- Расстроен! - лекарь сердито отмахнулся от друга. - Нестор, не лги мне! Ведь это не сделка! Сделка — это когда оба могут считаться квитами в результате. Ты же не получаешь от этого брака ничего, никакой выгоды, никакой пользы. Рискуешь своей репутацией, а уж её-то ты ревностно охранял все эти годы! Признайся: ведь ты надеешься таким образом завоевать Марион? Обманом, хитростью, как угодно, лишь бы наконец получить её? Не можешь принять того, что она единственная, кто ускользнул от всесильного Ликонта? Кого не подкупило ни твоё положение, ни твоё имя, ни твоя власть, ни ты сам?
- Спокойнее, Януш, - потемнел лицом командующий. - Это уже слишком...
- Я был бы спокоен, если бы мог быть уверен в том, что Марион будет счастлива в этом... фиктивном... браке. Так скажи мне, Нестор... она будет?
Герцог не выдержал испытывающий, напряжённый взгляд лекаря, отвёл глаза.
- Я сделаю для этого всё возможное.
- Позволь тебе не поверить! - отрезал Януш. - Все люди в твоём окружении имеют тенденцию быть несчастными. Ты посадил на трон Ореста, который этого не хотел, к этому не стремился, не готовился и чувствует себя там как пугало в шутовском колпаке. Ты продал Наалу, родную сестру, в обмен на необходимое перемирие с Авероном — и чем ты после этого лучше той же Северины, отдавшей дочь на растерзание Андоиму? Даже твоё предложение Марион пропитано эгоизмом — ты делаешь вид, что это выгодно ей, когда на самом деле это нужно в первую очередь тебе. Так скажи мне, Нестор — она будет счастлива?..
...Януш спешился, беря коня под уздцы, прошёл к стойлам у таверны, привязал, и постоял какое-то время рядом, слушая, как бьёт ливень по доскам тонкой крыши, и как его конь с аппетитом вгрызается в свежее сено. Януш был уже мокрым до нитки — одежду вполне можно выкручивать, с волос за шиворот стекала вода, капли текли по лицу, срывались с ресниц, попадали в рот. Путь от Галагата к этой таверне был неблизок, но это, пожалуй, единственное место в этой части Валлии, где его искать не будут, и где вряд ли кто-нибудь узнает.
Он вошёл внутрь.
Пахнуло теплом и перегаром; несколько шумных компаний даже не обратили внимания на лекаря. Непогода сблизила людей: в таверне отсиживались застрявшие со своими обозами торговцы и их телохранители, громилы откровенно разбойничьего вида и одинокие путники, гревшиеся у огромного камина с кружками горячего грога в руках. Хозяин, полный мужчина средних лет, и две его дочери исправно подливали вино и мёд уже порядком захмелевшим посетителям, открывая всё новые бочонки с пряным зельем.
Януш прошёл в дальний угол, уселся за кособокий столик, скидывая с себя мокрый плащ. Тепло таверны мгновенно расслабило уставшее от нервной встряски тело, и лекарь, подперев рукой щеку, облокотился на стол, разглядывая шумную толпу. Подпорхнувшая к нему девушка окинула незнакомца любопытным взглядом, стрельнула глазами, оценивая стройную фигуру, чистое лицо, потемневшие от влаги светлые волосы.
- У нас сегодня первая кружка за счёт заведения, - лукаво улыбнулась она. - Вот, господин! Лучшая медовуха в округе, даже в Галагате вам такой никто не нальёт!
Януш кивнул, принял кружку, осушив её едва ли не залпом. В груди тотчас стало жарко, в висках застучала кровь. Он ничего не ел с самого утра, а пить и вовсе не умел — на что он рассчитывал? Хотя... именно на это и рассчитывал...
- Ещё, красавица, - устало улыбнулся он, глядя сквозь девушку.
Та упорхнула, ловко избежав хлопка чуть пониже спины от развалившегося на соседней лавке громилы. Тот захохотал, погрозил ей пальцем, гаркнул на всю таверну:
- А ну-ка, скромница, спой нам! Да так, чтоб за душу взяло!
Раздавшиеся одобрительные крики подбодрили девушку. Вскочив на стол и схватив лютню, разрумянившаяся дочь харчевника начала песню — весёлую да бесшабашную. Голосок у неё оказался яркий, звонкий, как колокольчик, и Януш заслушался, даже не заметив, когда к нему подсели соседи, и кто первым вложил в его свободную ладонь полную кружку.
А потом всё смешалось — весёлые и пьяные лица, громкие голоса, звуки лютни и женские взвизгивания... В какой-то момент Януш понял, что сидит, полуразвалившись на лавке, положив голову на скрещенные на столе руки, одна из которых всё ещё сжимала полупустую кружку. С трудом приподняв звенящую, тяжёлую голову от столешницы, лекарь обнаружил, что обстановка в таверне за это время почти не изменилась. Кто-то ушёл, кто-то прибыл, - в целом таверна оставалась людной, несмотря на поздний ночной час. За соседними столиками всё так же шумели подвыпившие разбойники, всё так же развлекали их дочери хозяина, вино по-прежнему лилось рекой — лишь его стол опустел, точно весёлых соседей ветром сдуло. С трудом переведя взгляд на ближайший к себе колченогий табурет, Януш некоторое время вглядывался в незнакомую женщину, единственную его соседку. Та смотрела на него в упор, слегка склонив голову, точно ожидая, пока он прийдёт в себя. Встретив его взгляд, она улыбнулась.
- Ты кто? - с трудом спросил Януш, тотчас скривившись от боли: по голове точно свинцовым утюгом прошлись.
- Твоя судьба, суженый мой, - женщина склонилась ближе, облокотилась локтями о стол, подаваясь вперёд. Втянула ноздрями воздух, зажмурилась, как сытая кошка. - Я так долго ждала этого дня...
- Что? - не понял Януш. Каждое её слово доходило до него с трудом, как сквозь вату. Никогда раньше он не бывал пьян, и собственные приглушённые, неуправляемые чувства оказались в новинку.
- Твой запах... чистый, нетронутый... благословенный... девственная кровь...
- Какая кровь? У кого? - лекарь поморщился, потирая висок.
- Болит голова? - участливо поинтересовалась женщина. - Вот, выпей, милый мой.
Лекарь так и не понял, откуда на столе появилась дымящаяся чаша, но за последние несколько часов привык безропотно пить всё, что нальют — и хлебнул. И тотчас глухо вскрикнул от боли, зажмуриваясь, стискивая руками виски. Голову точно прошили насквозь, вырывая из памяти образы, мысли, чувства... собственную отчаянную злость, лицо аверонской воительницы, страсть, слепая страсть... быть рядом с ней... невзирая на положение, время, расстояние...
- Тише, тише, - чьи-то ладони легли ему на плечи, чьё-то горячее дыхание обожгло щеку, - сейчас пройдёт... милый мой... суженый... любовь моя... можешь открыть глаза.
Януш послушался, с трудом впуская в себя яркий свет, щуря слезящиеся глаза на склонившуюся над ним женщину. Лицо её показалось вначале старческим, но затем морщины разгладились, точно кто-то рукой провёл — а длинные седые волосы начали менять цвет, от желтоватого до зелёного, и наконец потемнели, завились, волнистыми чёрными прядями падая на плечи... Глаза, молодые, напряжённые, но выцвевшие, вдруг также набрали цвет, потемнели, чёрной сталью скользнули по его лицу.
- Я так долго ждала...
- Ма-Марион? - запнувшись, узнал лекарь.
Как завороженный, наблюдал он, как она прислонилась к нему, щека к щеке, обнимая за плечи — и тотчас ощутил, как её руки скользнули к нему под рубашку, поглаживая грудь, прижимая разгоравшееся диким огнём тело всё ближе к себе, всё теснее...
- Марион, - выдохнул лекарь, чувствуя, как все силы вдруг оставляют его, с каждым её движением, с каждым собственным вдохом. - Как... ты... как ты здесь... оказа... а-а...
- Ты мне нужен, - шепнул её голос, и жаркое дыхание накрыло его у самого уха, обожгло шею вместе с жадными, горячими губами. - Только ты один... и никто другой...
Она скользнула к нему на колени, не размыкая кольца рук, прижалась разгорячённой грудью, захватила губами ухо, гася последние искры его угасающего сознания. Этого не могло происходить, но происходило — возможно, только у него в сознании? Но она... Марион... такая живая, такая горячая...
- Мой... только мой... я так долго искала тебя... так долго... не хочу терять...
Это был сон, определённо, сон — но такой прекрасный... Марион здесь, рядом с ним, любимая, желанная, и наконец-то выбравшая его...
Очередной полупоцелуй-полуукус в шею окончательно сломил его. Обхватив руками тонкое, крепкое тело, Януш прижал её к себе, отвечая на жадный, требовательный поцелуй — ничего похожего на тот нечаянный глоток женской ласки в реннском лесу...
Ничего похожего...
- Идём, - вдруг встрепенулась она, медленно сползая с его колен. - Идём, любовь моя...
Уже ничего не желая понимать, он позволил ей увлечь себя, прижал к себе, чувствуя, как цепкая рука впилась в его талию, как вторая расстегнула ему на ходу рубашку, бесстыже лаская грудь, живот... Свет и звуки таверны вдруг померкли: они оказались снаружи. Короткий провал в памяти... и вот они вместе, на мягком ложе, сплелись воедино, только он и она... её крепкое, горячее тело... волосы...
Он провернул голову, выгибаясь навстречу её ласке, и широко распахнул глаза: они находились в центре круга с горящими факелами на высоких подставках, и пылали на них... пылали на них человеческие черепа.
- Мой... только мой... хочу тебя... мой красивый, мой светлый...
Януш повернул голову к ней, подчиняясь её требовательным движениям, ответил на поцелуй, ощущая, как нарастает волна поднимавшегося в нём экстаза.
- Мне нужен ты... то, что ты мне даёшь... наша с тобой кровь...
Лекарь вскрикнул: внезапно возникнувшее в её руке лезвие полоснуло его по лицу, и вспышка боли усилила наслаждение — и даже склонившаяся над ним женщина с окровавленными губами не сумела ослабить его. Она впилась в него поцелуем — и их кровь смешалась; жадно глотнула из рассечённой щеки, слизывая его кровь каплю за каплей.
- Твой сын обретёт могущество, равного которому нет и не будет в этом мире! В этот день полной луны... в тот день, когда сошедший на землю Единый разрушил царство тьмы... уничтожил в нём магию... развеял чёрные тени исчадий Клеветника... твой сын вернёт магию в мир! Да сбудется пророчество! От сильнейшего светлого родится сильнейший тёмный! Мой... мой сын! Мо-о-о-ой...
Лекарь стиснул Марион в объятиях, со стоном отдаваясь наслаждению, чувствуя, как она вжимается в него, оплетая ногами, не позволяя отстраниться, и на губах её расплывается жуткая усмешка — ничего похожего на мягкую, сдержанную улыбку настоящей Марион...
И Януш вдруг почувствовал, как кровь леденеет в его жилах. Потому что чёрные пряди посветлели, теряя цвет, распрямляясь, обретая зеленоватый оттенок седых волос, глаза поблекли, кожа стремительно теряла загар...
- Кто ты? - в ужасе выкрикнул лекарь, чувствуя, как сознание меркнет, поддаваясь ведьминскому дурману. - Кто ты?!
Ведьма улыбнулась снова — медленно и страшно. Коснулась обеими ладонями залитого кровью лица, сжимая его изнутри, не позволяя вырваться. Обвела большими пальцами скулы, губы, подбородок.
- Они называли меня безумной Виверией, - медленно проговорила она. Её пустые, выцвевшие глаза не отпускали, впились в центр зрачка, высасывая из него последние силы. - Они и понятия не имели, чего я ждала все эти годы... Мне так повезло, Януш, что в этот единственный миг своей слабости ты забыл о своих молитвах Единому... такой огромный светлый дар... обернётся тёмным... Надеюсь, мой сын унаследует хоть часть твоей красоты... мой суженый... А теперь спи... спи, мой Януш... спи...
Она дохнула на него, и зеленоватое облако дурманного сна поглотило и её изменившееся лицо, и предрассветное небо, и горевшие вместо факелов человеческие черепа...
- Не догонишь! - весело крикнул Михаэль, несколькими размашистыми движениями отрываясь от неё.
- Не догоню, - удивлённо признала Марион, наблюдая за сыном. - Михо! Не заплывай далеко!
Синий баронет звонко рассмеялся, нырнул, и вновь вынырнул — уже рядом с ней. Со смехом дёрнул за руку, пытаясь утащить за собой под воду. Плавал Михаэль, как рыба: и когда только научился? Марион ахнула, на миг уходя под воду, тотчас вырвалась, мотнув головой назад — длинные пряди описали дугу в воздухе, разбрызгивая воду сверкающим полукругом.
- Воды хлебнула? - поинтересовался добрый сын, внимательно глядя на мать. - Плывём к берегу! Спорим, я быстрее?
Михаэль зарылся носом в воду, работая руками, как мельница лопастями — и значительно оторвался от неё, пытавшейся рассекать воду аккуратно, неслышно, раздвигая плотный поток под водной гладью.
Они вырвались из замка на единственное во владениях Синих баронов озеро — обширное, глубокое, поросшее вдоль берегов густым камышом и низким кустарником со свисавшими в воду кистями ветвей. Когда был жив Магнус, они выбирались сюда несколько раз — в перерывах между военными походами возвращаясь домой, к сыну — и Марион наблюдала за ними с берега, поминутно окликивая мужа, дабы не заводил ребёнка на глубину...
С того дня, когда Августа приехала в замок с указанием Северины разослать их по монастырям, прошло уже три недели. Шла четвёртая, и каждый день усиливал напряжение. Ликонт не ответил на письмо, и непривычная тишина оглушала. Ехидные ухмылки Августы, скользкие шутки Кензила и его зубоскалов, насмешливые взгляды приехавшей вместе с Нивелийской леди свиты — всё это Марион переносила с ледяным спокойствием, лишь наедине давая волю нараставшей в ней тревоге.
А вдруг он передумал? Ликонт всегда держал своё слово. Он был для неё кем угодно — убийцей её мужа, интриганом, валлийским варваром — но она никогда не сомневалась в том, что он был честен с ней. Странным образом она... доверяла ему? Так же, как доверяла Янушу и Наале. Удивительно — среди аверонцев у жены покойного командующего Магнуса не осталось друзей, в то время как с недавними врагами-валлийцами отношения сладывались куда как лучше...
- Ма-ам, - встревоженно позвал её Михаэль.
Сын уже доплыл до отмели, и теперь стоял, напряжённо глядя на берег. Марион дошла до него, положила ладонь на плечо, оставаясь в воде по пояс.
- Подходите, ваши милости, - расплылся в ухмылке знакомый им воин — старший среди телохранителей Кензила. - А то мы умаялись за вещичками-то вашими приглядывать.
Марион предупреждающе сжала плечо Михо, призывая стоять на месте. Вместе с главарём их поджидали на берегу ещё четверо — выходит, Кензил остался в замке всего с одним телохранителем... Коней, на которых они сюда прибыли, воины стреножили, отправляя пастись, и по-хозяйски принялись встряхивать да осматривать оставленные ими на берегу вещи. Наручи и поножи Марион, равно как и кольчугу с мечом и щитом, они тотчас отволокли подальше в камыши, а штаны и рубашки принялись рассматривать с преувеличенным интересом, то и дело выдавая похабные шутки.
- Замерзнёте ведь, - продолжал уговаривать главный. - В мокрых-то рубашках... вона, уже к груди всё прилипло, холодно небось? Идите сюда, ваша милость, не бойтесь! И баронета с собой тащите, простудится ребёнок из-за вашей несговорчивости...
Михо ощутимо вздрогнул под её ладонью, но промолчал. Марион прислонила его спиной к себе, закрываясь от жадных взглядов скидывавших доспехи воинов — нательная рубашка, в которой она купалась, прилипла к телу, выразительно подчёркивая верхнюю часть туловища. Главарь поцокал языком, кивая двум своим воинам. Те тотчас направились в воду с явным намерением доставить их на берег силой.
- Спокойнее, Януш, - потемнел лицом командующий. - Это уже слишком...
- Я был бы спокоен, если бы мог быть уверен в том, что Марион будет счастлива в этом... фиктивном... браке. Так скажи мне, Нестор... она будет?
Герцог не выдержал испытывающий, напряжённый взгляд лекаря, отвёл глаза.
- Я сделаю для этого всё возможное.
- Позволь тебе не поверить! - отрезал Януш. - Все люди в твоём окружении имеют тенденцию быть несчастными. Ты посадил на трон Ореста, который этого не хотел, к этому не стремился, не готовился и чувствует себя там как пугало в шутовском колпаке. Ты продал Наалу, родную сестру, в обмен на необходимое перемирие с Авероном — и чем ты после этого лучше той же Северины, отдавшей дочь на растерзание Андоиму? Даже твоё предложение Марион пропитано эгоизмом — ты делаешь вид, что это выгодно ей, когда на самом деле это нужно в первую очередь тебе. Так скажи мне, Нестор — она будет счастлива?..
...Януш спешился, беря коня под уздцы, прошёл к стойлам у таверны, привязал, и постоял какое-то время рядом, слушая, как бьёт ливень по доскам тонкой крыши, и как его конь с аппетитом вгрызается в свежее сено. Януш был уже мокрым до нитки — одежду вполне можно выкручивать, с волос за шиворот стекала вода, капли текли по лицу, срывались с ресниц, попадали в рот. Путь от Галагата к этой таверне был неблизок, но это, пожалуй, единственное место в этой части Валлии, где его искать не будут, и где вряд ли кто-нибудь узнает.
Он вошёл внутрь.
Пахнуло теплом и перегаром; несколько шумных компаний даже не обратили внимания на лекаря. Непогода сблизила людей: в таверне отсиживались застрявшие со своими обозами торговцы и их телохранители, громилы откровенно разбойничьего вида и одинокие путники, гревшиеся у огромного камина с кружками горячего грога в руках. Хозяин, полный мужчина средних лет, и две его дочери исправно подливали вино и мёд уже порядком захмелевшим посетителям, открывая всё новые бочонки с пряным зельем.
Януш прошёл в дальний угол, уселся за кособокий столик, скидывая с себя мокрый плащ. Тепло таверны мгновенно расслабило уставшее от нервной встряски тело, и лекарь, подперев рукой щеку, облокотился на стол, разглядывая шумную толпу. Подпорхнувшая к нему девушка окинула незнакомца любопытным взглядом, стрельнула глазами, оценивая стройную фигуру, чистое лицо, потемневшие от влаги светлые волосы.
- У нас сегодня первая кружка за счёт заведения, - лукаво улыбнулась она. - Вот, господин! Лучшая медовуха в округе, даже в Галагате вам такой никто не нальёт!
Януш кивнул, принял кружку, осушив её едва ли не залпом. В груди тотчас стало жарко, в висках застучала кровь. Он ничего не ел с самого утра, а пить и вовсе не умел — на что он рассчитывал? Хотя... именно на это и рассчитывал...
- Ещё, красавица, - устало улыбнулся он, глядя сквозь девушку.
Та упорхнула, ловко избежав хлопка чуть пониже спины от развалившегося на соседней лавке громилы. Тот захохотал, погрозил ей пальцем, гаркнул на всю таверну:
- А ну-ка, скромница, спой нам! Да так, чтоб за душу взяло!
Раздавшиеся одобрительные крики подбодрили девушку. Вскочив на стол и схватив лютню, разрумянившаяся дочь харчевника начала песню — весёлую да бесшабашную. Голосок у неё оказался яркий, звонкий, как колокольчик, и Януш заслушался, даже не заметив, когда к нему подсели соседи, и кто первым вложил в его свободную ладонь полную кружку.
А потом всё смешалось — весёлые и пьяные лица, громкие голоса, звуки лютни и женские взвизгивания... В какой-то момент Януш понял, что сидит, полуразвалившись на лавке, положив голову на скрещенные на столе руки, одна из которых всё ещё сжимала полупустую кружку. С трудом приподняв звенящую, тяжёлую голову от столешницы, лекарь обнаружил, что обстановка в таверне за это время почти не изменилась. Кто-то ушёл, кто-то прибыл, - в целом таверна оставалась людной, несмотря на поздний ночной час. За соседними столиками всё так же шумели подвыпившие разбойники, всё так же развлекали их дочери хозяина, вино по-прежнему лилось рекой — лишь его стол опустел, точно весёлых соседей ветром сдуло. С трудом переведя взгляд на ближайший к себе колченогий табурет, Януш некоторое время вглядывался в незнакомую женщину, единственную его соседку. Та смотрела на него в упор, слегка склонив голову, точно ожидая, пока он прийдёт в себя. Встретив его взгляд, она улыбнулась.
- Ты кто? - с трудом спросил Януш, тотчас скривившись от боли: по голове точно свинцовым утюгом прошлись.
- Твоя судьба, суженый мой, - женщина склонилась ближе, облокотилась локтями о стол, подаваясь вперёд. Втянула ноздрями воздух, зажмурилась, как сытая кошка. - Я так долго ждала этого дня...
- Что? - не понял Януш. Каждое её слово доходило до него с трудом, как сквозь вату. Никогда раньше он не бывал пьян, и собственные приглушённые, неуправляемые чувства оказались в новинку.
- Твой запах... чистый, нетронутый... благословенный... девственная кровь...
- Какая кровь? У кого? - лекарь поморщился, потирая висок.
- Болит голова? - участливо поинтересовалась женщина. - Вот, выпей, милый мой.
Лекарь так и не понял, откуда на столе появилась дымящаяся чаша, но за последние несколько часов привык безропотно пить всё, что нальют — и хлебнул. И тотчас глухо вскрикнул от боли, зажмуриваясь, стискивая руками виски. Голову точно прошили насквозь, вырывая из памяти образы, мысли, чувства... собственную отчаянную злость, лицо аверонской воительницы, страсть, слепая страсть... быть рядом с ней... невзирая на положение, время, расстояние...
- Тише, тише, - чьи-то ладони легли ему на плечи, чьё-то горячее дыхание обожгло щеку, - сейчас пройдёт... милый мой... суженый... любовь моя... можешь открыть глаза.
Януш послушался, с трудом впуская в себя яркий свет, щуря слезящиеся глаза на склонившуюся над ним женщину. Лицо её показалось вначале старческим, но затем морщины разгладились, точно кто-то рукой провёл — а длинные седые волосы начали менять цвет, от желтоватого до зелёного, и наконец потемнели, завились, волнистыми чёрными прядями падая на плечи... Глаза, молодые, напряжённые, но выцвевшие, вдруг также набрали цвет, потемнели, чёрной сталью скользнули по его лицу.
- Я так долго ждала...
- Ма-Марион? - запнувшись, узнал лекарь.
Как завороженный, наблюдал он, как она прислонилась к нему, щека к щеке, обнимая за плечи — и тотчас ощутил, как её руки скользнули к нему под рубашку, поглаживая грудь, прижимая разгоравшееся диким огнём тело всё ближе к себе, всё теснее...
- Марион, - выдохнул лекарь, чувствуя, как все силы вдруг оставляют его, с каждым её движением, с каждым собственным вдохом. - Как... ты... как ты здесь... оказа... а-а...
- Ты мне нужен, - шепнул её голос, и жаркое дыхание накрыло его у самого уха, обожгло шею вместе с жадными, горячими губами. - Только ты один... и никто другой...
Она скользнула к нему на колени, не размыкая кольца рук, прижалась разгорячённой грудью, захватила губами ухо, гася последние искры его угасающего сознания. Этого не могло происходить, но происходило — возможно, только у него в сознании? Но она... Марион... такая живая, такая горячая...
- Мой... только мой... я так долго искала тебя... так долго... не хочу терять...
Это был сон, определённо, сон — но такой прекрасный... Марион здесь, рядом с ним, любимая, желанная, и наконец-то выбравшая его...
Очередной полупоцелуй-полуукус в шею окончательно сломил его. Обхватив руками тонкое, крепкое тело, Януш прижал её к себе, отвечая на жадный, требовательный поцелуй — ничего похожего на тот нечаянный глоток женской ласки в реннском лесу...
Ничего похожего...
- Идём, - вдруг встрепенулась она, медленно сползая с его колен. - Идём, любовь моя...
Уже ничего не желая понимать, он позволил ей увлечь себя, прижал к себе, чувствуя, как цепкая рука впилась в его талию, как вторая расстегнула ему на ходу рубашку, бесстыже лаская грудь, живот... Свет и звуки таверны вдруг померкли: они оказались снаружи. Короткий провал в памяти... и вот они вместе, на мягком ложе, сплелись воедино, только он и она... её крепкое, горячее тело... волосы...
Он провернул голову, выгибаясь навстречу её ласке, и широко распахнул глаза: они находились в центре круга с горящими факелами на высоких подставках, и пылали на них... пылали на них человеческие черепа.
- Мой... только мой... хочу тебя... мой красивый, мой светлый...
Януш повернул голову к ней, подчиняясь её требовательным движениям, ответил на поцелуй, ощущая, как нарастает волна поднимавшегося в нём экстаза.
- Мне нужен ты... то, что ты мне даёшь... наша с тобой кровь...
Лекарь вскрикнул: внезапно возникнувшее в её руке лезвие полоснуло его по лицу, и вспышка боли усилила наслаждение — и даже склонившаяся над ним женщина с окровавленными губами не сумела ослабить его. Она впилась в него поцелуем — и их кровь смешалась; жадно глотнула из рассечённой щеки, слизывая его кровь каплю за каплей.
- Твой сын обретёт могущество, равного которому нет и не будет в этом мире! В этот день полной луны... в тот день, когда сошедший на землю Единый разрушил царство тьмы... уничтожил в нём магию... развеял чёрные тени исчадий Клеветника... твой сын вернёт магию в мир! Да сбудется пророчество! От сильнейшего светлого родится сильнейший тёмный! Мой... мой сын! Мо-о-о-ой...
Лекарь стиснул Марион в объятиях, со стоном отдаваясь наслаждению, чувствуя, как она вжимается в него, оплетая ногами, не позволяя отстраниться, и на губах её расплывается жуткая усмешка — ничего похожего на мягкую, сдержанную улыбку настоящей Марион...
И Януш вдруг почувствовал, как кровь леденеет в его жилах. Потому что чёрные пряди посветлели, теряя цвет, распрямляясь, обретая зеленоватый оттенок седых волос, глаза поблекли, кожа стремительно теряла загар...
- Кто ты? - в ужасе выкрикнул лекарь, чувствуя, как сознание меркнет, поддаваясь ведьминскому дурману. - Кто ты?!
Ведьма улыбнулась снова — медленно и страшно. Коснулась обеими ладонями залитого кровью лица, сжимая его изнутри, не позволяя вырваться. Обвела большими пальцами скулы, губы, подбородок.
- Они называли меня безумной Виверией, - медленно проговорила она. Её пустые, выцвевшие глаза не отпускали, впились в центр зрачка, высасывая из него последние силы. - Они и понятия не имели, чего я ждала все эти годы... Мне так повезло, Януш, что в этот единственный миг своей слабости ты забыл о своих молитвах Единому... такой огромный светлый дар... обернётся тёмным... Надеюсь, мой сын унаследует хоть часть твоей красоты... мой суженый... А теперь спи... спи, мой Януш... спи...
Она дохнула на него, и зеленоватое облако дурманного сна поглотило и её изменившееся лицо, и предрассветное небо, и горевшие вместо факелов человеческие черепа...
- Не догонишь! - весело крикнул Михаэль, несколькими размашистыми движениями отрываясь от неё.
- Не догоню, - удивлённо признала Марион, наблюдая за сыном. - Михо! Не заплывай далеко!
Синий баронет звонко рассмеялся, нырнул, и вновь вынырнул — уже рядом с ней. Со смехом дёрнул за руку, пытаясь утащить за собой под воду. Плавал Михаэль, как рыба: и когда только научился? Марион ахнула, на миг уходя под воду, тотчас вырвалась, мотнув головой назад — длинные пряди описали дугу в воздухе, разбрызгивая воду сверкающим полукругом.
- Воды хлебнула? - поинтересовался добрый сын, внимательно глядя на мать. - Плывём к берегу! Спорим, я быстрее?
Михаэль зарылся носом в воду, работая руками, как мельница лопастями — и значительно оторвался от неё, пытавшейся рассекать воду аккуратно, неслышно, раздвигая плотный поток под водной гладью.
Они вырвались из замка на единственное во владениях Синих баронов озеро — обширное, глубокое, поросшее вдоль берегов густым камышом и низким кустарником со свисавшими в воду кистями ветвей. Когда был жив Магнус, они выбирались сюда несколько раз — в перерывах между военными походами возвращаясь домой, к сыну — и Марион наблюдала за ними с берега, поминутно окликивая мужа, дабы не заводил ребёнка на глубину...
С того дня, когда Августа приехала в замок с указанием Северины разослать их по монастырям, прошло уже три недели. Шла четвёртая, и каждый день усиливал напряжение. Ликонт не ответил на письмо, и непривычная тишина оглушала. Ехидные ухмылки Августы, скользкие шутки Кензила и его зубоскалов, насмешливые взгляды приехавшей вместе с Нивелийской леди свиты — всё это Марион переносила с ледяным спокойствием, лишь наедине давая волю нараставшей в ней тревоге.
А вдруг он передумал? Ликонт всегда держал своё слово. Он был для неё кем угодно — убийцей её мужа, интриганом, валлийским варваром — но она никогда не сомневалась в том, что он был честен с ней. Странным образом она... доверяла ему? Так же, как доверяла Янушу и Наале. Удивительно — среди аверонцев у жены покойного командующего Магнуса не осталось друзей, в то время как с недавними врагами-валлийцами отношения сладывались куда как лучше...
- Ма-ам, - встревоженно позвал её Михаэль.
Сын уже доплыл до отмели, и теперь стоял, напряжённо глядя на берег. Марион дошла до него, положила ладонь на плечо, оставаясь в воде по пояс.
- Подходите, ваши милости, - расплылся в ухмылке знакомый им воин — старший среди телохранителей Кензила. - А то мы умаялись за вещичками-то вашими приглядывать.
Марион предупреждающе сжала плечо Михо, призывая стоять на месте. Вместе с главарём их поджидали на берегу ещё четверо — выходит, Кензил остался в замке всего с одним телохранителем... Коней, на которых они сюда прибыли, воины стреножили, отправляя пастись, и по-хозяйски принялись встряхивать да осматривать оставленные ими на берегу вещи. Наручи и поножи Марион, равно как и кольчугу с мечом и щитом, они тотчас отволокли подальше в камыши, а штаны и рубашки принялись рассматривать с преувеличенным интересом, то и дело выдавая похабные шутки.
- Замерзнёте ведь, - продолжал уговаривать главный. - В мокрых-то рубашках... вона, уже к груди всё прилипло, холодно небось? Идите сюда, ваша милость, не бойтесь! И баронета с собой тащите, простудится ребёнок из-за вашей несговорчивости...
Михо ощутимо вздрогнул под её ладонью, но промолчал. Марион прислонила его спиной к себе, закрываясь от жадных взглядов скидывавших доспехи воинов — нательная рубашка, в которой она купалась, прилипла к телу, выразительно подчёркивая верхнюю часть туловища. Главарь поцокал языком, кивая двум своим воинам. Те тотчас направились в воду с явным намерением доставить их на берег силой.
