– Мне было очень приятно познакомиться, мистер Генри. Не забывайте, о чем мы договорились сегодня.
Мальчик мне улыбнулся:
– Мне кажется, мы действительно приятно провели время. Когда я буду гулять в парке со своей следующей гувернанткой, я постараюсь ходить где-нибудь рядом с вашей любимой скамейкой. Вдруг повезет снова встретиться?
До моего дома от дома Брикманов было полчаса нормальным шагом, и чуть больше, если идти не спеша. Я старалась не торопиться, подстраиваясь под шаг моего спутника, который до сих пор не мог до конца отдышаться, вероятно, от пробежки. Погода располагала к прогулкам: свежий вечерний воздух, напоенный весенними ароматами, заставлял дышать полной грудью.
– Мой сын сильно испугался, мисс Робертс? – через какое-то время спросил Эдриан Брикман.
Я покосилась на него. Мне хотелось и утешить встревоженного родителя, и защитить обиженного ребенка.
– Он был напуган и расстроен, мистер Брикман, – теперь уже честно ответила я. – Он услышал, как его гувернантка плохо о нем отзывалась. Я советую вам провести с ней беседу, если вы решите ее оставить, о том, что недопустимо говорить о ребенке в его присутствии. Он все-таки взрослый и все понимает. Кстати, сколько ему лет?
– Уже десять.
Я удивилась. Все-таки Генри выглядел намного младше.
– Тем более!
– Это третья гувернантка в нашем доме, а до нее было четыре няни. Я мечтал отдать его в школу, но Генри хватает добрых впечатлений от соседних детей, которые разбегаются с криками при его появлении. Их родители внушили им, что нас нужно опасаться.
– Генри сказал о каком-то проклятье. Но ведь такого не бывает, мистер Брикман?
– Не рассуждайте о том, в чем не разбираетесь, мисс Робертс, – прохладно ответили мне, давая понять, что это не мое дело.
– Хорошо, – сдалась я, – я не разбираюсь в проклятьях, но я разбираюсь в детях. Кажется, что вашему сыну одиноко. Почему вы не уедете куда-то, где о вашем несчастье не знают и где у вашего сына могут появиться друзья?
– У меня есть на то причины, мисс Робертс, – поморщился он.
Мы помолчали.
– Я правильно понимаю, что вы в поисках работы? – перевел он разговор на другую тему.
– А вы хотите мне ее предложить? – не смутившись, спросила я, покосившись на него.
Он замедлил шаг, обернулся и выразительно поднял бровь:
– А вы согласитесь, мисс Робертс?
Стоило с самого начала быть честной:
– Вы знаете, мистер Брикман, работа убегает от меня так же, как соседские дети от Генри. У меня есть недостаток, который я не могу исправить: мое происхождение. Я незаконнорожденная. Я думаю, лучше сразу признаться в этом, предвосхищая вопрос о том, кто мои родители.
Он удивленно выгнул бровь:
– Как это получилось?
– Вы точно хотите услышать эту историю? – я усмехнулась.
Мне не очень хотелось рассказывать об обстоятельствах своего рождения. Мой отец, в прошлом владелец небольшого торгового дома, во время деловой поездки вглубь страны вступил в короткую связь с подавальщицей в трактире, где однажды остановился, – моей матерью. Несмотря на чудовищный мезальянс, каким виделись ему эти отношения, он серьезно увлекся ей и даже собирался жениться. По крайней мере, он сам в это верит теперь. Но моя мать была с ним не очень честна. Когда отец узнал правду о ней, он решил прекратить отношения и уехал. Моя мать поняла, что она в положении и вернулась в родную деревню. Когда мне исполнилось десять, она рассорилась со своей родней и вынуждена была привезти меня моему отцу. Сама она уехала. Стоило ли это рассказывать мистеру Брикману? О таких вещах в приличных гостиных говорили разве что шепотом.
– Если только в кратком изложении, – понимающе кивнул мистер Брикман.
– Извольте: мой отец некоторое время состоял во внебрачных отношениях с моей матерью. Когда они разошлись, то не предполагали, что в результате их связи на свет появлюсь я. Мать воспитывала меня одна, но в десять лет была вынуждена привезти к отцу и оставить у него.
– Представляю, как он был потрясен.
Я пожала плечами:
– Мой отец к тому времени успел жениться и овдоветь, детей у него не было. Он был рад моему появлению, несмотря ни на что. Признал меня и постарался дать мне лучшее воспитание, какое только мог. К сожалению, он уже не мог дать мне другое происхождение.
– У нас до сих пор плохо относятся к незаконнорожденным, ¬– уронил мистер Брикман. – Я понимаю, в чем загвоздка с вашей работой. Но ведь где-то вы работали до этого, вам не дали рекомендации? Или даже они не помогли?
– Мне дали рекомендации, мистер Брикман, и я могу вам их показать, – вздохнула я. – Я работала у чудесных людей, которые были давно знакомы с моим отцом, и воспитывала двух прекрасных мальчиков. Они переехали из города в начале этой весны. Но и с рекомендациями я не могу найти приличное место. Кстати, о месте – нам туда, мистер Брикман.
Я махнула рукой, указывая направление, и в молчании мы свернули в Тихий переулок. На всю улицу здесь было два фонаря. Мистер Брикман в очередной раз перевел разговор:
– Мисс Робертс, я очень прошу вас быть осторожной и не ходить одной в темное время суток. В городе неспокойно. Если вы читали газеты, вы знаете, что в смерти Харлоу подозревают виталиста – женщину. Это означает, что вам может грозить опасность с двух сторон: со стороны неизвестного преступника, который по какой-то причине убивает людей, и со стороны обычных людей, которым напомнили о магах жизни. Я слышал об обострении неприязни к людям определенной наружности.
Он пробежался взглядом по моим медным волосам и посмотрел прямо в глаза. Я рассмеялась:
– Только не говорите, что вы тоже полагаете, что все рыжеволосые и зеленоглазые – виталисты, а все виталисты – рыжеволосые и зеленоглазые.
– Я, безусловно, в это не верю, – он покачал головой. – Как минимум потому, что у моей жены были такие же волосы, и она совершенно точно не была магом жизни. Но я говорю сейчас не только о цвете волос и глаз, но и о том, что вы слишком молодо и хорошо выглядите.
Я решила не отвечать.
– Бросьте, мисс Робертс, вы знаете, почему люди с такой внешностью вызывают подозрения. И я бы совершенно не хотел однажды…, – он вдруг запнулся. – Совершенно не хотел бы, чтобы вы пострадали.
– Я вас услышала, мистер Брикман. Спасибо за беспокойство. Но вам не кажется, что, если жертвой стал стихийник, вероятность того, что следующей жертвой станет такой же, несколько больше? Может быть, вам стоит поберечься самому?
– Я могу за себя постоять, – спокойно ответил мистер Брикман.
– Наверняка мистер Харлоу тоже думал, что может, – возразила я.
– С делом мистера Харлоу все непросто.
– Что вы знаете, мистер Брикман?
Я остановилась. Он несколько секунд смотрел на меня, потом оглянулся и окинул взглядом маленький домик из серого камня за невысоким забором, возле которого мы встали.
– Я так понимаю, что мы пришли, мисс Робертс?
– У вас чудесная привычка не отвечать на вопросы, мистер Брикман, – с иронией произнесла я. – Да, мы пришли. Благодарю за то, что вы меня проводили, хотя, честное слово, уверена, что лучше бы вы провели это время с сыном. Всего доброго!
– Спокойной ночи, мисс Робертс. Еще раз спасибо, что привели домой Генри.
Дом встретил меня темнотой и тишиной. В гостиной тускло светил один магический светильник – мы экономили на зарядке артефактов. Отец дремал в кресле в гостиной. В последние годы он сильно сдал: не отличаясь крепким здоровьем и в молодости, сейчас, в свои шестьдесят пять, он вел активную борьбу со многими болезнями. Несколько лет назад, когда папе стало тяжело работать, он продал компанию и ушел на покой, но отдых привел к тому, что вместе со стимулом держаться отец потерял и последние силы. Его фигура погрузнела, уголки рта опустились, а щеки частенько украшала светло-коричневая щетина с проседью. Я старалась помочь отцу, чем могла. У нас были теплые отношения, хотя некоторые вещи я простить так и не сумела.
Услышав мои шаги, он проснулся.
– Теодора, как прошло твое собеседование? – он посмотрел на окно с незапертыми ставнями. – Почему так поздно?
– Боюсь, мне нечем тебя обрадовать, папа. Собеседование прошло с обычным результатом.
– Почему ты так задержалась?
– Решила прогуляться в парке.
Он укоризненно покачал головой, напоминая, что не приветствует поздние прогулки.
– Что будем делать дальше? – этот вопрос прозвучал, кажется, уже в сотый раз за последние месяцы.
– Как-нибудь все разрешится, – флегматично ответила я.
– Твой нездоровый оптимизм поражает, – рассердился отец. – Ты каждый день уверяешь меня, что все разрешится, и потихоньку продаешь мебель, чтобы покупать продукты! Может быть, ты все-таки подумаешь о предложении мистера Купера? Он готов дать тебе дом и свое имя. Возможно, такого шанса обрести семью у тебя больше не представится!
– Папа, лучше я буду продавать мебель, чем себя, – немедленно отозвалась я. – Мы уже много раз обсуждали мистера Купера. Его неопрятность, живот и троих детей, которым он пытается найти мать. Лучше я пойду работать швеей или горничной, чем женой нашего соседа.
Отец замолчал. Он тяжело встал, подошел ко мне, вздохнул и неловко обнял одной рукой, а потом сказал с сочувствием:
– Ты знаешь, что я беспокоюсь о тебе. Что будет с тобой, когда меня не станет? Ты не сможешь одна жить в этом доме.
– Я буду жить одна где-нибудь еще, – надо было прекращать этот разговор. – Ты ужинал? Я оставляла на кухне суп, уходя.
– Да, спасибо тебе. Я, пожалуй, лягу спать. Хотел только дождаться тебя, – он отправился в свою спальню, а я еще несколько минут смотрела вслед.
Дела действительно шли неважно. Я экономила на каждой мелочи, продавала вещи и перешивала одежду. Накопления давно растаяли, как дым. Наш маленький одноэтажный дом нуждался в ремонте, на который не было средств. Скоро его придется продать, чтобы подыскать жилье поменьше в районе попроще. Сосед мистер Купер приходил со своим предложением уже дважды, но каждый раз все, на что меня хватало, – это тщательно скрывать свое отвращение к его расплывшейся фигуре и запаху изо рта. Конечно, я не рассчитывала выйти замуж, испытывая к будущему супругу что-то, похожее на страстную любовь, но я не представляла, как буду делить супружеское ложе с человеком, который настолько мне неприятен.
Несмотря на все это, я старалась смотреть в будущее с оптимизмом. Однако сегодняшний день выбил меня из колеи, и причиной была семья Брикман.
Я прошла на кухню, села за стол, уронила голову на руки и задумалась. Что меня так задело?
Может быть, тот факт, что Эдриан Брикман легко отказался от мысли предложить мне место, узнав о моем происхождении? Когда я подошла к мальчику в парке, я, разумеется, не надеялась найти себе работу. И меня расстроило не то, что я ее не нашла. Но я ощущала обиду за то, что даже люди, которые чувствовали себя мне благодарными, не захотели оскорбить свой дом присутствием такой особы, как я. Неважно, как я буду себя вести, что скажу или сделаю: в этом мире твои родители и обстоятельства рождения будут твоим приговором без шанса на обжалование.
Но дело было не только в этом. Куда больше тревожила обостряющаяся обстановка в городе. За последние дни я несколько раз ловила на себе косые взгляды и стала опасаться, что моя внешность еще больше затруднит и без того непростой поиск работы. Можно было бы, наверное, подумать о парике, но он не решил бы проблемы. Вдобавок к яркой шевелюре природа наградила меня рыжими бровями, такими же ресницами и легкой россыпью веснушек на носу и щеках.
При этом устойчивой связи между магией и внешностью давно не было. Много веков назад пришедшие в Фортеррию издалека виталисты были рыжеволосы и зеленоглазы, но за сотни лет и тысячи смешанных браков с коренными обитателями страны маги жизни давно ассимилировались и могли выглядеть как угодно. Хотя рыжий оттенок волос и зеленый цвет глаз обычно говорили о том, что среди ближайших предков был виталист. То же правило работало и для стихийников. Изначально почти все они были голубоглазыми блондинами, но браки с обычными людьми – темноволосыми и темноглазыми – а также с рыжеволосыми виталистами привели к тому, что светлый цвет волос не гарантировал обладания магией стихий, а темный или рыжий – ее отсутствия.
Представления о молодости и красоте виталистов имели под собой такую же зыбкую основу. В отличие от магов стихий, которые могли воздействовать только на неорганическую составляющую мира: камни, почву, металлы, воду, воздух и огонь, виталисты действительно могли влиять на органику – живых существ и растения, перераспределяя жизненную силу от одних к другим. Это позволяло виталистам исцелять – в прошлом большинство из них работали в госпиталях или имели частную практику. К сожалению, некоторые не только дарили жизнь, но и не считали зазорным ее отнять. Кто-то – у растений, кто-то – у животных, а кто-то – и у людей. Нет, они не убивали здесь и сейчас. Но за исцеление неимущих могли потребовать у их родственников недели, месяцы, а то и годы жизни. Так отдельные виталисты продлевали себе молодость вплоть до многих сотен лет, хотя и без этого благополучно существовали почти три века. Были и такие, кто отнимал силы в уплату долга, и даже такие, кто делал это без всяких оснований, пользуясь тем, что жертве было сложно доказать отсутствие согласия. Но и в прошлом веке таких чудовищ было немного, а сегодня вероятность встретить на улицах Станингема виталиста, который бы рискнул забрать жизнь, была ничтожно мала. После двухлетней войны со стихийниками, в которой виталисты потерпели поражение, проигравших изгнали на север, лишив права передвижения. К тому времени магов жизни, которых изначально было намного меньше, чем магов стихий, осталось не больше нескольких сотен во всей Фортеррии: часть забрала война, а многие эмигрировали в соседнюю Валедонию.
Собственно, возможность виталистов отнимать жизнь и стала причиной противостояния. Стихийники, заручившись поддержкой короля, инициировали введение закона, запрещающего забирать силу даже при условии добровольного согласия жертвы. Некоторые виталисты решили сопротивляться ограничениям до последнего. Разразилась война, обернувшаяся страшными жертвами. Впоследствии она была названа Магической, хотя обычных людей она тоже коснулась. Сегодня, спустя сто лет мирного существования, никто не хотел обострения отношений. Кроме отдельных безумцев, вроде того же Джозефа Харлоу, периодически заводивших речь про то, что недостаточно просто изолировать виталистов на севере. Мне же казалось, что провоцировать новый конфликт было просто бесчеловечно.
Мои мысли перескочили на Харлоу, в который раз прокручивая в голове скупые подробности дела, описанные в газетах. Неделю назад жена покойного вернулась вечером домой из гостей и обнаружила супруга в постели без признаков жизни. За несколько дней до этого он заболел простудой, а потому проводил дни не на службе – Харлоу был членом Городского совета – а в своей спальне. Но от насморка обычно не умирают. Поэтому после смерти мага Дозор решил провести проверку. Тщательное обследование хозяйской комнаты привело к тому, что в кровати мистера Харлоу был обнаружен длинный ярко-рыжий волос, а обладателей таковых в доме не было.
Мальчик мне улыбнулся:
– Мне кажется, мы действительно приятно провели время. Когда я буду гулять в парке со своей следующей гувернанткой, я постараюсь ходить где-нибудь рядом с вашей любимой скамейкой. Вдруг повезет снова встретиться?
До моего дома от дома Брикманов было полчаса нормальным шагом, и чуть больше, если идти не спеша. Я старалась не торопиться, подстраиваясь под шаг моего спутника, который до сих пор не мог до конца отдышаться, вероятно, от пробежки. Погода располагала к прогулкам: свежий вечерний воздух, напоенный весенними ароматами, заставлял дышать полной грудью.
– Мой сын сильно испугался, мисс Робертс? – через какое-то время спросил Эдриан Брикман.
Я покосилась на него. Мне хотелось и утешить встревоженного родителя, и защитить обиженного ребенка.
– Он был напуган и расстроен, мистер Брикман, – теперь уже честно ответила я. – Он услышал, как его гувернантка плохо о нем отзывалась. Я советую вам провести с ней беседу, если вы решите ее оставить, о том, что недопустимо говорить о ребенке в его присутствии. Он все-таки взрослый и все понимает. Кстати, сколько ему лет?
– Уже десять.
Я удивилась. Все-таки Генри выглядел намного младше.
– Тем более!
– Это третья гувернантка в нашем доме, а до нее было четыре няни. Я мечтал отдать его в школу, но Генри хватает добрых впечатлений от соседних детей, которые разбегаются с криками при его появлении. Их родители внушили им, что нас нужно опасаться.
– Генри сказал о каком-то проклятье. Но ведь такого не бывает, мистер Брикман?
– Не рассуждайте о том, в чем не разбираетесь, мисс Робертс, – прохладно ответили мне, давая понять, что это не мое дело.
– Хорошо, – сдалась я, – я не разбираюсь в проклятьях, но я разбираюсь в детях. Кажется, что вашему сыну одиноко. Почему вы не уедете куда-то, где о вашем несчастье не знают и где у вашего сына могут появиться друзья?
– У меня есть на то причины, мисс Робертс, – поморщился он.
Мы помолчали.
– Я правильно понимаю, что вы в поисках работы? – перевел он разговор на другую тему.
– А вы хотите мне ее предложить? – не смутившись, спросила я, покосившись на него.
Он замедлил шаг, обернулся и выразительно поднял бровь:
– А вы согласитесь, мисс Робертс?
Стоило с самого начала быть честной:
– Вы знаете, мистер Брикман, работа убегает от меня так же, как соседские дети от Генри. У меня есть недостаток, который я не могу исправить: мое происхождение. Я незаконнорожденная. Я думаю, лучше сразу признаться в этом, предвосхищая вопрос о том, кто мои родители.
Он удивленно выгнул бровь:
– Как это получилось?
– Вы точно хотите услышать эту историю? – я усмехнулась.
Мне не очень хотелось рассказывать об обстоятельствах своего рождения. Мой отец, в прошлом владелец небольшого торгового дома, во время деловой поездки вглубь страны вступил в короткую связь с подавальщицей в трактире, где однажды остановился, – моей матерью. Несмотря на чудовищный мезальянс, каким виделись ему эти отношения, он серьезно увлекся ей и даже собирался жениться. По крайней мере, он сам в это верит теперь. Но моя мать была с ним не очень честна. Когда отец узнал правду о ней, он решил прекратить отношения и уехал. Моя мать поняла, что она в положении и вернулась в родную деревню. Когда мне исполнилось десять, она рассорилась со своей родней и вынуждена была привезти меня моему отцу. Сама она уехала. Стоило ли это рассказывать мистеру Брикману? О таких вещах в приличных гостиных говорили разве что шепотом.
– Если только в кратком изложении, – понимающе кивнул мистер Брикман.
– Извольте: мой отец некоторое время состоял во внебрачных отношениях с моей матерью. Когда они разошлись, то не предполагали, что в результате их связи на свет появлюсь я. Мать воспитывала меня одна, но в десять лет была вынуждена привезти к отцу и оставить у него.
– Представляю, как он был потрясен.
Я пожала плечами:
– Мой отец к тому времени успел жениться и овдоветь, детей у него не было. Он был рад моему появлению, несмотря ни на что. Признал меня и постарался дать мне лучшее воспитание, какое только мог. К сожалению, он уже не мог дать мне другое происхождение.
– У нас до сих пор плохо относятся к незаконнорожденным, ¬– уронил мистер Брикман. – Я понимаю, в чем загвоздка с вашей работой. Но ведь где-то вы работали до этого, вам не дали рекомендации? Или даже они не помогли?
– Мне дали рекомендации, мистер Брикман, и я могу вам их показать, – вздохнула я. – Я работала у чудесных людей, которые были давно знакомы с моим отцом, и воспитывала двух прекрасных мальчиков. Они переехали из города в начале этой весны. Но и с рекомендациями я не могу найти приличное место. Кстати, о месте – нам туда, мистер Брикман.
Я махнула рукой, указывая направление, и в молчании мы свернули в Тихий переулок. На всю улицу здесь было два фонаря. Мистер Брикман в очередной раз перевел разговор:
– Мисс Робертс, я очень прошу вас быть осторожной и не ходить одной в темное время суток. В городе неспокойно. Если вы читали газеты, вы знаете, что в смерти Харлоу подозревают виталиста – женщину. Это означает, что вам может грозить опасность с двух сторон: со стороны неизвестного преступника, который по какой-то причине убивает людей, и со стороны обычных людей, которым напомнили о магах жизни. Я слышал об обострении неприязни к людям определенной наружности.
Он пробежался взглядом по моим медным волосам и посмотрел прямо в глаза. Я рассмеялась:
– Только не говорите, что вы тоже полагаете, что все рыжеволосые и зеленоглазые – виталисты, а все виталисты – рыжеволосые и зеленоглазые.
– Я, безусловно, в это не верю, – он покачал головой. – Как минимум потому, что у моей жены были такие же волосы, и она совершенно точно не была магом жизни. Но я говорю сейчас не только о цвете волос и глаз, но и о том, что вы слишком молодо и хорошо выглядите.
Я решила не отвечать.
– Бросьте, мисс Робертс, вы знаете, почему люди с такой внешностью вызывают подозрения. И я бы совершенно не хотел однажды…, – он вдруг запнулся. – Совершенно не хотел бы, чтобы вы пострадали.
– Я вас услышала, мистер Брикман. Спасибо за беспокойство. Но вам не кажется, что, если жертвой стал стихийник, вероятность того, что следующей жертвой станет такой же, несколько больше? Может быть, вам стоит поберечься самому?
– Я могу за себя постоять, – спокойно ответил мистер Брикман.
– Наверняка мистер Харлоу тоже думал, что может, – возразила я.
– С делом мистера Харлоу все непросто.
– Что вы знаете, мистер Брикман?
Я остановилась. Он несколько секунд смотрел на меня, потом оглянулся и окинул взглядом маленький домик из серого камня за невысоким забором, возле которого мы встали.
– Я так понимаю, что мы пришли, мисс Робертс?
– У вас чудесная привычка не отвечать на вопросы, мистер Брикман, – с иронией произнесла я. – Да, мы пришли. Благодарю за то, что вы меня проводили, хотя, честное слово, уверена, что лучше бы вы провели это время с сыном. Всего доброго!
– Спокойной ночи, мисс Робертс. Еще раз спасибо, что привели домой Генри.
Глава 2. Предложение.
Дом встретил меня темнотой и тишиной. В гостиной тускло светил один магический светильник – мы экономили на зарядке артефактов. Отец дремал в кресле в гостиной. В последние годы он сильно сдал: не отличаясь крепким здоровьем и в молодости, сейчас, в свои шестьдесят пять, он вел активную борьбу со многими болезнями. Несколько лет назад, когда папе стало тяжело работать, он продал компанию и ушел на покой, но отдых привел к тому, что вместе со стимулом держаться отец потерял и последние силы. Его фигура погрузнела, уголки рта опустились, а щеки частенько украшала светло-коричневая щетина с проседью. Я старалась помочь отцу, чем могла. У нас были теплые отношения, хотя некоторые вещи я простить так и не сумела.
Услышав мои шаги, он проснулся.
– Теодора, как прошло твое собеседование? – он посмотрел на окно с незапертыми ставнями. – Почему так поздно?
– Боюсь, мне нечем тебя обрадовать, папа. Собеседование прошло с обычным результатом.
– Почему ты так задержалась?
– Решила прогуляться в парке.
Он укоризненно покачал головой, напоминая, что не приветствует поздние прогулки.
– Что будем делать дальше? – этот вопрос прозвучал, кажется, уже в сотый раз за последние месяцы.
– Как-нибудь все разрешится, – флегматично ответила я.
– Твой нездоровый оптимизм поражает, – рассердился отец. – Ты каждый день уверяешь меня, что все разрешится, и потихоньку продаешь мебель, чтобы покупать продукты! Может быть, ты все-таки подумаешь о предложении мистера Купера? Он готов дать тебе дом и свое имя. Возможно, такого шанса обрести семью у тебя больше не представится!
– Папа, лучше я буду продавать мебель, чем себя, – немедленно отозвалась я. – Мы уже много раз обсуждали мистера Купера. Его неопрятность, живот и троих детей, которым он пытается найти мать. Лучше я пойду работать швеей или горничной, чем женой нашего соседа.
Отец замолчал. Он тяжело встал, подошел ко мне, вздохнул и неловко обнял одной рукой, а потом сказал с сочувствием:
– Ты знаешь, что я беспокоюсь о тебе. Что будет с тобой, когда меня не станет? Ты не сможешь одна жить в этом доме.
– Я буду жить одна где-нибудь еще, – надо было прекращать этот разговор. – Ты ужинал? Я оставляла на кухне суп, уходя.
– Да, спасибо тебе. Я, пожалуй, лягу спать. Хотел только дождаться тебя, – он отправился в свою спальню, а я еще несколько минут смотрела вслед.
Дела действительно шли неважно. Я экономила на каждой мелочи, продавала вещи и перешивала одежду. Накопления давно растаяли, как дым. Наш маленький одноэтажный дом нуждался в ремонте, на который не было средств. Скоро его придется продать, чтобы подыскать жилье поменьше в районе попроще. Сосед мистер Купер приходил со своим предложением уже дважды, но каждый раз все, на что меня хватало, – это тщательно скрывать свое отвращение к его расплывшейся фигуре и запаху изо рта. Конечно, я не рассчитывала выйти замуж, испытывая к будущему супругу что-то, похожее на страстную любовь, но я не представляла, как буду делить супружеское ложе с человеком, который настолько мне неприятен.
Несмотря на все это, я старалась смотреть в будущее с оптимизмом. Однако сегодняшний день выбил меня из колеи, и причиной была семья Брикман.
Я прошла на кухню, села за стол, уронила голову на руки и задумалась. Что меня так задело?
Может быть, тот факт, что Эдриан Брикман легко отказался от мысли предложить мне место, узнав о моем происхождении? Когда я подошла к мальчику в парке, я, разумеется, не надеялась найти себе работу. И меня расстроило не то, что я ее не нашла. Но я ощущала обиду за то, что даже люди, которые чувствовали себя мне благодарными, не захотели оскорбить свой дом присутствием такой особы, как я. Неважно, как я буду себя вести, что скажу или сделаю: в этом мире твои родители и обстоятельства рождения будут твоим приговором без шанса на обжалование.
Но дело было не только в этом. Куда больше тревожила обостряющаяся обстановка в городе. За последние дни я несколько раз ловила на себе косые взгляды и стала опасаться, что моя внешность еще больше затруднит и без того непростой поиск работы. Можно было бы, наверное, подумать о парике, но он не решил бы проблемы. Вдобавок к яркой шевелюре природа наградила меня рыжими бровями, такими же ресницами и легкой россыпью веснушек на носу и щеках.
При этом устойчивой связи между магией и внешностью давно не было. Много веков назад пришедшие в Фортеррию издалека виталисты были рыжеволосы и зеленоглазы, но за сотни лет и тысячи смешанных браков с коренными обитателями страны маги жизни давно ассимилировались и могли выглядеть как угодно. Хотя рыжий оттенок волос и зеленый цвет глаз обычно говорили о том, что среди ближайших предков был виталист. То же правило работало и для стихийников. Изначально почти все они были голубоглазыми блондинами, но браки с обычными людьми – темноволосыми и темноглазыми – а также с рыжеволосыми виталистами привели к тому, что светлый цвет волос не гарантировал обладания магией стихий, а темный или рыжий – ее отсутствия.
Представления о молодости и красоте виталистов имели под собой такую же зыбкую основу. В отличие от магов стихий, которые могли воздействовать только на неорганическую составляющую мира: камни, почву, металлы, воду, воздух и огонь, виталисты действительно могли влиять на органику – живых существ и растения, перераспределяя жизненную силу от одних к другим. Это позволяло виталистам исцелять – в прошлом большинство из них работали в госпиталях или имели частную практику. К сожалению, некоторые не только дарили жизнь, но и не считали зазорным ее отнять. Кто-то – у растений, кто-то – у животных, а кто-то – и у людей. Нет, они не убивали здесь и сейчас. Но за исцеление неимущих могли потребовать у их родственников недели, месяцы, а то и годы жизни. Так отдельные виталисты продлевали себе молодость вплоть до многих сотен лет, хотя и без этого благополучно существовали почти три века. Были и такие, кто отнимал силы в уплату долга, и даже такие, кто делал это без всяких оснований, пользуясь тем, что жертве было сложно доказать отсутствие согласия. Но и в прошлом веке таких чудовищ было немного, а сегодня вероятность встретить на улицах Станингема виталиста, который бы рискнул забрать жизнь, была ничтожно мала. После двухлетней войны со стихийниками, в которой виталисты потерпели поражение, проигравших изгнали на север, лишив права передвижения. К тому времени магов жизни, которых изначально было намного меньше, чем магов стихий, осталось не больше нескольких сотен во всей Фортеррии: часть забрала война, а многие эмигрировали в соседнюю Валедонию.
Собственно, возможность виталистов отнимать жизнь и стала причиной противостояния. Стихийники, заручившись поддержкой короля, инициировали введение закона, запрещающего забирать силу даже при условии добровольного согласия жертвы. Некоторые виталисты решили сопротивляться ограничениям до последнего. Разразилась война, обернувшаяся страшными жертвами. Впоследствии она была названа Магической, хотя обычных людей она тоже коснулась. Сегодня, спустя сто лет мирного существования, никто не хотел обострения отношений. Кроме отдельных безумцев, вроде того же Джозефа Харлоу, периодически заводивших речь про то, что недостаточно просто изолировать виталистов на севере. Мне же казалось, что провоцировать новый конфликт было просто бесчеловечно.
Мои мысли перескочили на Харлоу, в который раз прокручивая в голове скупые подробности дела, описанные в газетах. Неделю назад жена покойного вернулась вечером домой из гостей и обнаружила супруга в постели без признаков жизни. За несколько дней до этого он заболел простудой, а потому проводил дни не на службе – Харлоу был членом Городского совета – а в своей спальне. Но от насморка обычно не умирают. Поэтому после смерти мага Дозор решил провести проверку. Тщательное обследование хозяйской комнаты привело к тому, что в кровати мистера Харлоу был обнаружен длинный ярко-рыжий волос, а обладателей таковых в доме не было.
