Джеймс спросил:
– Ты поднимал эту тему в отделении?
– Пытался, – ответил его брат, – но меня не хотят слышать. Даже мой начальник и мой напарник. Впрочем, начальник Дозора Станингема, Альберт Харрис, по слухам, собирается уйти на покой. Ему уже сто шестьдесят, он хочет без волнений закончить свою работу. А то, о чем мы сейчас говорим, чревато скандалом.
– А кто займет место Харриса? – уточнил Джеймс, прищурившись.
Его брат пожал плечами:
– Вероятно, или я, или Бейли. У него больше опыта, но никаких достижений, а у меня лучше послужной список, много раскрытых дел. Против него играет возраст, против меня – здоровье. Ну и Бейли мало кто любит у нас. Идея о его повышении не вызывает восторга.
– А ты бы хотел, чтобы это был ты? – спросил Джеймс брата.
– Возможно. На должности начальника я мог бы делать больше.
Я посмотрела в окно: на улице совсем стемнело. Мое присутствие в гостиной становилось вопиюще неуместным.
– Спасибо, мистер Эдриан, – я встала, – что рассказали.
Он внимательно посмотрел на меня и кивнул:
– Пожалуйста, мисс Теодора.
Джеймс тоже поднялся, поворачиваясь ко мне:
– Давайте я провожу вас.
– Я не заблужусь, мистер Джеймс, – сердито ответила я.
Эдриан Брикман мрачно посмотрел на брата:
– Джеймс, твое поведение переходит всякие границы.
Джеймс молчал, улыбаясь. Я обернулась к хозяину дома, чтобы на корню уничтожить те мысли, которые могли у него в отношении меня возникнуть.
– Ваш брат просто шутит, мистер Эдриан, и я не воспринимаю его слова всерьез. Я уже вам говорила.
Он задумчиво посмотрел на меня.
– Хорошо-хорошо, – поднял руки старший из братьев, сдаваясь. – Приятных вам снов, мисс Теодора. Надеюсь, что вам приснится что-то такое же приятное, как и я.
Не отвечая, я отправилась в свою новую комнату. Как и ожидалось, сон не шел. Я долго обдумывала то, что сегодня произошло, вспоминала, что сказали братья, и пыталась понять, о чем они промолчали. Определенно, все было гораздо интереснее и сложнее, чем казалось вначале! И где-то в глубине души я знала: история только начинается.
Шли дни, и жизнь дома на Зеленой Аллее постепенно приспособилась к новому порядку. Я все меньше ощущала себя гувернанткой и все больше – членом семьи, как в день переезда назвал меня Джеймс. То же, полагаю, чувствовала и миссис Уилсон. Горничная Мэри, узнав о переменах, замкнулась в себе. От ее злых взглядов, бросаемых исподлобья, мне иногда становилось не по себе. Я как-то поделилась своими опасениями по этому поводу с кухаркой, на что она махнула рукой, посоветовав не обращать внимания: «Да она, мисс Робертс, просто виды на хозяина имела». И пояснила в ответ на мое изумление: «Ну понятно, что не рассчитывала замуж, но все-таки хотелось ее местечка потеплее. Она-то думала, раз он проклятый, то будет не сильно разборчив. Но ошибочка вышла у нее с мистером Брикманом. Не бойтесь, она вам ничего не сделает. Я присмотрю».
Мы с миссис Уилсон обе теперь составляли компанию за столом Генри и его отцу, а частенько к нам присоединялся за ужином и старший брат хозяина дома. Я думаю, ему было скучно одному в его холостяцком жилище. Он как-то обмолвился, что снимает апартаменты в престижном районе центра и из слуг у него только приходящая горничная. Если Джеймс не проводил вечер на Зеленой Аллее, он шел в ресторан или в гости к кому-то из многочисленных знакомых, о которых он иногда рассказывал с довольно безжалостной иронией. Однажды он подробно описывал какой-то бал, на котором ему довелось побывать, и я искренне порадовалась, что доступ в высшее общество, где Джеймс, видимо, пользовался популярностью, был для меня закрыт. Я как-то спросила его: «Зачем вы посещаете подобные мероприятия, если вам так не нравятся их участники?» Он пожал плечами и ответил: «Убиваю время». Эдриан же светской жизнью просто не интересовался.
Джеймс по-прежнему делал вид, что ухаживает за мной, поддразнивая и отвешивая комплименты, но его энтузиазм немного угас. Возможно, потому что он чувствовал раздражение брата из-за реверансов в мою сторону, а возможно, потому что не находил отклика у меня. Впрочем, Эдриан больше не вмешивался и не делал замечаний брату, предпочитая наблюдать со стороны. Кажется, он хотел посмотреть, куда этот флирт зайдет.
Тем не менее, Джеймс продолжал, поддразнивая меня, заполнять дом цветами. Как-то он сказал, смеясь:
– Мисс Теодора, вы окружаете себя растениями прямо как виталисты. В их жилищах во все времена зеленый был главным цветом интерьера.
– Мистер Джеймс, – оскорбленно ответила я, – маги жизни забирают жизнь у растений, а я им ее даю. Цветы – это мои друзья.
– А как же обитатели этого дома? – спросил меня он, заглядывая в глаза. – Они не стали вам друзьями?
– Обитатели? – я задумчиво посмотрела на него. – Генри – определенно.
Он потрепал меня по плечу, как ребенка, и не ответил.
Эдриан начал занятия музыкой с Генри. Счастью моего воспитанника не было предела. Когда у нас не гостил Джеймс, отец с сыном занимались во второй гостевой комнате, где все еще стояло фортепиано. Я часто подслушивала через стенку, стесняясь напроситься присутствовать. Однажды вечером Генри предложил мне сам.
Он разучивал с отцом известную детскую песенку. Мелодия была веселой и простой, и у мальчика уже отлично получалось. Я была ужасно рада, что когда-то решилась заговорить об этих занятиях с Эдрианом. Тем более, что тот был прекрасным учителем.
Когда Генри устал, его отец вдруг поднял на меня глаза и спросил:
– Хотите, я что-нибудь вам исполню?
– Конечно, – согласилась я.
Его пальцы осторожно прикоснулись к клавишам. Он помедлил, будто чего-то боясь, а потом вздохнул и заскользил руками по инструменту. Тихие, едва слышные звуки постепенно становились все громче, звучали все чаще, и вот пальцы уже порхают над черно-белыми клавишами, как крылья бабочки, извлекая мелодию. Эдриан закрыл глаза. Сдержанный мужчина с усталым взглядом исчез. Казалось, его лицо осветилось внутренним светом, стало мягче, моложе и живее. Его музыка говорила о чем-то далеком и прекрасном – может быть, о любви, или о надежде, или о счастье, которое делает человека чище и лучше. «О чем он сейчас вспоминает?» – подумала я, невольно любуясь. Мелодия, которую играл этот человек, вдруг разбудила в душе что-то, погребенное глубоко внутри под гнетом воспитания и благоразумия.
Эдриан закончил и посмотрел на меня, спрашивая мнение глазами.
– Вы прекрасно играете, мистер Эдриан, – произнесла я дрогнувшим голосом. – У вас талант.
– Хотите, сыграем в четыре руки? – предложил он.
– Ваше предложение очень великодушно. Но я плохо играю, – я покачала головой. – Поэтому хорошо понимаю, как играете вы. Благодарю за удовольствие.
Я склонила голову, и сославшись на обещание миссис Уилсон составить ей компанию, сбежала вниз.
Наши занятия с Генри проходили в обычном режиме. В распорядке будней появилось только одно заметное изменение: привычные прогулки в парке уступили место ежедневным прогулкам в саду. Эдриан считал, что нам не стоит ходить по улицам без сопровождения. Я же спорила с ним, доказывая, что маленький светловолосый мальчик отпугнет любых недоброжелателей. Но переубедить отца Генри мне пока не удавалось.
Уже дважды с момента моего переезда Эдриан и Генри уезжали в субботу с ночевкой к бабушке мальчика, по пути завозя меня в Тихий переулок – радовать отца и решать хозяйственные вопросы. А пару раз мы ходили гулять втроем: Генри шествовал посередине между мной и Эдрианом, счастливый от общества двух близких ему людей.
Вечера мы обычно проводили, сидя в гостиной. Даже миссис Уилсон иногда к нам присоединялась, хотя чаще она уходила в сад, благо вечера еще были светлыми. Иногда я смотрела, как отец и сын играют в шахматы, а иногда усталый Эдриан молча сидел, глядя, как играем мы с Генри и я неизменно проигрываю мальчику, а он улыбается, довольный своим победами.
Не только Генри, но и его отец любил, когда я читаю вслух. Они слушали меня с одинаковым вниманием. В такие моменты я часто ловила на себе задумчивый взгляд Эдриана. Наверное, он вспоминал о жене, представляя, что это она могла бы сейчас читать его сыну.
Все чаще я присутствовала на музыкальных занятиях, в конце которых, устав разучивать гаммы, Генри уступал отцу инструмент. Тогда Эдриан играл нам обоим, превращаясь в другого человека и вызывая смутные чувства, о которых я старалась не думать. Занятия артефакторикой с Джеймсом я тоже посещала. Они были интересны, но, в отличие от музыкальных, не трогали моего сердца.
Правда, на хозяина дома мы с мальчиком могли рассчитывать только тогда, когда у Эдриана были «хорошие» дни, как мы называли их с Генри. Бывали и «плохие». В такие он приходил с работы особенно уставшим, отказывался от ужина, садился в гостиной, закрывал глаза и сидел молча. До того, как я переехала на Зеленую Аллею, я не понимала, насколько часто происходит подобное. А возможно, «плохие» дни просто теперь наступали чаще.
Как-то вечером я не выдержала и прервала его уединение.
– Можно я спрошу, мистер Эдриан? – осторожно произнесла я, опускаясь в соседнее кресло.
– Если я не разрешу, вы не спросите? – ответил он едва слышно.
– Все равно спрошу, просто мне будет еще более неловко.
– Что вы хотите узнать?
– Миссис Уилсон говорила, что вы ездили к виталистам на север.
Он открыл глаза и с усилием поднял голову.
– Мне не очень хочется вспоминать об этом.
– И все же. Что вам сказали маги жизни?
Эдриан вздохнул:
– Что они не хотят помогать и не станут этого делать, но даже если бы захотели, это было бы очень сложно.
– Почему и насколько сложно?
– Виталистка, которая искалечила меня и Генри, оставила в наших аурах прорехи, через которые уходит жизненная сила. Эти прорехи устранить непросто. Вы представляете себе, как выглядит человеческая аура?
– Да, но лучше объясните еще раз.
– Аура имеет оболочку, которая состоит из нитей жизненной силы, сплетенных в сложный узор. Прореха образуется, когда нити рвутся. В нашем случае это произошло оттого, что виталистка, как бы приклеившаяся к нам для вытягивания жизненной силы, умирая, потянула с собой в посмертие часть оболочки наших аур. Соединить оборванные концы нитей друг с другом невозможно. Но виталист может сшить края своими нитями, которые он совьет, преобразуя свою магию. Создавать такие нити сложно, но возможно – большинство магов жизни на это способны. Гораздо труднее использовать нити по назначению. Представьте, что вам нужно залатать дырку на подоле платья. Одной рукой вы соединяете ее края, а второй шьете. У виталиста нет рук – есть только поток силы, который нужно мысленно разделить на две части, заставив каждую выполнять свою роль: одну – соединять, вторую – вить нити и шить. Проводить такие манипуляции могут уже немногие. И самое сложное – зашив дыру, завязать тугой, но аккуратный узел, не оборвав при этом созданную нить раньше, чем нужно, и не стянув края сверх необходимого, чтобы не появились складки на ауре. Ведь любые неровности оболочки – это в последующем болезни и недомогания для того, чью ауру восстанавливали. На все это нужны огромный опыт или врожденный талант, с которым рождаются единицы. Кроме того, это чрезвычайно трудоемко, потому что требует длительной концентрации и огромного резерва, из которого будут формироваться новые нити ауры.
– Я понимаю, мистер Эдриан. При этом нельзя зашить часть дыры, даже завязав узел, – оставшаяся часть прорехи с большой вероятностью быстро увеличится из-за того, что на нее будет приходиться повышенная нагрузка, или порвется узел в линии перехода, которая будет слабым местом.
– Сразу видно опытную швею, – слабо улыбнулся он. – При этом прореха в ауре Генри гораздо меньше, чем в моей. Сильный виталист при большем желании мог бы ему помочь. Два слабых – нет, потому что возник бы конфликт жизненных сил.
– Я слышала о случаях, – осторожно заметила я, – когда два виталиста объединялись цепочкой. Один вливал свою силу в другого, а этот другой преобразовывал, усваивал силу и вливал в третьего. Это позволяет избежать конфликта сил.
– Я тоже читал об этом, мисс Теодора, но это само по себе сложно и доступно, насколько я знаю, только родственникам.
– Значит, помочь Генри – реально, – подвела итог я. – А вам?
– Мне – нет.
Я замолчала, глядя в сторону.
– Вы опять меня жалеете? Не надо. Я пытаюсь не терять надежду. Возможно, что-то изменится в будущем, и я до этого доживу. Надеюсь, хотя бы удастся помочь Генри.
Он через силу улыбнулся:
– Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем. Например, о Джеймсе.
– О Джеймсе? – удивилась я, с трудом пытаясь переключиться. – Что хорошего в Джеймсе?
Эдриан посмотрел на меня внимательно.
Я вдруг вспомнила:
– Точно! Я как раз хотела сказать вам новость.
– Какую? – подобрался он.
– Ваш брат нашел нам кота!
– Какого кота? – опешил Эдриан. Вероятно, разговора о животных он ожидал меньше всего.
– Кота, – покивала я. – Мы же говорили с вами. Вы обещали подумать на счет желания Генри.
– Я еще не успел, – повинился он.
– У вас было достаточно времени, – я укоризненно взглянула на него. – Мы с Генри решили, что молчание – знак согласия, и попросили мистера Джеймса найти нам питомца. Он был на этой неделе на Королевской выставке кошек. Как раз сейчас проходит в городе. И присмотрел нам животное: породистого короткошерстного котенка.
– Нам как раз не хватает забот о коте, мисс Теодора, – сказал Эдриан, – для полного счастья.
– Джеймс считает, что нужно внести оживление в этом дом. Я стараюсь.
– Вы уже нас всех оживили, – Эдриан внимательно посмотрел на меня. – Вы этого не поняли?
– Мне не с чем сравнивать, – смутилась я.
– И я очень рад, что вы с нами.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки.
– Я думаю, вы хотите уйти от темы, мистер Эдриан, – я погрозила ему пальцем. – Так мистер Джеймс принесет нам котенка?
Он вдруг от души рассмеялся, закрыв лицо рукой:
– Считайте, решение принято большинством голосов.
Я склонила голову, улыбнулась и вышла. Когда я уходила из гостиной, хозяин дома выглядел гораздо лучше, чем когда я вошла.
Над именем для маленького белого котенка велись ожесточенные споры.
– Я хочу назвать его Оливер, – говорил Генри. – Это же мой кот, я имею право. Кроме того, это имя похоже на имя моей мамы.
– Генри, – увещевал племянника Джеймс, – посмотри, какое это породистое животное. Давай назовем его, скажем, Арчибальд.
– Может быть, – предлагала я, – придумаем кличку попроще? Посмотрите, какого он цвета. Пусть будет Снежок. Или Туман, а, Генри?
Предмет спора сидел посреди гостиной и нюхал только что сделанную лужу.
– Мне кажется, – задумчиво протянул, глядя на него, Эдриан, направляя поток теплого воздуха на пол, чтобы его высушить, – стоит отказаться от вариантов, связанных с жидкостью. У этого кота и так нездоровые склонности.
В конце концов к нам подошла миссис Уилсон, заглянула котенку под хвост и сказала, довольно улыбаясь:
– Как здорово, мистер Брикман, что вы принесли девочку.
– Как – девочку? – ошарашенно спросил Джеймс. – Я вроде покупал мальчика.
Он достал прилагающиеся к котенку бумаги и, прочитав, согласился убито:
– Вы правы. Это девочка.
– Дядя Джеймс, – возмущению Генри не было предела, – зачем мне девочка? Мальчики могут дружить только с мальчишками!
– Ты поднимал эту тему в отделении?
– Пытался, – ответил его брат, – но меня не хотят слышать. Даже мой начальник и мой напарник. Впрочем, начальник Дозора Станингема, Альберт Харрис, по слухам, собирается уйти на покой. Ему уже сто шестьдесят, он хочет без волнений закончить свою работу. А то, о чем мы сейчас говорим, чревато скандалом.
– А кто займет место Харриса? – уточнил Джеймс, прищурившись.
Его брат пожал плечами:
– Вероятно, или я, или Бейли. У него больше опыта, но никаких достижений, а у меня лучше послужной список, много раскрытых дел. Против него играет возраст, против меня – здоровье. Ну и Бейли мало кто любит у нас. Идея о его повышении не вызывает восторга.
– А ты бы хотел, чтобы это был ты? – спросил Джеймс брата.
– Возможно. На должности начальника я мог бы делать больше.
Я посмотрела в окно: на улице совсем стемнело. Мое присутствие в гостиной становилось вопиюще неуместным.
– Спасибо, мистер Эдриан, – я встала, – что рассказали.
Он внимательно посмотрел на меня и кивнул:
– Пожалуйста, мисс Теодора.
Джеймс тоже поднялся, поворачиваясь ко мне:
– Давайте я провожу вас.
– Я не заблужусь, мистер Джеймс, – сердито ответила я.
Эдриан Брикман мрачно посмотрел на брата:
– Джеймс, твое поведение переходит всякие границы.
Джеймс молчал, улыбаясь. Я обернулась к хозяину дома, чтобы на корню уничтожить те мысли, которые могли у него в отношении меня возникнуть.
– Ваш брат просто шутит, мистер Эдриан, и я не воспринимаю его слова всерьез. Я уже вам говорила.
Он задумчиво посмотрел на меня.
– Хорошо-хорошо, – поднял руки старший из братьев, сдаваясь. – Приятных вам снов, мисс Теодора. Надеюсь, что вам приснится что-то такое же приятное, как и я.
Не отвечая, я отправилась в свою новую комнату. Как и ожидалось, сон не шел. Я долго обдумывала то, что сегодня произошло, вспоминала, что сказали братья, и пыталась понять, о чем они промолчали. Определенно, все было гораздо интереснее и сложнее, чем казалось вначале! И где-то в глубине души я знала: история только начинается.
Глава 7. Вопросы.
Шли дни, и жизнь дома на Зеленой Аллее постепенно приспособилась к новому порядку. Я все меньше ощущала себя гувернанткой и все больше – членом семьи, как в день переезда назвал меня Джеймс. То же, полагаю, чувствовала и миссис Уилсон. Горничная Мэри, узнав о переменах, замкнулась в себе. От ее злых взглядов, бросаемых исподлобья, мне иногда становилось не по себе. Я как-то поделилась своими опасениями по этому поводу с кухаркой, на что она махнула рукой, посоветовав не обращать внимания: «Да она, мисс Робертс, просто виды на хозяина имела». И пояснила в ответ на мое изумление: «Ну понятно, что не рассчитывала замуж, но все-таки хотелось ее местечка потеплее. Она-то думала, раз он проклятый, то будет не сильно разборчив. Но ошибочка вышла у нее с мистером Брикманом. Не бойтесь, она вам ничего не сделает. Я присмотрю».
Мы с миссис Уилсон обе теперь составляли компанию за столом Генри и его отцу, а частенько к нам присоединялся за ужином и старший брат хозяина дома. Я думаю, ему было скучно одному в его холостяцком жилище. Он как-то обмолвился, что снимает апартаменты в престижном районе центра и из слуг у него только приходящая горничная. Если Джеймс не проводил вечер на Зеленой Аллее, он шел в ресторан или в гости к кому-то из многочисленных знакомых, о которых он иногда рассказывал с довольно безжалостной иронией. Однажды он подробно описывал какой-то бал, на котором ему довелось побывать, и я искренне порадовалась, что доступ в высшее общество, где Джеймс, видимо, пользовался популярностью, был для меня закрыт. Я как-то спросила его: «Зачем вы посещаете подобные мероприятия, если вам так не нравятся их участники?» Он пожал плечами и ответил: «Убиваю время». Эдриан же светской жизнью просто не интересовался.
Джеймс по-прежнему делал вид, что ухаживает за мной, поддразнивая и отвешивая комплименты, но его энтузиазм немного угас. Возможно, потому что он чувствовал раздражение брата из-за реверансов в мою сторону, а возможно, потому что не находил отклика у меня. Впрочем, Эдриан больше не вмешивался и не делал замечаний брату, предпочитая наблюдать со стороны. Кажется, он хотел посмотреть, куда этот флирт зайдет.
Тем не менее, Джеймс продолжал, поддразнивая меня, заполнять дом цветами. Как-то он сказал, смеясь:
– Мисс Теодора, вы окружаете себя растениями прямо как виталисты. В их жилищах во все времена зеленый был главным цветом интерьера.
– Мистер Джеймс, – оскорбленно ответила я, – маги жизни забирают жизнь у растений, а я им ее даю. Цветы – это мои друзья.
– А как же обитатели этого дома? – спросил меня он, заглядывая в глаза. – Они не стали вам друзьями?
– Обитатели? – я задумчиво посмотрела на него. – Генри – определенно.
Он потрепал меня по плечу, как ребенка, и не ответил.
Эдриан начал занятия музыкой с Генри. Счастью моего воспитанника не было предела. Когда у нас не гостил Джеймс, отец с сыном занимались во второй гостевой комнате, где все еще стояло фортепиано. Я часто подслушивала через стенку, стесняясь напроситься присутствовать. Однажды вечером Генри предложил мне сам.
Он разучивал с отцом известную детскую песенку. Мелодия была веселой и простой, и у мальчика уже отлично получалось. Я была ужасно рада, что когда-то решилась заговорить об этих занятиях с Эдрианом. Тем более, что тот был прекрасным учителем.
Когда Генри устал, его отец вдруг поднял на меня глаза и спросил:
– Хотите, я что-нибудь вам исполню?
– Конечно, – согласилась я.
Его пальцы осторожно прикоснулись к клавишам. Он помедлил, будто чего-то боясь, а потом вздохнул и заскользил руками по инструменту. Тихие, едва слышные звуки постепенно становились все громче, звучали все чаще, и вот пальцы уже порхают над черно-белыми клавишами, как крылья бабочки, извлекая мелодию. Эдриан закрыл глаза. Сдержанный мужчина с усталым взглядом исчез. Казалось, его лицо осветилось внутренним светом, стало мягче, моложе и живее. Его музыка говорила о чем-то далеком и прекрасном – может быть, о любви, или о надежде, или о счастье, которое делает человека чище и лучше. «О чем он сейчас вспоминает?» – подумала я, невольно любуясь. Мелодия, которую играл этот человек, вдруг разбудила в душе что-то, погребенное глубоко внутри под гнетом воспитания и благоразумия.
Эдриан закончил и посмотрел на меня, спрашивая мнение глазами.
– Вы прекрасно играете, мистер Эдриан, – произнесла я дрогнувшим голосом. – У вас талант.
– Хотите, сыграем в четыре руки? – предложил он.
– Ваше предложение очень великодушно. Но я плохо играю, – я покачала головой. – Поэтому хорошо понимаю, как играете вы. Благодарю за удовольствие.
Я склонила голову, и сославшись на обещание миссис Уилсон составить ей компанию, сбежала вниз.
Наши занятия с Генри проходили в обычном режиме. В распорядке будней появилось только одно заметное изменение: привычные прогулки в парке уступили место ежедневным прогулкам в саду. Эдриан считал, что нам не стоит ходить по улицам без сопровождения. Я же спорила с ним, доказывая, что маленький светловолосый мальчик отпугнет любых недоброжелателей. Но переубедить отца Генри мне пока не удавалось.
Уже дважды с момента моего переезда Эдриан и Генри уезжали в субботу с ночевкой к бабушке мальчика, по пути завозя меня в Тихий переулок – радовать отца и решать хозяйственные вопросы. А пару раз мы ходили гулять втроем: Генри шествовал посередине между мной и Эдрианом, счастливый от общества двух близких ему людей.
Вечера мы обычно проводили, сидя в гостиной. Даже миссис Уилсон иногда к нам присоединялась, хотя чаще она уходила в сад, благо вечера еще были светлыми. Иногда я смотрела, как отец и сын играют в шахматы, а иногда усталый Эдриан молча сидел, глядя, как играем мы с Генри и я неизменно проигрываю мальчику, а он улыбается, довольный своим победами.
Не только Генри, но и его отец любил, когда я читаю вслух. Они слушали меня с одинаковым вниманием. В такие моменты я часто ловила на себе задумчивый взгляд Эдриана. Наверное, он вспоминал о жене, представляя, что это она могла бы сейчас читать его сыну.
Все чаще я присутствовала на музыкальных занятиях, в конце которых, устав разучивать гаммы, Генри уступал отцу инструмент. Тогда Эдриан играл нам обоим, превращаясь в другого человека и вызывая смутные чувства, о которых я старалась не думать. Занятия артефакторикой с Джеймсом я тоже посещала. Они были интересны, но, в отличие от музыкальных, не трогали моего сердца.
Правда, на хозяина дома мы с мальчиком могли рассчитывать только тогда, когда у Эдриана были «хорошие» дни, как мы называли их с Генри. Бывали и «плохие». В такие он приходил с работы особенно уставшим, отказывался от ужина, садился в гостиной, закрывал глаза и сидел молча. До того, как я переехала на Зеленую Аллею, я не понимала, насколько часто происходит подобное. А возможно, «плохие» дни просто теперь наступали чаще.
Как-то вечером я не выдержала и прервала его уединение.
– Можно я спрошу, мистер Эдриан? – осторожно произнесла я, опускаясь в соседнее кресло.
– Если я не разрешу, вы не спросите? – ответил он едва слышно.
– Все равно спрошу, просто мне будет еще более неловко.
– Что вы хотите узнать?
– Миссис Уилсон говорила, что вы ездили к виталистам на север.
Он открыл глаза и с усилием поднял голову.
– Мне не очень хочется вспоминать об этом.
– И все же. Что вам сказали маги жизни?
Эдриан вздохнул:
– Что они не хотят помогать и не станут этого делать, но даже если бы захотели, это было бы очень сложно.
– Почему и насколько сложно?
– Виталистка, которая искалечила меня и Генри, оставила в наших аурах прорехи, через которые уходит жизненная сила. Эти прорехи устранить непросто. Вы представляете себе, как выглядит человеческая аура?
– Да, но лучше объясните еще раз.
– Аура имеет оболочку, которая состоит из нитей жизненной силы, сплетенных в сложный узор. Прореха образуется, когда нити рвутся. В нашем случае это произошло оттого, что виталистка, как бы приклеившаяся к нам для вытягивания жизненной силы, умирая, потянула с собой в посмертие часть оболочки наших аур. Соединить оборванные концы нитей друг с другом невозможно. Но виталист может сшить края своими нитями, которые он совьет, преобразуя свою магию. Создавать такие нити сложно, но возможно – большинство магов жизни на это способны. Гораздо труднее использовать нити по назначению. Представьте, что вам нужно залатать дырку на подоле платья. Одной рукой вы соединяете ее края, а второй шьете. У виталиста нет рук – есть только поток силы, который нужно мысленно разделить на две части, заставив каждую выполнять свою роль: одну – соединять, вторую – вить нити и шить. Проводить такие манипуляции могут уже немногие. И самое сложное – зашив дыру, завязать тугой, но аккуратный узел, не оборвав при этом созданную нить раньше, чем нужно, и не стянув края сверх необходимого, чтобы не появились складки на ауре. Ведь любые неровности оболочки – это в последующем болезни и недомогания для того, чью ауру восстанавливали. На все это нужны огромный опыт или врожденный талант, с которым рождаются единицы. Кроме того, это чрезвычайно трудоемко, потому что требует длительной концентрации и огромного резерва, из которого будут формироваться новые нити ауры.
– Я понимаю, мистер Эдриан. При этом нельзя зашить часть дыры, даже завязав узел, – оставшаяся часть прорехи с большой вероятностью быстро увеличится из-за того, что на нее будет приходиться повышенная нагрузка, или порвется узел в линии перехода, которая будет слабым местом.
– Сразу видно опытную швею, – слабо улыбнулся он. – При этом прореха в ауре Генри гораздо меньше, чем в моей. Сильный виталист при большем желании мог бы ему помочь. Два слабых – нет, потому что возник бы конфликт жизненных сил.
– Я слышала о случаях, – осторожно заметила я, – когда два виталиста объединялись цепочкой. Один вливал свою силу в другого, а этот другой преобразовывал, усваивал силу и вливал в третьего. Это позволяет избежать конфликта сил.
– Я тоже читал об этом, мисс Теодора, но это само по себе сложно и доступно, насколько я знаю, только родственникам.
– Значит, помочь Генри – реально, – подвела итог я. – А вам?
– Мне – нет.
Я замолчала, глядя в сторону.
– Вы опять меня жалеете? Не надо. Я пытаюсь не терять надежду. Возможно, что-то изменится в будущем, и я до этого доживу. Надеюсь, хотя бы удастся помочь Генри.
Он через силу улыбнулся:
– Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем. Например, о Джеймсе.
– О Джеймсе? – удивилась я, с трудом пытаясь переключиться. – Что хорошего в Джеймсе?
Эдриан посмотрел на меня внимательно.
Я вдруг вспомнила:
– Точно! Я как раз хотела сказать вам новость.
– Какую? – подобрался он.
– Ваш брат нашел нам кота!
– Какого кота? – опешил Эдриан. Вероятно, разговора о животных он ожидал меньше всего.
– Кота, – покивала я. – Мы же говорили с вами. Вы обещали подумать на счет желания Генри.
– Я еще не успел, – повинился он.
– У вас было достаточно времени, – я укоризненно взглянула на него. – Мы с Генри решили, что молчание – знак согласия, и попросили мистера Джеймса найти нам питомца. Он был на этой неделе на Королевской выставке кошек. Как раз сейчас проходит в городе. И присмотрел нам животное: породистого короткошерстного котенка.
– Нам как раз не хватает забот о коте, мисс Теодора, – сказал Эдриан, – для полного счастья.
– Джеймс считает, что нужно внести оживление в этом дом. Я стараюсь.
– Вы уже нас всех оживили, – Эдриан внимательно посмотрел на меня. – Вы этого не поняли?
– Мне не с чем сравнивать, – смутилась я.
– И я очень рад, что вы с нами.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки.
– Я думаю, вы хотите уйти от темы, мистер Эдриан, – я погрозила ему пальцем. – Так мистер Джеймс принесет нам котенка?
Он вдруг от души рассмеялся, закрыв лицо рукой:
– Считайте, решение принято большинством голосов.
Я склонила голову, улыбнулась и вышла. Когда я уходила из гостиной, хозяин дома выглядел гораздо лучше, чем когда я вошла.
Над именем для маленького белого котенка велись ожесточенные споры.
– Я хочу назвать его Оливер, – говорил Генри. – Это же мой кот, я имею право. Кроме того, это имя похоже на имя моей мамы.
– Генри, – увещевал племянника Джеймс, – посмотри, какое это породистое животное. Давай назовем его, скажем, Арчибальд.
– Может быть, – предлагала я, – придумаем кличку попроще? Посмотрите, какого он цвета. Пусть будет Снежок. Или Туман, а, Генри?
Предмет спора сидел посреди гостиной и нюхал только что сделанную лужу.
– Мне кажется, – задумчиво протянул, глядя на него, Эдриан, направляя поток теплого воздуха на пол, чтобы его высушить, – стоит отказаться от вариантов, связанных с жидкостью. У этого кота и так нездоровые склонности.
В конце концов к нам подошла миссис Уилсон, заглянула котенку под хвост и сказала, довольно улыбаясь:
– Как здорово, мистер Брикман, что вы принесли девочку.
– Как – девочку? – ошарашенно спросил Джеймс. – Я вроде покупал мальчика.
Он достал прилагающиеся к котенку бумаги и, прочитав, согласился убито:
– Вы правы. Это девочка.
– Дядя Джеймс, – возмущению Генри не было предела, – зачем мне девочка? Мальчики могут дружить только с мальчишками!
