новый поток язвительности, благодаря чему тяжело вздохнули и хором заключили:
--Ну, вот и цели эту великодушную щедрость, Хатун!
Сессилия одобрительно кивнула черноволосой головой и, вновь почтительно поклонившись и с молчаливого одобрения главной калфы со старшим евнухом приблизившись к своему лежаку, принялась готовиться ко сну, хотя в голове ещё не утих мысленный хаос вместе с перевозбуждением. И вот, наконец, удобно устроившись, постепенно забылась крепким сном, восстанавливающим духовные, моральные и физические силы.
Но, а уже рано утром, когда яркие золотые солнечные лучи озарили всё вокруг ослепительным блеском, несчастная юная Санавбер Хатун не в силах мириться с жалкой участью бесправной рабыни, всё же решилась на отчаянный шаг, который может, легко стоить ей жизни, ведь в случае, если её поймают стражники, она будет казнена.
Только, окончательно отчаявшейся, но не лишённой воинственности Махнур было уже абсолютно всё равно на трагические последствия, ведь, как она считала, терять ей было уже нечего, конечно, разумеется, кроме жизни.
И вот она, абсолютно уверенная в себе, уже стремительно мчалась по мрачному мраморному дворцовому коридору, не обращая никакого внимания на, бесконечно путающееся под ногами, простенькое шёлковое сиреневое платье в поисках выхода из дворца и глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что будет ждать её за пределами дворца, да и сможет ли она добраться до порта и найти корабль, отбывающий в Грецию, что вызывало в юной девушке огромное сомнение, ведь даже, если она и благополучно сбежит и доберётся до нужного корабля, то как она проберётся на его борт без подорожного документа и денег, да и, вдруг корабельная команда воспримет её, как за девушку для развратных плотских утех и начнёт по очереди ею пользоваться?! Ну, нет! Тогда уж лучше ей остаться в гареме и отважно пробиваться на самую вершину, от понимания чего, юная Санавбер Хатун обречённо вздохнула и, не доходя до выхода в дворцовый сад, внезапно развернулась и стремительно направилась обратно в общую комнату, как на полпути встретилась со старшей калфой Джаннет, выглядевшей очень сильно взволнованной, не говоря уже о том, что встревоженной, благодаря чему Санавбер, наконец, приблизилась к ней и, почтительно поклонившись, участливо осведомилась по-турецки, благо чуточку успела его изучить на протяжении всего плавания в качестве пленённой рабыни, запертой в трюме для того, чтобы отвлечься от бесконечных истерик других товарок, пока ехала в Стамбул из Греции:
--Что-то случилось, Джаннет-калфа?
Та внезапно остановилась и, смерив наложницу пристальным испытывающим взглядом, выдохнула с облегчением:
--Ну, наконец-то, ты попалась, негодница! Где ты ходишь?! Пора отправляться в учебный класс на занятия!--и, крепко схватив глубоко потрясённую наложницу за локоток, стремительно потащила по коридору в направлении гарема, не обращая никакого внимания на отчаянные попытки очаровательной юной подопечной оправдаться:
--Я всего лишь захотела прогуляться по дворцу для того, чтобы узнать о том, что, где находится, Джаннет-калфа.
Только это продлилось ровно до тех пор, пока на встречу к ним ни вышей какой-то стражник, подавший старшей калфе знак о том, что ему необходимо срочно с ней поговорить о чём-то. Она поняла его и, не говоря больше ни единого слова, отдала белоснежную ангорскую, очень пушистую кошку в руки к Санавбер Хатун, стремительно убежала к стражнику, провожаемая её потрясённым взглядом
Но, а чуть позже, когда, наконец-то, завершивший на сегодня государственные дела, юный Шехзаде Селим зашёл в тайный сад, напоминающий античные древние развалины, поросшие многочисленными вьюнами, расположенные на высокой скале, открывающие прекрасный вид на штормящее море, залитые слепящими солнечными лучами, но какого же было его удивление, когда юноша обнаружил, взобравшуюся по стене держась за толстые ветки, хорошенькую золотоволосую юную наложницу, одетую в простенькое сиреневое платье, складками и развивающимися длинными волосами которой играл ветер. Она показалась парню на столько хрупкой, что стоит ветру лишь усилиться, и очаровательная юная скалолазка сорвётся вниз и разобьётся о камни, чего Селиму искренне не хотелось допустить, благодаря чему, он решительно шагнул к ней, успев сказать предостерегающе:
--Осторожнее, ведь ещё одно неловкое движение, и ты сорвёшься!
Это привело к тому, что, выйдя из глубокой задумчивости, в которой она всё это время пребывала, Санавбер Хатун инстинктивно вздрогнула от
