Она повернулась ко мне, когда я поднял его, - движение, вызванное узнаванием и любопытством. Я оборвал фразу, надеясь, что, просто дав ей отреагировать, я получу хоть какую-то информацию.
"Это чувство", - ярость и бесцельное отчаяние мяча разливались по моим рукам, но оно заполнило пространство между нами настолько, что мы чувствовали металлический привкус крови и остатки едкого газа в воздухе. - "Примерно месяц назад мы все его почувствовали. Шахтёры слишком боялись взбираться на гору, а мы не хотели их заставлять. Оно исчезло через день, и с тех пор мы его больше не чувствовали". Она уставилась на сучковатый металл в моей руке. "Что это?"
"...Ты предпочел бы не знать". Я подавил разочарование и убрал мяч, поблагодарив Нацу за уделенное время.
=
Чок-
Дерево раскололось почти без усилий, расколовшись пополам на два идеально подходящих по размеру куска, и я наклонился, чтобы схватить следующий пенёк и разделить их. Из-за мороза сухостой замёрз, но даже так я почти ничего не почувствовал, когда топор с каждым ударом насквозь пронзал его.
Ток-
Рядом со мной лежала куча дров. Я аккуратно сложил их в высокие стены из треугольных плиток, чтобы развлечь себя, пока тело почти не вспотело, неся толстый топор. Даже под пепельно-серой волчьей шерстью мне было холоднее, чем следовало, учитывая такую тяжелую работу.
Ток-рк
Дерево треснуло, ослабленное гнилью и роющими тварями, разбрасывая осколки вокруг моих ног. Реакция была такой, будто я рубил его тупым концом топора. Я схватил самые большие куски и бросил их в кучу растопки, чтобы они не пропадали зря, а затем отряхнул пенёк перед собой и взял следующий.
Ток-
Это был успокаивающий ритм. Я позволил себе погрузиться в монотонность, почти расслабившись. Хватать дрова, махать топором, складывать дрова. Это было гораздо лучше, чем ворчать у конюшни, пытаясь отвлечься от грызущих тревог моей теперь уже неопределённой жизни.
Чок-
Зима здесь была беспощадной; за последние пару месяцев не было ни дня, когда можно было бы куда-то съездить, и работы было предостаточно, чтобы поддерживать тепло и жизнь в городе, поэтому я остался. Погода была не самой плохой, какой могла быть, но и близко не настолько тёплой, чтобы осветить гору в те редкие солнечные дни. Мне не терпелось уехать, пойти по следу демона, который, как я теперь знал, пришёл издалека.
Тох-
Однако я обследовал западный отрог горы больше, чем любое другое место. Мне следовало бы выяснить, откуда он взялся, даже при том, что снег тогда был ещё не очень плотным. Но я этого не сделал. Единственные места, которые я не смог как следует исследовать, были непосредственно к югу от горы и южнее тропы, ведущей к городу, который я уже никогда не смогу назвать своим домом.
Ток-
Я пропустил свой день рождения здесь.
Эта мысль пришла непроизвольно и без эмоций, словно я даже дату своего рождения забыл у матери.
Ток-
Я не мог перестать думать. Я поднял руку привычным, ставшим второй натурой движением, но мысль замерла. Разочарование и чувство потери вспыхнули в моей голове, захлестнув меня чувством слабости и бесполезности, которое становилось всё более привычным по мере того, как тянулось время. Я попытался спокойно бросить топор, сдаться, и рука почувствовала обиду. Постоянная, едкая боль в коже вылилась в ослепляющую ярость, извиваясь маслянистыми змеями, скрытыми тенью, пульсирующими в моих оставшихся порах, и резко опустила топор вниз, описав широкую, размашистую дугу.
Cracth-crrrrk
Пень под сухим деревом раскололся надвое, и скрежещущее оседание полузеленых капилляров внутри ствола пыталось восстановиться по обе стороны от лезвия топора, которое так глубоко вошло в дерево, что касалось земли.
Я схватился за руку, локоть неудержимо трясся, боль впивалась в каждую пору кожи, а движение полузастывшей жидкости под рукавом вызывало тошноту. На долгое мгновение я застыл, сжимая топор и не в силах говорить от незнакомой боли, но в конце концов она утихла, оставив лишь воспоминание о том, как что-то внутри моей руки игнорирует мою волю.
Мне было страшно вытаскивать топор или даже двигаться слишком быстро, поэтому я оставил его там, пока собирал разбросанные вокруг дрова. Если присмотреться, то можно было увидеть вмятины от пальцев. Я решил сбежать от холода и вида пня и отнести дрова в гостиницу. Нацу заметил моё угрюмое, испуганное настроение и дал мне немного отдохнуть, оставив мысли достаточно спокойными, чтобы я смог без происшествий добраться до горячих источников на другом конце города.
Обжигающая вода обволакивала меня, причиняя успокаивающую боль, с силой выдавливая стресс из тела и оставляя конечности в состоянии катарсического покоя. Кроме одного. Я взял за правило не смотреть, чтобы отвлечься от израненной руки, но то, что я сделал с топором, напугало меня до одурения, и поэтому я поднял руку над застилающей всё поверхностью воды, чтобы как следует рассмотреть.
Узор разрастался, расползаясь по моему телу извилистым, словно лабиринт, узором сброшенной кожи. Края были насыщенно-фиолетовыми из-за кровоподтёков и внутренних повреждений. Сразу вокруг узора, оставляя примерно половину кожи нетронутой, я был здоровым, розовым, слегка загорелым после предыдущего лета. Я был тёплым и мягким, толстыми полосками, сквозь которые виднелись мои мышцы.
Любопытство подтолкнуло мою левую руку ближе, и я ткнула в мышцу, не привыкшую к прямому контакту. Вмешательство вызвало рефлекторное напряжение в чёрной мышце, заставив другую руку напрячься, приняв форму, которую я обычно использую, чтобы справиться с гневом. Мой разум сочувственно поддался эмоциям после физической реакции, но я продолжала тыкать. Моя кожа была крепко связана с плотью, несмотря на её обесцвеченный цвет, и я не чувствовала, как вода просачивается под полоски. Хотя я и не знала, что могло бы быть более тревожным, потому что таким образом, поднимая руку, я постоянно собирала крошечные лужицы воды.
Я продолжал исследовать, поддавшись своему безумному любопытству, которое длилось так долго, и в конце концов почувствовал, что мой бицепс начинает болеть и перенапрягаться от постоянного напряжения. Знакомое, смертельное ощущение распространилось от верхней части плеча до середины бицепса, едва не затрагивая морщины на пожелтевшей коже, которые были только у локтя, и заканчивалось едва заметной бледной линией. Чувствительная мышца, после тренировки, теперь уже с осознанной концентрацией, пульсировала тупой, нарастающей болью.
Я не чувствовал этого в своих пальцах, а линия моего запястья, казалось, препятствовала слишком сильному распространению порчи, но она затронула слишком большую часть моей руки, что не давало мне почувствовать себя комфортно.
"Растет..."
Я опустила руку обратно в воду и подумала о доме.
=
Последний месяц зимы оказался короче, чем я ожидал. Депрессия и раздвоение сознания, как по поводу того, что я делаю, так и по поводу того, как со мной работает моя рука, творили чудеса, сокращая дни. Или, по крайней мере, на какой части этих дней мне нужно было сосредоточиться. Но в конце концов погода начала меняться настолько, что снег начал таять.
Зелёный цвет вернулся в мир, Якул стал активнее, огонь в гостинице уменьшился в размерах и необходимости. Я всё сильнее ощущал тягу к своему путешествию. Я мог уйти! И, по крайней мере, на этот раз я смогу попрощаться.
С моей стороны это было неловко и неестественно, поскольку я знала, что добрые пожелания и обещания продолжить союз никогда не достигнут своего адресата, но я смогла поблагодарить Нацу за ее гостеприимство и почувствовать себя комфортно, прежде чем отправиться навстречу яркому весеннему солнцу.
Я обогнул гору тем же образом, внимательно следя за тропами на западе и, наконец, прочесывая тропы на юго-западе в поисках любых признаков проходящего демона, но мой путь неизбежно увёл меня от того места, куда я рассчитывал. В конце концов, я достиг точки, почти точно противоположной склону горы от деревни, которая укрыла меня зимой. Я остановился на хребте, остановившись, как мне хотелось бы, по прихоти, сосредоточившись на едва уловимом и беспричинном зуде в носу. Запах гнили, разложения и смерти, едва развеянный падальщиками и животными-падальщиками. Он напомнил мне об осеннем подлеске, полном грибных плодов, прежде чем ненависть, заключенная в этом запахе, обещала новую щедрость яда и паразитической поросли. Моя правая рука дёргалась и дрожала, когда я смотрел вниз с гребня в лес. Я нашёл его след.
По мере того, как я углублялся в себя, ощущение в руке и тонкий аромат исчезали, оставляя моё тело почти полностью моим, вызывая на поверхность воспоминания о предыдущем пребывании на той стороне горы. Мне было холодно, я устал и отвлечён мыслями, слишком связанными с остатками демона, чтобы заметить его присутствие. Я принял дрожь за раннее переохлаждение, хотя как я в это поверил, никогда не пойму, а нос слишком болел от холода, чтобы уловить хоть что-то в запахе свежего снега. Но теперь, проходя через поваленный лес, начинавший восстанавливаться, я не мог отрицать, что снова на верном пути.
Но я направлялся на юг. На западе Хонсю кончался океаном, слишком огромным, чтобы что-либо могло переплыть, а на юге простиралась вся Япония. Стоило мне лишь сменить направление, и я видел, как годы, которые я ожидаю, пролетают мимо, пока я обыскиваю и расспрашиваю каждый город и деревню Империи, собирая любые намёки на присутствие демона. Хотя у меня не было дома, куда можно было бы вернуться, у меня не было ограничений во времени, поэтому чем раньше я начну, тем быстрее закончу. Иногда долгосрочные проблемы требовали постоянных решений.
=
Возвышенность, на которой стояла гора, привела меня к широкой пойме через полтора дня. Вид побегов дикого риса и незамерзших лугов показался мне гораздо более желанным, чем лес, который начал казаться мне новым домом. Однако обратная сторона быстрого весеннего роста заключалась в том, что медленно исчезавшие следы присутствия демона полностью исчезли. Мне оставалось лишь гадать и полагаться на остаточную память о руке, которая вела меня.
Однако гнетущая изоляция принесла и один положительный момент: я сняла шубу и маску, наслаждаясь относительной свободой, которую никто не заслоняет, и позволила себе развязать грудь. Это было чудесное чувство освобождения.
Суровая зима надорвала мои прежде укрытые голосовые связки, а постоянное общение заставило меня практиковать и совершенствовать свой язык "Ашитака", и теперь я был уверен, что сошлюсь на тихоню, если встречу кого-то, кто не потрудится перепроверить. Мой успех не стал поводом для празднования или облегчения, как я надеялся, когда меня пугали первые шаги, а просто средством, которое ускорило взаимодействие и позволило мне перестать напоминать себе, что я притворяюсь кем-то другим. Итак, я снял маску, грудь на виду: скромность - долг принцессы, а принцессой я не была. Рядом не было никого, кто мог бы меня остановить.
Поймы были прекрасны: обширные, пышные просторы дикой листвы, покрывавшие весь Якул и большую часть меня стеблями яркой травы. Время растянулось и расплылось, моё навигационное восприятие скатилось к внешнему инстинкту, о котором я не хотел слишком много думать, погружая меня в транс - если не удовлетворения, то чего-то похожего на спокойствие.
Монотонность поля нарушала глубокая, медленная река, прорезающая простор в океане дикого риса и водных растений. Течение было не таким быстрым, чтобы создать пену, но оно определенно было достаточно быстрым, чтобы сбить Якула с ног, если бы он нес меня и свое седло, так что нам пришлось бы плыть. Раздевшись под полуденным солнцем, я смог рассмотреть свою руку гораздо более живо и детально, чем прежде. Хотя физически ничего не изменилось с моего последнего исследования источников, солнечный свет, казалось, заставлял мои обсидиановые мышцы извиваться, как черви, запутавшиеся и привязанные к моей кости по чистой случайности. Я остановился как можно быстрее, борясь с отвращением во всем теле и желанием зарыться пальцами под шелушащуюся кожу и вычерпать горсть за горстью масло, поглощавшее мою плоть.
Возвращаюсь к задаче: закрепляю сумки так, чтобы их было удобно нести, убеждаюсь, что моя одежда сухая, опускаю Якула в воду...
"Блядь! Блин , как холодно!"
Я не был уверен, чего ожидал. Это была талая вода, стекающая с той же горы, где я только что был одинок, и стремящаяся в океан в своём ледяном, почти ледяном состоянии. И всё же я ожидал, что будет теплее.
Сейчас вода доходила мне только до щиколоток, а для этого мне нужно было бы погрузиться почти полностью.
" Ммм , ладно, поехали... Извини, парень, будет грубо".
Бурлящая ледяная вода обволакивала мою кожу, и все сознательные мысли вылетели из головы; все мое тело было сосредоточено на том, чтобы пересечь реку и добраться до сухого каменистого выступа, который я заметил ранее, и я с нетерпением ждал возможности разжечь костер с помощью тех немногих щепок, которые мне удалось найти, чтобы избежать любой угрозы обморожения.
Через некоторое время я перестал чувствовать конечности, включая руку, которую хотел уничтожить несколько мгновений назад, но я был слишком отвлечен, чтобы насладиться облегчением. Хотя и не настолько, чтобы не почувствовать что-то ещё вокруг. Я почувствовал, как на затылок мне уставилась пара усталых, голодных, горящих белыми глазами. Я инстинктивно поплыл быстрее.
Он обвился вокруг моего затылка, а его источник протекал вдоль берега реки, которую я только что покинул. Как я мог чувствовать его так сильно? Искал ли он способ переправиться, чтобы поймать меня? Его взгляд не отрывался от моей шеи, но, обернувшись, чтобы осмотреть берег, я не видел его источника. Я решил быть благодарным, что он не оттуда, куда я направлялся, и поплыл быстрее к суше. Как только мои ноги вышли из воды, глаза исчезли, и угроза пробирающего до костей холода взяла верх.
Я вскарабкался на берег и оказался на скалах. Развязав рюкзак, лежавший у меня на голове, я завернулся в волчью накидку и накинул седло на Якула, позволяя нашему теплу разливаться по телам. Разведение огня потребовало бы слишком много внимания, паника и боль отняли бы у меня почти всё, поэтому я сидел на сухом камне и лихорадочно дрожал, пытаясь найти источник взгляда, которого больше не чувствовал.
В какой-то момент у меня загорелся крошечный огонёк, я не понимал, как я это сделал и зачем это сделал, но красный свет принёс простое утешение, которое помогло мне дышать легче, а температура нормализовалась. Хотя глаза мои с трудом могли смотреть куда-либо, кроме линии воды.
"Мы скоро двинемся дальше, Якул, разобьем лагерь в другом месте".
=
Моя рука продолжала тащить меня на юг и юго-запад, пока злобные клыки зимы медленно вырывались из горла мира, открывая ему возможность прорваться к хромой жизни.
"Это чувство", - ярость и бесцельное отчаяние мяча разливались по моим рукам, но оно заполнило пространство между нами настолько, что мы чувствовали металлический привкус крови и остатки едкого газа в воздухе. - "Примерно месяц назад мы все его почувствовали. Шахтёры слишком боялись взбираться на гору, а мы не хотели их заставлять. Оно исчезло через день, и с тех пор мы его больше не чувствовали". Она уставилась на сучковатый металл в моей руке. "Что это?"
"...Ты предпочел бы не знать". Я подавил разочарование и убрал мяч, поблагодарив Нацу за уделенное время.
=
Чок-
Дерево раскололось почти без усилий, расколовшись пополам на два идеально подходящих по размеру куска, и я наклонился, чтобы схватить следующий пенёк и разделить их. Из-за мороза сухостой замёрз, но даже так я почти ничего не почувствовал, когда топор с каждым ударом насквозь пронзал его.
Ток-
Рядом со мной лежала куча дров. Я аккуратно сложил их в высокие стены из треугольных плиток, чтобы развлечь себя, пока тело почти не вспотело, неся толстый топор. Даже под пепельно-серой волчьей шерстью мне было холоднее, чем следовало, учитывая такую тяжелую работу.
Ток-рк
Дерево треснуло, ослабленное гнилью и роющими тварями, разбрасывая осколки вокруг моих ног. Реакция была такой, будто я рубил его тупым концом топора. Я схватил самые большие куски и бросил их в кучу растопки, чтобы они не пропадали зря, а затем отряхнул пенёк перед собой и взял следующий.
Ток-
Это был успокаивающий ритм. Я позволил себе погрузиться в монотонность, почти расслабившись. Хватать дрова, махать топором, складывать дрова. Это было гораздо лучше, чем ворчать у конюшни, пытаясь отвлечься от грызущих тревог моей теперь уже неопределённой жизни.
Чок-
Зима здесь была беспощадной; за последние пару месяцев не было ни дня, когда можно было бы куда-то съездить, и работы было предостаточно, чтобы поддерживать тепло и жизнь в городе, поэтому я остался. Погода была не самой плохой, какой могла быть, но и близко не настолько тёплой, чтобы осветить гору в те редкие солнечные дни. Мне не терпелось уехать, пойти по следу демона, который, как я теперь знал, пришёл издалека.
Тох-
Однако я обследовал западный отрог горы больше, чем любое другое место. Мне следовало бы выяснить, откуда он взялся, даже при том, что снег тогда был ещё не очень плотным. Но я этого не сделал. Единственные места, которые я не смог как следует исследовать, были непосредственно к югу от горы и южнее тропы, ведущей к городу, который я уже никогда не смогу назвать своим домом.
Ток-
Я пропустил свой день рождения здесь.
Эта мысль пришла непроизвольно и без эмоций, словно я даже дату своего рождения забыл у матери.
Ток-
Я не мог перестать думать. Я поднял руку привычным, ставшим второй натурой движением, но мысль замерла. Разочарование и чувство потери вспыхнули в моей голове, захлестнув меня чувством слабости и бесполезности, которое становилось всё более привычным по мере того, как тянулось время. Я попытался спокойно бросить топор, сдаться, и рука почувствовала обиду. Постоянная, едкая боль в коже вылилась в ослепляющую ярость, извиваясь маслянистыми змеями, скрытыми тенью, пульсирующими в моих оставшихся порах, и резко опустила топор вниз, описав широкую, размашистую дугу.
Cracth-crrrrk
Пень под сухим деревом раскололся надвое, и скрежещущее оседание полузеленых капилляров внутри ствола пыталось восстановиться по обе стороны от лезвия топора, которое так глубоко вошло в дерево, что касалось земли.
Я схватился за руку, локоть неудержимо трясся, боль впивалась в каждую пору кожи, а движение полузастывшей жидкости под рукавом вызывало тошноту. На долгое мгновение я застыл, сжимая топор и не в силах говорить от незнакомой боли, но в конце концов она утихла, оставив лишь воспоминание о том, как что-то внутри моей руки игнорирует мою волю.
Мне было страшно вытаскивать топор или даже двигаться слишком быстро, поэтому я оставил его там, пока собирал разбросанные вокруг дрова. Если присмотреться, то можно было увидеть вмятины от пальцев. Я решил сбежать от холода и вида пня и отнести дрова в гостиницу. Нацу заметил моё угрюмое, испуганное настроение и дал мне немного отдохнуть, оставив мысли достаточно спокойными, чтобы я смог без происшествий добраться до горячих источников на другом конце города.
Обжигающая вода обволакивала меня, причиняя успокаивающую боль, с силой выдавливая стресс из тела и оставляя конечности в состоянии катарсического покоя. Кроме одного. Я взял за правило не смотреть, чтобы отвлечься от израненной руки, но то, что я сделал с топором, напугало меня до одурения, и поэтому я поднял руку над застилающей всё поверхностью воды, чтобы как следует рассмотреть.
Узор разрастался, расползаясь по моему телу извилистым, словно лабиринт, узором сброшенной кожи. Края были насыщенно-фиолетовыми из-за кровоподтёков и внутренних повреждений. Сразу вокруг узора, оставляя примерно половину кожи нетронутой, я был здоровым, розовым, слегка загорелым после предыдущего лета. Я был тёплым и мягким, толстыми полосками, сквозь которые виднелись мои мышцы.
Любопытство подтолкнуло мою левую руку ближе, и я ткнула в мышцу, не привыкшую к прямому контакту. Вмешательство вызвало рефлекторное напряжение в чёрной мышце, заставив другую руку напрячься, приняв форму, которую я обычно использую, чтобы справиться с гневом. Мой разум сочувственно поддался эмоциям после физической реакции, но я продолжала тыкать. Моя кожа была крепко связана с плотью, несмотря на её обесцвеченный цвет, и я не чувствовала, как вода просачивается под полоски. Хотя я и не знала, что могло бы быть более тревожным, потому что таким образом, поднимая руку, я постоянно собирала крошечные лужицы воды.
Я продолжал исследовать, поддавшись своему безумному любопытству, которое длилось так долго, и в конце концов почувствовал, что мой бицепс начинает болеть и перенапрягаться от постоянного напряжения. Знакомое, смертельное ощущение распространилось от верхней части плеча до середины бицепса, едва не затрагивая морщины на пожелтевшей коже, которые были только у локтя, и заканчивалось едва заметной бледной линией. Чувствительная мышца, после тренировки, теперь уже с осознанной концентрацией, пульсировала тупой, нарастающей болью.
Я не чувствовал этого в своих пальцах, а линия моего запястья, казалось, препятствовала слишком сильному распространению порчи, но она затронула слишком большую часть моей руки, что не давало мне почувствовать себя комфортно.
"Растет..."
Я опустила руку обратно в воду и подумала о доме.
=
Последний месяц зимы оказался короче, чем я ожидал. Депрессия и раздвоение сознания, как по поводу того, что я делаю, так и по поводу того, как со мной работает моя рука, творили чудеса, сокращая дни. Или, по крайней мере, на какой части этих дней мне нужно было сосредоточиться. Но в конце концов погода начала меняться настолько, что снег начал таять.
Зелёный цвет вернулся в мир, Якул стал активнее, огонь в гостинице уменьшился в размерах и необходимости. Я всё сильнее ощущал тягу к своему путешествию. Я мог уйти! И, по крайней мере, на этот раз я смогу попрощаться.
С моей стороны это было неловко и неестественно, поскольку я знала, что добрые пожелания и обещания продолжить союз никогда не достигнут своего адресата, но я смогла поблагодарить Нацу за ее гостеприимство и почувствовать себя комфортно, прежде чем отправиться навстречу яркому весеннему солнцу.
Я обогнул гору тем же образом, внимательно следя за тропами на западе и, наконец, прочесывая тропы на юго-западе в поисках любых признаков проходящего демона, но мой путь неизбежно увёл меня от того места, куда я рассчитывал. В конце концов, я достиг точки, почти точно противоположной склону горы от деревни, которая укрыла меня зимой. Я остановился на хребте, остановившись, как мне хотелось бы, по прихоти, сосредоточившись на едва уловимом и беспричинном зуде в носу. Запах гнили, разложения и смерти, едва развеянный падальщиками и животными-падальщиками. Он напомнил мне об осеннем подлеске, полном грибных плодов, прежде чем ненависть, заключенная в этом запахе, обещала новую щедрость яда и паразитической поросли. Моя правая рука дёргалась и дрожала, когда я смотрел вниз с гребня в лес. Я нашёл его след.
По мере того, как я углублялся в себя, ощущение в руке и тонкий аромат исчезали, оставляя моё тело почти полностью моим, вызывая на поверхность воспоминания о предыдущем пребывании на той стороне горы. Мне было холодно, я устал и отвлечён мыслями, слишком связанными с остатками демона, чтобы заметить его присутствие. Я принял дрожь за раннее переохлаждение, хотя как я в это поверил, никогда не пойму, а нос слишком болел от холода, чтобы уловить хоть что-то в запахе свежего снега. Но теперь, проходя через поваленный лес, начинавший восстанавливаться, я не мог отрицать, что снова на верном пути.
Но я направлялся на юг. На западе Хонсю кончался океаном, слишком огромным, чтобы что-либо могло переплыть, а на юге простиралась вся Япония. Стоило мне лишь сменить направление, и я видел, как годы, которые я ожидаю, пролетают мимо, пока я обыскиваю и расспрашиваю каждый город и деревню Империи, собирая любые намёки на присутствие демона. Хотя у меня не было дома, куда можно было бы вернуться, у меня не было ограничений во времени, поэтому чем раньше я начну, тем быстрее закончу. Иногда долгосрочные проблемы требовали постоянных решений.
=
Возвышенность, на которой стояла гора, привела меня к широкой пойме через полтора дня. Вид побегов дикого риса и незамерзших лугов показался мне гораздо более желанным, чем лес, который начал казаться мне новым домом. Однако обратная сторона быстрого весеннего роста заключалась в том, что медленно исчезавшие следы присутствия демона полностью исчезли. Мне оставалось лишь гадать и полагаться на остаточную память о руке, которая вела меня.
Однако гнетущая изоляция принесла и один положительный момент: я сняла шубу и маску, наслаждаясь относительной свободой, которую никто не заслоняет, и позволила себе развязать грудь. Это было чудесное чувство освобождения.
Суровая зима надорвала мои прежде укрытые голосовые связки, а постоянное общение заставило меня практиковать и совершенствовать свой язык "Ашитака", и теперь я был уверен, что сошлюсь на тихоню, если встречу кого-то, кто не потрудится перепроверить. Мой успех не стал поводом для празднования или облегчения, как я надеялся, когда меня пугали первые шаги, а просто средством, которое ускорило взаимодействие и позволило мне перестать напоминать себе, что я притворяюсь кем-то другим. Итак, я снял маску, грудь на виду: скромность - долг принцессы, а принцессой я не была. Рядом не было никого, кто мог бы меня остановить.
Поймы были прекрасны: обширные, пышные просторы дикой листвы, покрывавшие весь Якул и большую часть меня стеблями яркой травы. Время растянулось и расплылось, моё навигационное восприятие скатилось к внешнему инстинкту, о котором я не хотел слишком много думать, погружая меня в транс - если не удовлетворения, то чего-то похожего на спокойствие.
Монотонность поля нарушала глубокая, медленная река, прорезающая простор в океане дикого риса и водных растений. Течение было не таким быстрым, чтобы создать пену, но оно определенно было достаточно быстрым, чтобы сбить Якула с ног, если бы он нес меня и свое седло, так что нам пришлось бы плыть. Раздевшись под полуденным солнцем, я смог рассмотреть свою руку гораздо более живо и детально, чем прежде. Хотя физически ничего не изменилось с моего последнего исследования источников, солнечный свет, казалось, заставлял мои обсидиановые мышцы извиваться, как черви, запутавшиеся и привязанные к моей кости по чистой случайности. Я остановился как можно быстрее, борясь с отвращением во всем теле и желанием зарыться пальцами под шелушащуюся кожу и вычерпать горсть за горстью масло, поглощавшее мою плоть.
Возвращаюсь к задаче: закрепляю сумки так, чтобы их было удобно нести, убеждаюсь, что моя одежда сухая, опускаю Якула в воду...
"Блядь! Блин , как холодно!"
Я не был уверен, чего ожидал. Это была талая вода, стекающая с той же горы, где я только что был одинок, и стремящаяся в океан в своём ледяном, почти ледяном состоянии. И всё же я ожидал, что будет теплее.
Сейчас вода доходила мне только до щиколоток, а для этого мне нужно было бы погрузиться почти полностью.
" Ммм , ладно, поехали... Извини, парень, будет грубо".
Бурлящая ледяная вода обволакивала мою кожу, и все сознательные мысли вылетели из головы; все мое тело было сосредоточено на том, чтобы пересечь реку и добраться до сухого каменистого выступа, который я заметил ранее, и я с нетерпением ждал возможности разжечь костер с помощью тех немногих щепок, которые мне удалось найти, чтобы избежать любой угрозы обморожения.
Через некоторое время я перестал чувствовать конечности, включая руку, которую хотел уничтожить несколько мгновений назад, но я был слишком отвлечен, чтобы насладиться облегчением. Хотя и не настолько, чтобы не почувствовать что-то ещё вокруг. Я почувствовал, как на затылок мне уставилась пара усталых, голодных, горящих белыми глазами. Я инстинктивно поплыл быстрее.
Он обвился вокруг моего затылка, а его источник протекал вдоль берега реки, которую я только что покинул. Как я мог чувствовать его так сильно? Искал ли он способ переправиться, чтобы поймать меня? Его взгляд не отрывался от моей шеи, но, обернувшись, чтобы осмотреть берег, я не видел его источника. Я решил быть благодарным, что он не оттуда, куда я направлялся, и поплыл быстрее к суше. Как только мои ноги вышли из воды, глаза исчезли, и угроза пробирающего до костей холода взяла верх.
Я вскарабкался на берег и оказался на скалах. Развязав рюкзак, лежавший у меня на голове, я завернулся в волчью накидку и накинул седло на Якула, позволяя нашему теплу разливаться по телам. Разведение огня потребовало бы слишком много внимания, паника и боль отняли бы у меня почти всё, поэтому я сидел на сухом камне и лихорадочно дрожал, пытаясь найти источник взгляда, которого больше не чувствовал.
В какой-то момент у меня загорелся крошечный огонёк, я не понимал, как я это сделал и зачем это сделал, но красный свет принёс простое утешение, которое помогло мне дышать легче, а температура нормализовалась. Хотя глаза мои с трудом могли смотреть куда-либо, кроме линии воды.
"Мы скоро двинемся дальше, Якул, разобьем лагерь в другом месте".
=
Моя рука продолжала тащить меня на юг и юго-запад, пока злобные клыки зимы медленно вырывались из горла мира, открывая ему возможность прорваться к хромой жизни.
