А вот древние римляне, к твоему сведению, придумали другое изречение: жить – значит бороться. И клянусь тебе, проклятый человек, по чьей вине я должна вынести столько страданий, – с неожиданней ненавистью, порожденной отчаянием, воскликнула Джулиана, – ты еще услышишь обо мне! Когда-нибудь придет и мой день. Запомни: надежда вырваться из западни, в которую забросила меня злая судьба, будет жить в моем сердце до тех пор, пока оно не перестанет биться! И я буду бороться за свою свободу всеми возможными способами – если не силой, то хитростью и женскими чарами. И когда-нибудь он настанет, этот светлый день – день, когда мои ноги коснутся английской земли!
– Если только раньше тебе не отрубят голову за твое упрямство, наглая дрянь! – в ярости крикнул работорговец. – Прикуси свой дерзкий язык, пока я не приказал вырвать его из твоего горла, и хорошенько запомни: если ты не понравишься нашему великому правителю, сегодня вечером я прикажу бить тебя палками по ступням ног до тех пор, пока ты не охрипнешь от крика... А, я вижу, в твоих прекрасных глазах уже заблестели слезы раскаяния! – аль-Беккар злобно рассмеялся в лицо несчастной жертве. – Предупреждаю тебя: не вздумай разрыдаться и испортить свое лицо. Будь веселой и очаровательной, даже если в душе у тебя бушует настоящий ад. Помни о наказании, которое тебя ждет, если ты не сумеешь понравиться бею! Помни об этом, христианская сучка, не забывай мои слова ни на одну минуту!
Дверь за работорговцем с грохотом захлопнулась. Темнокожие служанки тотчас принялись за прерванную работу, а Джулиана, изо всех сил сдерживая рыдания, отчаянно проклинала свой длинный язык и ругала себя последними словами. Господи, что же она натворила? И что с ней будет, если она и впрямь не понравится этому заранее ненавистному бею? Нет, так жить невозможно, нужно немедленно что-то изменить. Иначе рано или поздно эти ужасные, не знающие жалости люди сломают ее, превратят в запуганное, безвольное существо, искалечат ее душу. Как же ей пережить нелегкие испытания и остаться собой? Как же ей выдержать весь этот кошмар и не сломаться?
Аль-Беккар разгневанно ходил по своему кабинету, не в силах успокоиться после разговора с дерзкой англичанкой. Нет, подумать только, эта наглая дрянь дошла до того, что осмелилась угрожать ему, самому Абу-Саиду Ахмеду аль-Беккару, одному из богатейших торговцев Магриба! Немыслимо, просто уму непостижимо! Такое с ним случилось впервые. Никогда прежде ни одна пленница не осмеливалась так разговаривать с ним.
– Наглая, неблагодарная дрянь! – восклицал он. – Я собираюсь представить ее великому бею Туниса, а она в ответ бросает мне в лицо такие дерзкие слова! Неблагодарная, распущенная сука!
Со стороны распахнутой в сад двери послышался раскатистый смех. Раздвинув шуршащие занавески, в комнату прошел высокий, стройный мужчина с насмешливыми, смелыми глазами, дерзко поблескивающими из-под изогнутых черных бровей. Смуглое лицо его, окаймленное аккуратной бородкой, было красиво какой-то первобытной варварской красотой, заставляющей чувствительные женские сердца трепетать от волнения и необъяснимого смущения. На голове у молодого араба был такой же тюрбан, как и у аль-Беккара, только темного цвета, а вместо длинного, просторного халата он носил короткий бархатный кафтан, перетянутый у талии широким кожаным поясом, подчеркивающим стройность фигуры.
– Это ты, Хасан? – хмуро спросил работорговец, с трудом скрывая раздражение, охватившее его с новой силой, оттого что посторонний человек стал свидетелем его гневной вспышки. – Что, позволь спросить, ты делаешь в моем невольничьем багнио? Или ты внезапно разбогател и решил купить для своего гарема пару очаровательных одалисок?
Брови молодого араба на мгновение сошлись в жесткую складку у переносицы, но в следующий момент он уже снова насмешливо улыбался.
– Ахмед, хитрая лиса, – неспешно проговорил он, покачивая головой, – тебе прекрасно известно, что еще полгода назад я мог позволить себе купить всех твоих невольниц, а на другое утро раздать их своим храбрым корсарам. И если сейчас судьба отвернулась от меня, это не значит, что так будет вечно.
– Знаю, знаю, Хасан, и я вовсе не хотел задеть твое непомерное самолюбие или чем-то обидеть тебя, – примирительно пробормотал работорговец. – Просто у меня выдалось нелегкое утро, и я не расположен к любезным речам.
– Да, да, я случайно слышал, как ты поносил последними словами строптивую невольницу. Открой секрет, уж не о той ли райской птичке, что словили твои преданные псы четыре дня назад, шла речь?
Аль-Беккар недовольно прищурился и пристально посмотрел на непрошеного гостя.
– А если и так, то какое тебе до этого дело, Хасан? Я не слепой и прекрасно видел, как ты смотрел на нее, когда она пришла в себя на борту моей фелюги. Но не питай себя напрасными надеждами: эта девушка не для тебя, разорившегося бродяги. Я собираюсь предложить ее самому Джаббару Хафизу, нашему новому властелину.
– Ты отправишься с ней во дворец, Ахмед?
– Да, и если мне повезет, то уже сегодня в моем кошельке окажется столько золотых монет, что я смогу приобрести и снарядить новый торговый корабль.
Пару минут Хасан задумчиво молчал, сосредоточенно глядя куда-то мимо работорговца и поглаживая шелковистую бородку.
– Отдай эту девушку мне, Ахмед, – тихо проговорил он.
Аль-Беккар дернулся в сторону от молодого араба, будто увидел ядовитую змею.
– Спятил? Да у тебя не найдется денег, чтобы заплатить хотя бы за один ее поцелуй! Нет, Хасан, выбрось эту безумную мысль из своей бедовой головы. Забудь эту девушку, повторяю еще раз: она не для тебя!
– Только потому, что полгода назад проклятая буря разметала мои корабли по морю? Ахмед, Ахмед, в былые времена ты бы не отважился так со мной говорить!.. Но я еще могу все вернуть. Отдай мне Небесную Розу, Ахмед! – повторил Хасан с таким отчаянием, что работорговец невольно содрогнулся. – Ведь это я первым оценил ее красоту и дал ей это волшебное имя за ее необыкновенные глаза цвета утреннего неба в счастливый день. Клянусь Аллахом, настанет день, когда я смогу расплатиться с тобой сполна! Голубоглазая красавица запала мне в душу, я чувствую, что потеряю покой, если упущу ее... Помоги мне затушить сердечный пожар, и когда-нибудь я отплачу тебе той же монетой!
– Нет! – завопил работорговец, позеленев от ярости. Ему ли было не знать, что, если уж проклятый Хасан аль-Файсал захочет чего-нибудь, сладить с ним становится невозможно. Конечно, ему, почтенному аль-Беккару, приходится в коммерческих целях пользоваться услугами храброго корсара, но это еще не значит, что он позволит ему сесть себе на шею. – Нет, Хасан, – повторил он с тем непробиваемым выражением лица, которое всегда так пугало его новую пленницу. – Я не продам тебе англичанку ни при каких условиях, как бы сильно ты ни просил. Поэтому не трать напрасно своего драгоценного красноречия. Ты – корсар, и судьба твоя изменчива. Даже если тебе и удастся построить новую фелюгу и отправиться в рискованное плавание, кто даст мне гарантию, что с тобой ничего не случится, прежде чем я получу свои деньги? Уходи, Хасан, и забудь рыжеволосую красавицу. А я забуду, что ты приходил ко мне и уста твои извергали столь безумные речи.
Глаза молодого араба блеснули из-под тонких бровей холодным блеском отполированной стали. Медленно, очень медленно он повернулся к владетельному аль-Беккару спиной и направился к двери.
– Клянусь тебе, торговец живыми душами, придет время – и ты еще раскаешься в том, что отказал мне в единственной просьбе, с которой я когда-либо обращался к тебе, – зловеще бросил он хозяину дома, на секунду обернувшись и метнув в того ледяной взгляд.
Почтенный Абу-Саид облегченно вздохнул, заперев за посетителем дверь, и воздел руки к небесам.
– О всемогущий Аллах, чем я прогневал тебя, что за одно утро мне дважды довелось услышать столь немыслимые, дерзкие угрозы? – устало воскликнул он.
Джулиана едва успевала следовать за аль-Беккаром по бесчисленным коридорам огромного дворца. Утомительные трехчасовые сборы, включавшие в себя, кроме омовения, продолжительный массаж и ряд процедур по уходу за телом, измотали ее так, что в голове не осталось ни одной мыли, а в наболевшем сердце – никаких чувств.
Ей уже не было страшно а, пожалуй, лишь любопытно, что произойдет, когда они, наконец, достигнут покоев нового тунисского бея. Как это она, приличная английская леди, дочь графини Риверс, вдруг предстанет перед особой царского происхождения в той бесстыдной одежде, в которую обрядили ее эфиопки: широких шароварах из прозрачного голубого шелка и короткой жилетке, затканной серебряными узорами и не имеющей спереди даже застежки, чтобы прикрыть грудь. Впрочем, на ее теле не осталось даже маленького кусочка, который был бы действительно прикрыт одеждой. Голубые шаровары были так прозрачны, что сквозь них отчетливо просвечивал темный треугольник волос внизу живота, к тому же серебряный пояс находился слишком низко на бедрах. А неприлично расходящаяся спереди жилетка, наоборот, заканчивалась слишком высоко, из-за чего живот оставался полностью открытым.
Несмотря на весь драматизм ситуации, Джулиане почему-то стало смешно. Что если бы она отважилась появиться в таком наряде на одном из благопристойных лондонских балов? Какой бы это произвело фурор! Наверняка последовало бы несколько обмороков, с десяток истерик и бесчисленное количество изумленно перекошенных лиц. Но скорее всего ее бы сочли опасной сумасшедшей и поспешили упрятать в Бедлам.
Наконец они достигли огромного квадратного зала с ажурными решетками на высоких окнах, выходящих в тенистый сад, и многочисленными дверями из черного дерева с золотыми инкрустациями. Все здесь сверкало пышной восточной роскошью. Пестрые мозаичные стены, расписные потолки и упирающиеся в них тонкие колонны из светло-зеленого оникса с резными капителями отражались в отполированном до блеска розовом мраморном полу, таком гладком, что Джулиана подумала, что по нему можно было бы кататься, как по льду.
«Да, по таким полам нелегко ходить в европейских туфлях, – отметила девушка и удивилась: как ее еще что-то может забавлять в столь кошмарной ситуации. – Наверно, я начинаю потихоньку сходить с ума от всех этих ужасов», – усмехнувшись, заключила она.
Кроме Джулианы и ее хозяина, в зале находилось еще десятка два работорговцев со своими невольницами. Все женщины, в тревожном молчании ожидающие решения своей судьбы, были закутаны с головы до ног в шерстяные черные покрывала, из-под которых выглядывали остроносые башмачки и нижние части разноцветных шаровар, таких же прозрачных, как и у Джулианы. Работорговцы переговаривались вполголоса, некоторые беспокойно расхаживали по залу или давали последние наставления своим рабыням. Несмотря на то, что девушек нарядили, как на большой праздник, которым, собственно, и являлись невольничьи торги для тех, кто мог заплатить за привлекательную наложницу, в воздухе висело гнетущее напряжение, невольно передающееся каждому входящему в зал.
Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, малейшее движение прекратилось, и все голоса стихли – было даже слышно, как жужжат пчелы, слетевшиеся к кустам жасмина в саду. Массивные двери, отделанные чеканным золотом, медленно растворились, и в зал церемонно проследовала пышная процессия во главе с высоким молодым мужчиной в просторном одеянии из узорной золотой парчи и высоком белом тюрбане, украшенном огромным кроваво-красным рубином.
– Опустись на колени, глупая женщина! – прошептал аль-Беккар на ухо Джулиане, и, когда она исполнил его требование, поспешно сделал то же самое и пригнул голову девушки к полу.
Находиться в таком унизительном положении пришлась довольно долго, и у Джулианы уже устали колени, когда работорговец шепнул ей, что можно подняться. В следующий миг с голов всех невольниц слетели покрывала, словно их сдуло налетевшим порывом ветра. Помещение мгновенно расцвело разнообразием ярких красок и наполнилось ароматами благовоний. Не осмеливаясь взглянуть на грозного властелина Туниса, Джулиана принялась украдкой рассматривать своих подруг по несчастью.
Каких женщин тут только не было! Все оттенки кожи, от угольно-черной до матово-белой, все возможные цвета волос были представлены на этом чудовищном аукционе. Впрочем, на вкус Джулианы, немногие из невольниц были действительно красивы. А фигуры некоторых, отчетливо просматривавшиеся сквозь полупрозрачные одежды, казались ей просто уродливыми.
Но одна из рабынь все же привлекла ее внимание. У этой невольницы были черные вьющиеся волосы, темно-коричневая, с приятным золотистым оттенком, кожа, даже на вид гладкая и нежная, как атласная ткань, и удивительные ярко-голубые глаза под длинными густыми ресницами. Редкое сочетание темной кожи и небесных глаз, сверкающих, словно драгоценные сапфиры, показалось Джулиане потрясающим, к тому же и миниатюрная стройная фигурка темнокожей невольницы была восхитительна. Одежда этой девушки была еще более непристойной, чем у самой Джулианы: прозрачные шаровары из яркого розового шифона и узкий газовый шарф, обвивающий гибкую шею.
Было очевидно, что на повелителя Туниса темнокожая рабыня тоже произвела впечатление. Он задержался около нее немного дольше, чем возле других невольниц, и в это время Джулиана получила возможность получше рассмотреть его. К ее удивлению, Джаббар Хафиз вовсе не был похож на чудовище. Его смуглое лицо, окаймленное широкой черной бородой, казалось по-своему привлекательным, а серые проницательные глаза приятно контрастировали с коричневато-золотистой ухоженной кожей.
– Немедленно опусти глаза, бесстыжая! – услышала Джулиана испуганный шепот аль-Беккара. – Как ты смеешь смотреть на самого великого бея? Даже богатые и знатные люди страны не осмеливаются дойти до такой дерзости.
Джулиана поспешно исполнила приказание работорговца и пропустила момент, когда могущественный повелитель остановился напротив ее скромной особы. Она догадалась об этом лишь тогда, когда унизанная перстнями рука бея осторожно коснулась ее щеки. Испуганно вздрогнув, девушка подняла голову, и ее взгляд на мгновение встретился со взглядом Джаббара Хафиза. От волнения Джулиану тотчас бросило в жар, и она едва не лишилась создания.
Заметив реакцию девушки, бей едва заметно усмехнулся и стал о чем-то спрашивать аль-Беккара.
– Повернись спиной к великому господину, – тихо приказал работорговец спустя несколько мучительно долгих минут. Джулиана повиновалась, а потом едва не вскрикнула от нервного напряжения, почувствовав, как руки Джаббара трогают ее волосы, надушенные ароматом жасмина и фиалки и украшенные жемчужными нитями.
Но это еще не было концом испытаний. В следующую минуту Джулиане показалось, что у нее начались галлюцинации от пережитых волнений. Руки бея оставили в покое ее локоны и принялись беззастенчиво пробегать по всем очертаниям фигуры, забираясь чуть ли не в самые интимные места. Глаза девушки округлились от ужаса и едва не вылезли из орбит. О Боже, да что же это такое, как он может позволять себе подобные вещи на виду у всех!
– Повернись ко мне лицом и посмотри на меня! – прозвучал за спиной властный голос. Джулиана даже дернулась в сторону от изумления и испуга. Вот уж чего она не могла ожидать, так это того, что правитель Туниса говорит по-английски!
– Если только раньше тебе не отрубят голову за твое упрямство, наглая дрянь! – в ярости крикнул работорговец. – Прикуси свой дерзкий язык, пока я не приказал вырвать его из твоего горла, и хорошенько запомни: если ты не понравишься нашему великому правителю, сегодня вечером я прикажу бить тебя палками по ступням ног до тех пор, пока ты не охрипнешь от крика... А, я вижу, в твоих прекрасных глазах уже заблестели слезы раскаяния! – аль-Беккар злобно рассмеялся в лицо несчастной жертве. – Предупреждаю тебя: не вздумай разрыдаться и испортить свое лицо. Будь веселой и очаровательной, даже если в душе у тебя бушует настоящий ад. Помни о наказании, которое тебя ждет, если ты не сумеешь понравиться бею! Помни об этом, христианская сучка, не забывай мои слова ни на одну минуту!
Дверь за работорговцем с грохотом захлопнулась. Темнокожие служанки тотчас принялись за прерванную работу, а Джулиана, изо всех сил сдерживая рыдания, отчаянно проклинала свой длинный язык и ругала себя последними словами. Господи, что же она натворила? И что с ней будет, если она и впрямь не понравится этому заранее ненавистному бею? Нет, так жить невозможно, нужно немедленно что-то изменить. Иначе рано или поздно эти ужасные, не знающие жалости люди сломают ее, превратят в запуганное, безвольное существо, искалечат ее душу. Как же ей пережить нелегкие испытания и остаться собой? Как же ей выдержать весь этот кошмар и не сломаться?
Аль-Беккар разгневанно ходил по своему кабинету, не в силах успокоиться после разговора с дерзкой англичанкой. Нет, подумать только, эта наглая дрянь дошла до того, что осмелилась угрожать ему, самому Абу-Саиду Ахмеду аль-Беккару, одному из богатейших торговцев Магриба! Немыслимо, просто уму непостижимо! Такое с ним случилось впервые. Никогда прежде ни одна пленница не осмеливалась так разговаривать с ним.
– Наглая, неблагодарная дрянь! – восклицал он. – Я собираюсь представить ее великому бею Туниса, а она в ответ бросает мне в лицо такие дерзкие слова! Неблагодарная, распущенная сука!
Со стороны распахнутой в сад двери послышался раскатистый смех. Раздвинув шуршащие занавески, в комнату прошел высокий, стройный мужчина с насмешливыми, смелыми глазами, дерзко поблескивающими из-под изогнутых черных бровей. Смуглое лицо его, окаймленное аккуратной бородкой, было красиво какой-то первобытной варварской красотой, заставляющей чувствительные женские сердца трепетать от волнения и необъяснимого смущения. На голове у молодого араба был такой же тюрбан, как и у аль-Беккара, только темного цвета, а вместо длинного, просторного халата он носил короткий бархатный кафтан, перетянутый у талии широким кожаным поясом, подчеркивающим стройность фигуры.
– Это ты, Хасан? – хмуро спросил работорговец, с трудом скрывая раздражение, охватившее его с новой силой, оттого что посторонний человек стал свидетелем его гневной вспышки. – Что, позволь спросить, ты делаешь в моем невольничьем багнио? Или ты внезапно разбогател и решил купить для своего гарема пару очаровательных одалисок?
Брови молодого араба на мгновение сошлись в жесткую складку у переносицы, но в следующий момент он уже снова насмешливо улыбался.
– Ахмед, хитрая лиса, – неспешно проговорил он, покачивая головой, – тебе прекрасно известно, что еще полгода назад я мог позволить себе купить всех твоих невольниц, а на другое утро раздать их своим храбрым корсарам. И если сейчас судьба отвернулась от меня, это не значит, что так будет вечно.
– Знаю, знаю, Хасан, и я вовсе не хотел задеть твое непомерное самолюбие или чем-то обидеть тебя, – примирительно пробормотал работорговец. – Просто у меня выдалось нелегкое утро, и я не расположен к любезным речам.
– Да, да, я случайно слышал, как ты поносил последними словами строптивую невольницу. Открой секрет, уж не о той ли райской птичке, что словили твои преданные псы четыре дня назад, шла речь?
Аль-Беккар недовольно прищурился и пристально посмотрел на непрошеного гостя.
– А если и так, то какое тебе до этого дело, Хасан? Я не слепой и прекрасно видел, как ты смотрел на нее, когда она пришла в себя на борту моей фелюги. Но не питай себя напрасными надеждами: эта девушка не для тебя, разорившегося бродяги. Я собираюсь предложить ее самому Джаббару Хафизу, нашему новому властелину.
– Ты отправишься с ней во дворец, Ахмед?
– Да, и если мне повезет, то уже сегодня в моем кошельке окажется столько золотых монет, что я смогу приобрести и снарядить новый торговый корабль.
Пару минут Хасан задумчиво молчал, сосредоточенно глядя куда-то мимо работорговца и поглаживая шелковистую бородку.
– Отдай эту девушку мне, Ахмед, – тихо проговорил он.
Аль-Беккар дернулся в сторону от молодого араба, будто увидел ядовитую змею.
– Спятил? Да у тебя не найдется денег, чтобы заплатить хотя бы за один ее поцелуй! Нет, Хасан, выбрось эту безумную мысль из своей бедовой головы. Забудь эту девушку, повторяю еще раз: она не для тебя!
– Только потому, что полгода назад проклятая буря разметала мои корабли по морю? Ахмед, Ахмед, в былые времена ты бы не отважился так со мной говорить!.. Но я еще могу все вернуть. Отдай мне Небесную Розу, Ахмед! – повторил Хасан с таким отчаянием, что работорговец невольно содрогнулся. – Ведь это я первым оценил ее красоту и дал ей это волшебное имя за ее необыкновенные глаза цвета утреннего неба в счастливый день. Клянусь Аллахом, настанет день, когда я смогу расплатиться с тобой сполна! Голубоглазая красавица запала мне в душу, я чувствую, что потеряю покой, если упущу ее... Помоги мне затушить сердечный пожар, и когда-нибудь я отплачу тебе той же монетой!
– Нет! – завопил работорговец, позеленев от ярости. Ему ли было не знать, что, если уж проклятый Хасан аль-Файсал захочет чего-нибудь, сладить с ним становится невозможно. Конечно, ему, почтенному аль-Беккару, приходится в коммерческих целях пользоваться услугами храброго корсара, но это еще не значит, что он позволит ему сесть себе на шею. – Нет, Хасан, – повторил он с тем непробиваемым выражением лица, которое всегда так пугало его новую пленницу. – Я не продам тебе англичанку ни при каких условиях, как бы сильно ты ни просил. Поэтому не трать напрасно своего драгоценного красноречия. Ты – корсар, и судьба твоя изменчива. Даже если тебе и удастся построить новую фелюгу и отправиться в рискованное плавание, кто даст мне гарантию, что с тобой ничего не случится, прежде чем я получу свои деньги? Уходи, Хасан, и забудь рыжеволосую красавицу. А я забуду, что ты приходил ко мне и уста твои извергали столь безумные речи.
Глаза молодого араба блеснули из-под тонких бровей холодным блеском отполированной стали. Медленно, очень медленно он повернулся к владетельному аль-Беккару спиной и направился к двери.
– Клянусь тебе, торговец живыми душами, придет время – и ты еще раскаешься в том, что отказал мне в единственной просьбе, с которой я когда-либо обращался к тебе, – зловеще бросил он хозяину дома, на секунду обернувшись и метнув в того ледяной взгляд.
Почтенный Абу-Саид облегченно вздохнул, заперев за посетителем дверь, и воздел руки к небесам.
– О всемогущий Аллах, чем я прогневал тебя, что за одно утро мне дважды довелось услышать столь немыслимые, дерзкие угрозы? – устало воскликнул он.
ГЛАВА 4
Джулиана едва успевала следовать за аль-Беккаром по бесчисленным коридорам огромного дворца. Утомительные трехчасовые сборы, включавшие в себя, кроме омовения, продолжительный массаж и ряд процедур по уходу за телом, измотали ее так, что в голове не осталось ни одной мыли, а в наболевшем сердце – никаких чувств.
Ей уже не было страшно а, пожалуй, лишь любопытно, что произойдет, когда они, наконец, достигнут покоев нового тунисского бея. Как это она, приличная английская леди, дочь графини Риверс, вдруг предстанет перед особой царского происхождения в той бесстыдной одежде, в которую обрядили ее эфиопки: широких шароварах из прозрачного голубого шелка и короткой жилетке, затканной серебряными узорами и не имеющей спереди даже застежки, чтобы прикрыть грудь. Впрочем, на ее теле не осталось даже маленького кусочка, который был бы действительно прикрыт одеждой. Голубые шаровары были так прозрачны, что сквозь них отчетливо просвечивал темный треугольник волос внизу живота, к тому же серебряный пояс находился слишком низко на бедрах. А неприлично расходящаяся спереди жилетка, наоборот, заканчивалась слишком высоко, из-за чего живот оставался полностью открытым.
Несмотря на весь драматизм ситуации, Джулиане почему-то стало смешно. Что если бы она отважилась появиться в таком наряде на одном из благопристойных лондонских балов? Какой бы это произвело фурор! Наверняка последовало бы несколько обмороков, с десяток истерик и бесчисленное количество изумленно перекошенных лиц. Но скорее всего ее бы сочли опасной сумасшедшей и поспешили упрятать в Бедлам.
Наконец они достигли огромного квадратного зала с ажурными решетками на высоких окнах, выходящих в тенистый сад, и многочисленными дверями из черного дерева с золотыми инкрустациями. Все здесь сверкало пышной восточной роскошью. Пестрые мозаичные стены, расписные потолки и упирающиеся в них тонкие колонны из светло-зеленого оникса с резными капителями отражались в отполированном до блеска розовом мраморном полу, таком гладком, что Джулиана подумала, что по нему можно было бы кататься, как по льду.
«Да, по таким полам нелегко ходить в европейских туфлях, – отметила девушка и удивилась: как ее еще что-то может забавлять в столь кошмарной ситуации. – Наверно, я начинаю потихоньку сходить с ума от всех этих ужасов», – усмехнувшись, заключила она.
Кроме Джулианы и ее хозяина, в зале находилось еще десятка два работорговцев со своими невольницами. Все женщины, в тревожном молчании ожидающие решения своей судьбы, были закутаны с головы до ног в шерстяные черные покрывала, из-под которых выглядывали остроносые башмачки и нижние части разноцветных шаровар, таких же прозрачных, как и у Джулианы. Работорговцы переговаривались вполголоса, некоторые беспокойно расхаживали по залу или давали последние наставления своим рабыням. Несмотря на то, что девушек нарядили, как на большой праздник, которым, собственно, и являлись невольничьи торги для тех, кто мог заплатить за привлекательную наложницу, в воздухе висело гнетущее напряжение, невольно передающееся каждому входящему в зал.
Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, малейшее движение прекратилось, и все голоса стихли – было даже слышно, как жужжат пчелы, слетевшиеся к кустам жасмина в саду. Массивные двери, отделанные чеканным золотом, медленно растворились, и в зал церемонно проследовала пышная процессия во главе с высоким молодым мужчиной в просторном одеянии из узорной золотой парчи и высоком белом тюрбане, украшенном огромным кроваво-красным рубином.
– Опустись на колени, глупая женщина! – прошептал аль-Беккар на ухо Джулиане, и, когда она исполнил его требование, поспешно сделал то же самое и пригнул голову девушки к полу.
Находиться в таком унизительном положении пришлась довольно долго, и у Джулианы уже устали колени, когда работорговец шепнул ей, что можно подняться. В следующий миг с голов всех невольниц слетели покрывала, словно их сдуло налетевшим порывом ветра. Помещение мгновенно расцвело разнообразием ярких красок и наполнилось ароматами благовоний. Не осмеливаясь взглянуть на грозного властелина Туниса, Джулиана принялась украдкой рассматривать своих подруг по несчастью.
Каких женщин тут только не было! Все оттенки кожи, от угольно-черной до матово-белой, все возможные цвета волос были представлены на этом чудовищном аукционе. Впрочем, на вкус Джулианы, немногие из невольниц были действительно красивы. А фигуры некоторых, отчетливо просматривавшиеся сквозь полупрозрачные одежды, казались ей просто уродливыми.
Но одна из рабынь все же привлекла ее внимание. У этой невольницы были черные вьющиеся волосы, темно-коричневая, с приятным золотистым оттенком, кожа, даже на вид гладкая и нежная, как атласная ткань, и удивительные ярко-голубые глаза под длинными густыми ресницами. Редкое сочетание темной кожи и небесных глаз, сверкающих, словно драгоценные сапфиры, показалось Джулиане потрясающим, к тому же и миниатюрная стройная фигурка темнокожей невольницы была восхитительна. Одежда этой девушки была еще более непристойной, чем у самой Джулианы: прозрачные шаровары из яркого розового шифона и узкий газовый шарф, обвивающий гибкую шею.
Было очевидно, что на повелителя Туниса темнокожая рабыня тоже произвела впечатление. Он задержался около нее немного дольше, чем возле других невольниц, и в это время Джулиана получила возможность получше рассмотреть его. К ее удивлению, Джаббар Хафиз вовсе не был похож на чудовище. Его смуглое лицо, окаймленное широкой черной бородой, казалось по-своему привлекательным, а серые проницательные глаза приятно контрастировали с коричневато-золотистой ухоженной кожей.
– Немедленно опусти глаза, бесстыжая! – услышала Джулиана испуганный шепот аль-Беккара. – Как ты смеешь смотреть на самого великого бея? Даже богатые и знатные люди страны не осмеливаются дойти до такой дерзости.
Джулиана поспешно исполнила приказание работорговца и пропустила момент, когда могущественный повелитель остановился напротив ее скромной особы. Она догадалась об этом лишь тогда, когда унизанная перстнями рука бея осторожно коснулась ее щеки. Испуганно вздрогнув, девушка подняла голову, и ее взгляд на мгновение встретился со взглядом Джаббара Хафиза. От волнения Джулиану тотчас бросило в жар, и она едва не лишилась создания.
Заметив реакцию девушки, бей едва заметно усмехнулся и стал о чем-то спрашивать аль-Беккара.
– Повернись спиной к великому господину, – тихо приказал работорговец спустя несколько мучительно долгих минут. Джулиана повиновалась, а потом едва не вскрикнула от нервного напряжения, почувствовав, как руки Джаббара трогают ее волосы, надушенные ароматом жасмина и фиалки и украшенные жемчужными нитями.
Но это еще не было концом испытаний. В следующую минуту Джулиане показалось, что у нее начались галлюцинации от пережитых волнений. Руки бея оставили в покое ее локоны и принялись беззастенчиво пробегать по всем очертаниям фигуры, забираясь чуть ли не в самые интимные места. Глаза девушки округлились от ужаса и едва не вылезли из орбит. О Боже, да что же это такое, как он может позволять себе подобные вещи на виду у всех!
– Повернись ко мне лицом и посмотри на меня! – прозвучал за спиной властный голос. Джулиана даже дернулась в сторону от изумления и испуга. Вот уж чего она не могла ожидать, так это того, что правитель Туниса говорит по-английски!
