Режим дня мальчика, как я узнала, был стабильным и скучным. Это было характерно для многих аристократических семей. Каждое утро до часу дня он занимался, а потом шел на ланч. После ланча была обязательная прогулка, длительность которой определялась самочувствием Генри и обычно не была продолжительной. После прогулки Генри с гувернанткой пили чай, а вечером мальчик обычно читал. Затем приходил его отец, гувернантка отправлялась домой, а Генри ужинал с отцом и шел спать. Иногда по вечерам они играли в шахматы. В выходные отец с сыном часто уезжали за город к бабушке Генри, где к списку скромных удовольствий ребенка добавлялись качели и наблюдение за рыбами в пруду. Детей его возраста в окружении Генри не было, и он был лишен возможности играть в обычные мальчишеские игры.
Проверив знания Генри, я села составлять программу обучения на ближайший месяц. Пока я планировала, Генри с головой погрузился в книгу о путешествиях. «Ну что ж, с ним действительно не будет проблем», – мелькнула мысль в голове. Потом я усадила ребенка рядом и затеяла разговор по душам.
– Мистер Генри, есть ли что-то, чем вы хотели бы заниматься помимо ваших привычных занятий?
– Как это, мисс Робертс? – удивился мальчик.
– Например, любите ли вы рисовать?
Он покачал головой:
– Меня не учили.
Я кивнула: рисованию обычно действительно уделяли незаслуженно мало внимания.
– А вы бы хотели?
Подумав немного, он ответил:
– Пожалуй.
– Верховая езда?
– Нет, мисс Робертс. Папа точно не станет меня учить держаться на лошади. Он слишком всего боится.
– Танцы?
– Нет, – рассмеялся мальчик. – И я не хочу этому учиться.
– Почему же? – улыбнулась я. – А как же вы будете кружить девушек на балах, когда вырастете?
Тут Генри задумался ненадолго:
– Давайте танцам учиться, когда я вырасту. До этого еще надо дожить.
– Да вы философ, мистер Генри, – улыбнулась я.
– Мисс Робертс, а вы умеете играть на фортепиано? – вдруг спросил меня Генри.
– Немного.
Он оживился. Кажется, музыка была тем, что действительно волновало ребенка.
– А вы можете мне сыграть? А научить?
– Разве у вас есть инструмент? – я не заметила в гостиной ничего похожего.
– Да, хотя мы делаем вид, что его нет. Пойдемте!
Мальчик встал и потянул меня в коридор, откуда мы попали в одну из гостевых комнат. Напротив внушительной кровати с балдахином, рядом с тяжелым дубовым комодом действительно стояло фортепиано. «Почему здесь, а не в гостиной? Не дом, а шкатулка с секретами», – подумала я.
– На нем играл мой отец, – изумил меня мальчик.
Я с трудом могла представить суховатого мистера Брикмана в роли музыканта.
– Дядя Джеймс рассказывал мне, – продолжил Генри, – что моя мама очень любила музыку, и отец садился за фортепиано для нее чуть ли не каждый вечер. Когда мама погибла, отец с дядей Джеймсом перенесли инструмент сюда. Папа хотел вовсе от него избавиться, но дядя Джеймс не дал.
– Надеялся, что ваш отец вернется к игре?
– Да, – тяжело вздохнул ребенок. – Дядя Джеймс полагал, что папа не сможет жить без музыки, и он обязательно к ней вернется. Но он пока как-то живет. Моя первая гувернантка, мисс Гамильтон, немного мне играла, и это было самое лучшее, что она делала.
– Хорошо, мистер Генри, если хотите, я буду вам играть. Но может быть, нам обсудить это с папой?
– Папа расстроится, если мы спросим.
Я помедлила.
– Хорошо, это будет нашей маленькой тайной. Я буду играть иногда.
После ланча мы с Генри отправились в парк. Я старалась идти не спеша, продолжая свою работу – просвещение, и отмечала, как внимательно ребенок рассматривает все окружающее. Ласковый майский ветер мягко шевелил ветви деревьев.
– Посмотрите, мистер Генри, это тис, – остановившись, я указала на хвойное дерево с пышной кроной, – дерево-долгожитель. Оно устойчиво к болезням и может жить несколько тысяч лет. Но у него есть еще одно удивительное свойство. Может быть, вы о нем слышали?
Генри кивнул:
– Я знаю: тис ядовит.
– Верно. Всё, от корней до кончиков хвои, содержит яд.
Через несколько шагов нам попалось другое интересное дерево.
– А это липа, – обратила я внимание Генри. – Скоро она зацветет желто-белыми цветками. Их собирают и сушат, а потом сушеный цвет заваривают и используют как лекарство. Наверняка вам доводилось пить его при простуде. Кроме того, липа дает мед.
– Миссис Уилсон поила меня, – Генри заинтересованно оглядел липу, а потом помолчал, задумавшись. – Знаете, мисс Робертс, это странно. Одно дерево может убить, а второе – вылечить. Это как две стороны одного виталиста.
«Какой рассудительный ребенок», – подумала я. Видимо, у Генри, лишенного возможности бегать и прыгать, было много времени, чтобы тренировать ум и наблюдательность. Мы изучили с десяток деревьев, а потом медленно побрели обратно.
Когда мы пришли с прогулки домой, оказалось, что рассудительный ребенок настолько устал, что с трудом может найти силы, чтобы ровно сидеть за столом. Он выпил немного чая, и вместо гостиной я отвела его в спальню, чтобы он мог лечь в кровать, пока я буду рядом вслух читать ему его книгу.
Спальня оказалась такой же приятной, как и учебная комната: теплая, уютная, с мягким ковром на полу и желтыми бархатными шторами. На стенах висело несколько летних пейзажей, а над комодом – портрет Генри с отцом, сделанный несколько лет назад. Эдриан Брикман с чуть менее изможденным лицом, чем я видела вчера, сидел в кресле, держа на коленях совсем маленького Генри – светловолосого и пушистого, как одуванчик.
Через полчаса, когда мы полностью погрузились в чтение, неожиданно внизу раздались голоса, один из которых определенно был мужским. «Неужели мистер Брикман так рано вернулся?» – удивилась я. Спустившись с Генри вниз, мы обнаружили брата хозяина дома, беседующего с миссис Уилсон. В руках Джеймс Брикман держал букет цветов и улыбался.
– Поздравляю вас с первым рабочим днем, мисс Робертс, – он весело сверкнул глазами.
– Спасибо, мистер Брикман, и добрый вечер. Как вы узнали?
– Сегодня разговаривал по зеркалу с Эдрианом.
– Чем я обязана чести получить персональное поздравление?
– Моими надеждами на ваше долгое пребывание в этом доме.
Кухарка задумчиво оглядела нас и отправилась в свою вотчину. Генри с любопытством слушал разговор. Я решила уточнить:
– Вы каждой гувернантке в первый рабочий день дарите цветы, мистер Брикман?
– Вы первая, – лукаво взглянул он. – Потому что впервые у меня появились подобные ожидания.
– Все остальные гувернантки были настолько плохи?
– Все остальные были непохожи на вас.
Кажется, в этих словах был скрытый смысл, пока мне недоступный.
– Ну что ж, благодарю, мистер Брикман. Если вы вдруг надумаете мне как-нибудь еще что-нибудь подарить, имейте в виду, что я предпочитаю цветы в горшках. Кстати, этому дому, как мне кажется, они не помешают.
– Да-да, вы заметили? Тоска и уныние. Это все Эдриан, он совершенно не обращает внимания, в каких условиях они с сыном живут. Если бы бабушка Генри не занялась его комнатами, моему племяннику пришлось бы невесело. Ее слова о том, что дом напоминает госпиталь, привели Эдриана в себя.
Я понимающе кивнула и пошла к миссис Уилсон, чтобы попросить вазу. Букет я решила оставить в гостиной, где расположились дядя с племянником. Джеймс Брикман вольготно устроился в кресле, кажется, чувствуя себя как дома. Когда я вошла, Генри повернулся ко мне, продолжая начатый раньше разговор.
– Вы знаете, мисс Робертс, – пожаловался мне ребенок, – дядя Джеймс все время ругает папу, а тот говорит ему: «Не учи меня жить».
Я приподняла бровь:
– Обычно это старшие братья поучают младших.
Джеймс Брикман хохотнул:
– Ну так я и есть старший.
– Что, простите? – удивилась я.
– Я намного старше Эдриана. По сравнению со мной он просто младенец. Просто я маг и, как все, долго не старею, – он слегка помрачнел. – Это Эдриан у нас исключение.
Я молча разглядывала гостя. Джеймс Брикман был классически красивым мужчиной. Со скульптурно очерченными скулами и твердой линией подбородка. Темно-русые густые волосы – темнее, чем у брата – мягкими волнами ложились на лоб и частично закрывали красивой формы уши. Длинные темные ресницы обрамляли голубые глаза. Когда он говорил, улыбка то и дело вспыхивала на его лице, образуя милую ямочку на щеке. Если сравнивать двух братьев – не только внешность, но и поведение – можно было уверенно заявить, что более серьезный Эдриан из них двоих старший.
Джеймс Брикман прервал затянувшееся молчание:
– Любуетесь, мисс Робертс? Может быть, размышляете, а не женат ли я? – он усмехнулся. – Честно скажу: я совершенно свободен, и это одно из моих многочисленных достоинств.
Я невоспитанно фыркнула:
– Боюсь, что это ваш недостаток. Он может говорить о том, что вы не отличаетесь серьезностью, или не любите брать на себя ответственность, или слишком любите женщин. В любом случае, ни о чем хорошем тот факт, что вы свободны, мне не говорит.
– Какая вы неромантичная особа.
– Работа гувернантки не располагает к романтике.
Он несколько секунд оценивающе смотрел на меня.
– Еще скажите, что вы полагаете, будто жениться нужно по расчету?
– Я совершенно уверена, что лучше брак без чувств по хорошему расчету, чем хорошие чувства без брака.
– Чем же так плохи хорошие чувства без брака?
Я с укоризной посмотрела на него. В конце концов, не обсуждать же такие вопросы при ребенке!
– Возможными последствиями. Ваш брат не рассказывал вам мою историю?
– Нет, а в ней есть что-то интересное?
– А вы спросите у него. Скажите, я сама вас к нему направила за подробностями.
Он кивнул мне, сделав для себя какие-то выводы, и обернулся к племяннику.
– Генри, – Джеймс Брикман вернулся к шутливому тону. – Помоги же мне. Ты видишь, что я пытаюсь произвести на мисс Робертс впечатление, но она никак не может меня оценить. Расскажи ей как-нибудь на досуге, какой у тебя веселый и изобретательный дядя!
Просьба озадачила мальчика:
– А ты уверен, дядя Джеймс, что мисс Робертс это оценит?
– А ты думаешь, дорогой племянник, она скорее оценит кого-нибудь печального?
– Я бы сказал, – глубокомысленно заметил Генри, – что кого-нибудь серьезного. Мисс Робертс кажется очень разумной дамой!
– Генри, – рассмеялся Джеймс, – все равно расскажи. Я за это буду чаще приходить к тебе в гости и заниматься с тобой.
– О каких занятиях идет речь? – вмешалась я.
– Ребенок стихийник, как и его отец. Как и я, – объяснил Джеймс Брикман. – Эдриан учит мальчика контролю над магией и немного – управлению стихиями. Но Эдриан очень плохо разбирается в артефакторике, а вот я как раз обученный артефактор. И Генри мечтает им стать. Поэтому мы с ним потихоньку разбираем азы. Я живу неподалеку, мне не сложно сюда приходить. Вы понимаете, о чем я говорю?
Я понимала. Детей-магов чуть ли не в младенческом возрасте, одновременно с умением говорить, начинали учить контролировать магию, чтобы ребенок не мог навредить себе или кому-то еще. Стихийников регистрировали и учили в специальных магических школах отдельно от обычных детей. А если дети-маги по каким-то причинам не посещали школу, за ними в обязательном порядке закрепляли наставника и контролировали обучение. Если у ребенка кто-то из родителей был магом, обычно наставником становился родитель. Но артефакторика лежала за пределами базовых знаний, и разбирались в ней немногие – те, кто закончил один из столичных университетов или несколько лет был в ученичестве у опытного артефактора.
– Да. Это очень интересно, – искренне ответила я. – А какие артефакты вы делаете, мистер Брикман?
– О, самые разные. Я работаю в частной фирме, которая выполняет и государственные заказы, и задания частных заказчиков. Среди наших клиентов много женщин. К сожалению, мы не обладаем способностями магов жизни и не умеем делать дам моложе, зато можем создать, например, волшебную по красоте одежду. На прошлой неделе я сделал для бала платье, у которого на подоле танцевали струи воды, не касаясь пола. А один мой коллега специализируется на артефактах, которые вставляются в глаза и меняют их цвет – нынче в моде голубой цвет глаз, вы знаете?
Я засмеялась:
– Да-да, голубоглазые блондинки были популярны во все времена.
– В последнее время, мисс Робертс, их стало так много, что они приелись. Тянет, знаете ли на экзотику!
– Вас тянет, мистер Брикман?
– Ну, может быть и меня. Но вообще вы должны радоваться, что родились с такой необычной внешностью! Вы пошли в отца?
– У моего отца русые волосы.
– Кто-то из далеких предков, должно быть, был виталистом.
– Сегодня это звучит как оскорбление, мистер Брикман.
– Я хотел сделать вам комплимент.
– Я поняла. Как поняла и то, почему вы до сих пор не женаты: в вашей жизни слишком много женщин. Чем больше выбор, тем сложнее остановиться на чем-то одном, да? У вас вредная работа, господин артефактор! – шутливо сказала я.
Он развел руками в картинном жесте:
– Моя работа приносит мне удовольствие.
– А Генри вы тоже учите создавать платья для бала? И ему это интересно?
– Нет, ему нравится делать практичные вещи.
– Мистер Генри, глубоко уважаю ваше стремление приносить пользу, – повернувшись к мальчику, от души похвалила я.
У довольного ребенка на щеках выступил румянец. Я с улыбкой взглянула на его дядю:
– Я бы хотела поприсутствовать как-нибудь на занятиях, мистер Брикман.
– Если вы просите, мисс Робертс, – Джеймс Брикман бросил на меня веселый взгляд из-под челки, – я просто не могу отказать!
Неожиданно от двери раздался негромкий голос.
– И в чем же ты не можешь отказать нашей гувернантке, Джеймс? – скептически спросил Эдриан Брикман.
– В присутствии мисс Робертс на наших занятиях с Генри, – усмехнулся его брат.
– Это которые проходят раз в месяц по воскресеньям?
– Это которые мы будем теперь проводить в будни раз в неделю по вечерам. К счастью, я раньше тебя освобождаюсь с работы.
– Вот как? – спросил Эдриан Брикман и взглянул на меня. – Ну ладно. Не буду препятствовать.
Кажется, он подумал обо мне что-то не то. Я посмотрела на часы на стене и встала.
– Мне кажется, мне уже пора, – я обернулась к мальчику и улыбнулась. – Увидимся завтра, мистер Генри.
Так закончился мой первый рабочий день в доме на Зеленой Аллее.
Спустя месяц мне казалось, что я работаю у Брикманов как минимум год. Генри был способным мальчиком и все схватывал на лету – заниматься с ним было одно удовольствие. Легче всего юному Брикману давалась математика: он прекрасно считал в уме, почти никогда не ошибаясь. С его любовью к артефакторике склонность к точным наукам была очень кстати.
А еще Генри обожал музыку. Играть ему мне приходилось несколько раз в неделю, и я надеялась, что миссис Уилсон и Мэри прощали мне те звуки, которые я извлекала из фортепиано. Несколько раз я порывалась поговорить с отцом мальчика об обучении музыке, но каждый раз отступала, боясь, что он даст мне понять, что я лезу не в свое дело.
Кроме музыки, я принесла в жизнь Генри рисование. Изобразив на бумаге своих первых в жизни палочных человечков и солнце над ними, ребенок быстро пристрастился к этому занятию. Теперь мы часто по вечерам садились и брали в руки карандаши. Генри не хватало таланта, но терпения было не занимать.
Проверив знания Генри, я села составлять программу обучения на ближайший месяц. Пока я планировала, Генри с головой погрузился в книгу о путешествиях. «Ну что ж, с ним действительно не будет проблем», – мелькнула мысль в голове. Потом я усадила ребенка рядом и затеяла разговор по душам.
– Мистер Генри, есть ли что-то, чем вы хотели бы заниматься помимо ваших привычных занятий?
– Как это, мисс Робертс? – удивился мальчик.
– Например, любите ли вы рисовать?
Он покачал головой:
– Меня не учили.
Я кивнула: рисованию обычно действительно уделяли незаслуженно мало внимания.
– А вы бы хотели?
Подумав немного, он ответил:
– Пожалуй.
– Верховая езда?
– Нет, мисс Робертс. Папа точно не станет меня учить держаться на лошади. Он слишком всего боится.
– Танцы?
– Нет, – рассмеялся мальчик. – И я не хочу этому учиться.
– Почему же? – улыбнулась я. – А как же вы будете кружить девушек на балах, когда вырастете?
Тут Генри задумался ненадолго:
– Давайте танцам учиться, когда я вырасту. До этого еще надо дожить.
– Да вы философ, мистер Генри, – улыбнулась я.
– Мисс Робертс, а вы умеете играть на фортепиано? – вдруг спросил меня Генри.
– Немного.
Он оживился. Кажется, музыка была тем, что действительно волновало ребенка.
– А вы можете мне сыграть? А научить?
– Разве у вас есть инструмент? – я не заметила в гостиной ничего похожего.
– Да, хотя мы делаем вид, что его нет. Пойдемте!
Мальчик встал и потянул меня в коридор, откуда мы попали в одну из гостевых комнат. Напротив внушительной кровати с балдахином, рядом с тяжелым дубовым комодом действительно стояло фортепиано. «Почему здесь, а не в гостиной? Не дом, а шкатулка с секретами», – подумала я.
– На нем играл мой отец, – изумил меня мальчик.
Я с трудом могла представить суховатого мистера Брикмана в роли музыканта.
– Дядя Джеймс рассказывал мне, – продолжил Генри, – что моя мама очень любила музыку, и отец садился за фортепиано для нее чуть ли не каждый вечер. Когда мама погибла, отец с дядей Джеймсом перенесли инструмент сюда. Папа хотел вовсе от него избавиться, но дядя Джеймс не дал.
– Надеялся, что ваш отец вернется к игре?
– Да, – тяжело вздохнул ребенок. – Дядя Джеймс полагал, что папа не сможет жить без музыки, и он обязательно к ней вернется. Но он пока как-то живет. Моя первая гувернантка, мисс Гамильтон, немного мне играла, и это было самое лучшее, что она делала.
– Хорошо, мистер Генри, если хотите, я буду вам играть. Но может быть, нам обсудить это с папой?
– Папа расстроится, если мы спросим.
Я помедлила.
– Хорошо, это будет нашей маленькой тайной. Я буду играть иногда.
После ланча мы с Генри отправились в парк. Я старалась идти не спеша, продолжая свою работу – просвещение, и отмечала, как внимательно ребенок рассматривает все окружающее. Ласковый майский ветер мягко шевелил ветви деревьев.
– Посмотрите, мистер Генри, это тис, – остановившись, я указала на хвойное дерево с пышной кроной, – дерево-долгожитель. Оно устойчиво к болезням и может жить несколько тысяч лет. Но у него есть еще одно удивительное свойство. Может быть, вы о нем слышали?
Генри кивнул:
– Я знаю: тис ядовит.
– Верно. Всё, от корней до кончиков хвои, содержит яд.
Через несколько шагов нам попалось другое интересное дерево.
– А это липа, – обратила я внимание Генри. – Скоро она зацветет желто-белыми цветками. Их собирают и сушат, а потом сушеный цвет заваривают и используют как лекарство. Наверняка вам доводилось пить его при простуде. Кроме того, липа дает мед.
– Миссис Уилсон поила меня, – Генри заинтересованно оглядел липу, а потом помолчал, задумавшись. – Знаете, мисс Робертс, это странно. Одно дерево может убить, а второе – вылечить. Это как две стороны одного виталиста.
«Какой рассудительный ребенок», – подумала я. Видимо, у Генри, лишенного возможности бегать и прыгать, было много времени, чтобы тренировать ум и наблюдательность. Мы изучили с десяток деревьев, а потом медленно побрели обратно.
Когда мы пришли с прогулки домой, оказалось, что рассудительный ребенок настолько устал, что с трудом может найти силы, чтобы ровно сидеть за столом. Он выпил немного чая, и вместо гостиной я отвела его в спальню, чтобы он мог лечь в кровать, пока я буду рядом вслух читать ему его книгу.
Спальня оказалась такой же приятной, как и учебная комната: теплая, уютная, с мягким ковром на полу и желтыми бархатными шторами. На стенах висело несколько летних пейзажей, а над комодом – портрет Генри с отцом, сделанный несколько лет назад. Эдриан Брикман с чуть менее изможденным лицом, чем я видела вчера, сидел в кресле, держа на коленях совсем маленького Генри – светловолосого и пушистого, как одуванчик.
Через полчаса, когда мы полностью погрузились в чтение, неожиданно внизу раздались голоса, один из которых определенно был мужским. «Неужели мистер Брикман так рано вернулся?» – удивилась я. Спустившись с Генри вниз, мы обнаружили брата хозяина дома, беседующего с миссис Уилсон. В руках Джеймс Брикман держал букет цветов и улыбался.
– Поздравляю вас с первым рабочим днем, мисс Робертс, – он весело сверкнул глазами.
– Спасибо, мистер Брикман, и добрый вечер. Как вы узнали?
– Сегодня разговаривал по зеркалу с Эдрианом.
– Чем я обязана чести получить персональное поздравление?
– Моими надеждами на ваше долгое пребывание в этом доме.
Кухарка задумчиво оглядела нас и отправилась в свою вотчину. Генри с любопытством слушал разговор. Я решила уточнить:
– Вы каждой гувернантке в первый рабочий день дарите цветы, мистер Брикман?
– Вы первая, – лукаво взглянул он. – Потому что впервые у меня появились подобные ожидания.
– Все остальные гувернантки были настолько плохи?
– Все остальные были непохожи на вас.
Кажется, в этих словах был скрытый смысл, пока мне недоступный.
– Ну что ж, благодарю, мистер Брикман. Если вы вдруг надумаете мне как-нибудь еще что-нибудь подарить, имейте в виду, что я предпочитаю цветы в горшках. Кстати, этому дому, как мне кажется, они не помешают.
– Да-да, вы заметили? Тоска и уныние. Это все Эдриан, он совершенно не обращает внимания, в каких условиях они с сыном живут. Если бы бабушка Генри не занялась его комнатами, моему племяннику пришлось бы невесело. Ее слова о том, что дом напоминает госпиталь, привели Эдриана в себя.
Я понимающе кивнула и пошла к миссис Уилсон, чтобы попросить вазу. Букет я решила оставить в гостиной, где расположились дядя с племянником. Джеймс Брикман вольготно устроился в кресле, кажется, чувствуя себя как дома. Когда я вошла, Генри повернулся ко мне, продолжая начатый раньше разговор.
– Вы знаете, мисс Робертс, – пожаловался мне ребенок, – дядя Джеймс все время ругает папу, а тот говорит ему: «Не учи меня жить».
Я приподняла бровь:
– Обычно это старшие братья поучают младших.
Джеймс Брикман хохотнул:
– Ну так я и есть старший.
– Что, простите? – удивилась я.
– Я намного старше Эдриана. По сравнению со мной он просто младенец. Просто я маг и, как все, долго не старею, – он слегка помрачнел. – Это Эдриан у нас исключение.
Я молча разглядывала гостя. Джеймс Брикман был классически красивым мужчиной. Со скульптурно очерченными скулами и твердой линией подбородка. Темно-русые густые волосы – темнее, чем у брата – мягкими волнами ложились на лоб и частично закрывали красивой формы уши. Длинные темные ресницы обрамляли голубые глаза. Когда он говорил, улыбка то и дело вспыхивала на его лице, образуя милую ямочку на щеке. Если сравнивать двух братьев – не только внешность, но и поведение – можно было уверенно заявить, что более серьезный Эдриан из них двоих старший.
Джеймс Брикман прервал затянувшееся молчание:
– Любуетесь, мисс Робертс? Может быть, размышляете, а не женат ли я? – он усмехнулся. – Честно скажу: я совершенно свободен, и это одно из моих многочисленных достоинств.
Я невоспитанно фыркнула:
– Боюсь, что это ваш недостаток. Он может говорить о том, что вы не отличаетесь серьезностью, или не любите брать на себя ответственность, или слишком любите женщин. В любом случае, ни о чем хорошем тот факт, что вы свободны, мне не говорит.
– Какая вы неромантичная особа.
– Работа гувернантки не располагает к романтике.
Он несколько секунд оценивающе смотрел на меня.
– Еще скажите, что вы полагаете, будто жениться нужно по расчету?
– Я совершенно уверена, что лучше брак без чувств по хорошему расчету, чем хорошие чувства без брака.
– Чем же так плохи хорошие чувства без брака?
Я с укоризной посмотрела на него. В конце концов, не обсуждать же такие вопросы при ребенке!
– Возможными последствиями. Ваш брат не рассказывал вам мою историю?
– Нет, а в ней есть что-то интересное?
– А вы спросите у него. Скажите, я сама вас к нему направила за подробностями.
Он кивнул мне, сделав для себя какие-то выводы, и обернулся к племяннику.
– Генри, – Джеймс Брикман вернулся к шутливому тону. – Помоги же мне. Ты видишь, что я пытаюсь произвести на мисс Робертс впечатление, но она никак не может меня оценить. Расскажи ей как-нибудь на досуге, какой у тебя веселый и изобретательный дядя!
Просьба озадачила мальчика:
– А ты уверен, дядя Джеймс, что мисс Робертс это оценит?
– А ты думаешь, дорогой племянник, она скорее оценит кого-нибудь печального?
– Я бы сказал, – глубокомысленно заметил Генри, – что кого-нибудь серьезного. Мисс Робертс кажется очень разумной дамой!
– Генри, – рассмеялся Джеймс, – все равно расскажи. Я за это буду чаще приходить к тебе в гости и заниматься с тобой.
– О каких занятиях идет речь? – вмешалась я.
– Ребенок стихийник, как и его отец. Как и я, – объяснил Джеймс Брикман. – Эдриан учит мальчика контролю над магией и немного – управлению стихиями. Но Эдриан очень плохо разбирается в артефакторике, а вот я как раз обученный артефактор. И Генри мечтает им стать. Поэтому мы с ним потихоньку разбираем азы. Я живу неподалеку, мне не сложно сюда приходить. Вы понимаете, о чем я говорю?
Я понимала. Детей-магов чуть ли не в младенческом возрасте, одновременно с умением говорить, начинали учить контролировать магию, чтобы ребенок не мог навредить себе или кому-то еще. Стихийников регистрировали и учили в специальных магических школах отдельно от обычных детей. А если дети-маги по каким-то причинам не посещали школу, за ними в обязательном порядке закрепляли наставника и контролировали обучение. Если у ребенка кто-то из родителей был магом, обычно наставником становился родитель. Но артефакторика лежала за пределами базовых знаний, и разбирались в ней немногие – те, кто закончил один из столичных университетов или несколько лет был в ученичестве у опытного артефактора.
– Да. Это очень интересно, – искренне ответила я. – А какие артефакты вы делаете, мистер Брикман?
– О, самые разные. Я работаю в частной фирме, которая выполняет и государственные заказы, и задания частных заказчиков. Среди наших клиентов много женщин. К сожалению, мы не обладаем способностями магов жизни и не умеем делать дам моложе, зато можем создать, например, волшебную по красоте одежду. На прошлой неделе я сделал для бала платье, у которого на подоле танцевали струи воды, не касаясь пола. А один мой коллега специализируется на артефактах, которые вставляются в глаза и меняют их цвет – нынче в моде голубой цвет глаз, вы знаете?
Я засмеялась:
– Да-да, голубоглазые блондинки были популярны во все времена.
– В последнее время, мисс Робертс, их стало так много, что они приелись. Тянет, знаете ли на экзотику!
– Вас тянет, мистер Брикман?
– Ну, может быть и меня. Но вообще вы должны радоваться, что родились с такой необычной внешностью! Вы пошли в отца?
– У моего отца русые волосы.
– Кто-то из далеких предков, должно быть, был виталистом.
– Сегодня это звучит как оскорбление, мистер Брикман.
– Я хотел сделать вам комплимент.
– Я поняла. Как поняла и то, почему вы до сих пор не женаты: в вашей жизни слишком много женщин. Чем больше выбор, тем сложнее остановиться на чем-то одном, да? У вас вредная работа, господин артефактор! – шутливо сказала я.
Он развел руками в картинном жесте:
– Моя работа приносит мне удовольствие.
– А Генри вы тоже учите создавать платья для бала? И ему это интересно?
– Нет, ему нравится делать практичные вещи.
– Мистер Генри, глубоко уважаю ваше стремление приносить пользу, – повернувшись к мальчику, от души похвалила я.
У довольного ребенка на щеках выступил румянец. Я с улыбкой взглянула на его дядю:
– Я бы хотела поприсутствовать как-нибудь на занятиях, мистер Брикман.
– Если вы просите, мисс Робертс, – Джеймс Брикман бросил на меня веселый взгляд из-под челки, – я просто не могу отказать!
Неожиданно от двери раздался негромкий голос.
– И в чем же ты не можешь отказать нашей гувернантке, Джеймс? – скептически спросил Эдриан Брикман.
– В присутствии мисс Робертс на наших занятиях с Генри, – усмехнулся его брат.
– Это которые проходят раз в месяц по воскресеньям?
– Это которые мы будем теперь проводить в будни раз в неделю по вечерам. К счастью, я раньше тебя освобождаюсь с работы.
– Вот как? – спросил Эдриан Брикман и взглянул на меня. – Ну ладно. Не буду препятствовать.
Кажется, он подумал обо мне что-то не то. Я посмотрела на часы на стене и встала.
– Мне кажется, мне уже пора, – я обернулась к мальчику и улыбнулась. – Увидимся завтра, мистер Генри.
Так закончился мой первый рабочий день в доме на Зеленой Аллее.
Глава 4. Открытие.
Спустя месяц мне казалось, что я работаю у Брикманов как минимум год. Генри был способным мальчиком и все схватывал на лету – заниматься с ним было одно удовольствие. Легче всего юному Брикману давалась математика: он прекрасно считал в уме, почти никогда не ошибаясь. С его любовью к артефакторике склонность к точным наукам была очень кстати.
А еще Генри обожал музыку. Играть ему мне приходилось несколько раз в неделю, и я надеялась, что миссис Уилсон и Мэри прощали мне те звуки, которые я извлекала из фортепиано. Несколько раз я порывалась поговорить с отцом мальчика об обучении музыке, но каждый раз отступала, боясь, что он даст мне понять, что я лезу не в свое дело.
Кроме музыки, я принесла в жизнь Генри рисование. Изобразив на бумаге своих первых в жизни палочных человечков и солнце над ними, ребенок быстро пристрастился к этому занятию. Теперь мы часто по вечерам садились и брали в руки карандаши. Генри не хватало таланта, но терпения было не занимать.
