В этой схеме он, Райтэн, должен был сопротивляться, отстаивать своё мнение и пытаться докричаться до отца.
Но битвы, которую он нарисовал в своём воображении, не было.
Был он, Райтэн, который ворвался сюда и наорал на отца; и был отец, который почти сразу полностью признал свою вину.
Что делать с таким отцом, Райтэн совершенно не знал.
— Теперь-то вы друг друга не поубиваете, надеюсь? — спросил вдруг Дерек.
Он всё ещё полагал себя лишним в этой сцене.
— Ну! — дружелюбно ответил старший Тогнар, хлопая себя по коленям и вставая. — Надеюсь, если у Тэна ещё остались какие-то невысказанные претензии — он сумеет всё же выразить их теперь цивильно.
Кивнув, Дерек похлопал напоследок друга по плечу и вышел.
Издав сперва очередной клекочущий звук — горло всё ещё сдавливало стыдом — Райтэн, тем не менее, всё же сумел возмутиться:
— Ещё какие-то невысказанные претензии? Серьёзно?
Тогнар подошёл к нему и встал напротив, со спокойным глубоким взглядом уточнил:
— Но ты ведь их всю жизнь копил, не так ли?
Райтэн часто, беспомощно заморгал. Он всё ещё ожидал ответных ударов. Отец не мог просто взять и спустить такую выходку с рук! Здесь должны, просто обязаны сейчас быть какие-то страшные, язвительные слова, которые заставят его, Райтэна, навсегда запомнить полученный сегодня урок.
Но никаких ужасных слов так и не следовало.
— Возможно, — вместо этого неожиданно робко отметил отец, — ты ненавидишь меня всё же не настолько сильно, чтобы не позволить обнять?
Неизвестно, что потрясло в этот момент Райтэна сильнее: та робость, какую он никак не привык видеть в отце, сама мысль о том, будто он считает, что Райтэн может его ненавидеть, прямо высказанное желание обнять — отец никогда не был щедр на подобные проявления чувств! — или вполне улавливаемый в голосе страх того, что ему в этих объятьях будет отказано.
Рванув вперёд, Райтэн сгрёб отца в судорожные удушающие объятья; и с удивлением осознал, что отец в ответ вцепился в него с не меньшей силой.
— Как я могу тебя ненавидеть?!. — сдавленно пробормотал Райтэн ему в висок. — Как ты только мог поверить, что я могу тебя ненавидеть!
Он услышал лёгкий смешок.
— Кажется, — ответил на это отец, — мне просто несказанно повезло, что судьба вместо сына-интригана послала мне сына с большим и великодушным сердцем.
Большое и великодушное сердце Райтэна захлестнуло теплом.
В этот раз он поверил.
21. Как дружба меняет твою жизнь?
Домой Райтэн и Дерек, не сговариваясь, брели медленно, ковыряя ногами мостовую, молча и не глядя друг на друга. Оба были эмоционально и психологически вымотаны в край. У Райтэна, однако, это опустошение имело светлый оттенок: после стольких лет он освободился от груза обиды и боли, и теперь будущее виделось ему в оптимистичном ключе. У Дерека же, напротив, опустошение было раскрашено самыми тёмными красками: он полагал, что жизнь его теперь кончена, что ничего не исправить, и остаётся лишь покориться своей судьбе.
Дерек безумно устал за эти дни. Тревога за Грэхарда, постепенно переходящая в панический страх, исчерпала все его силы. Он много лет бегал от самого себя и своих чувств — словно бы закрыл Грэхарда где-то в тёмном чулане своей души, как будто его и не было никогда, как будто его, Дерека, это никогда и никак не касалось. Он, конечно, отстранёно понимал, что где-то там, в тёмном чулане на дне его сердца, есть Грэхард. Иногда оттуда даже стучались — но Дерек упорно затыкал уши и делал вид, что ничего нет.
Он предпочёл бы всю жизнь делать вид, что там, за этой дверью, ничего нет.
Но реальность сложилась так, что либо он сам открывает эту дверь и смотрит Грэхарду в глаза — либо там, за этой дверью, у него теперь будет мёртвый Грэхард. И он, Дерек, так и проходит всю жизнь с этим трупом в своём сердце — и никогда, никогда никуда от него не денется, потому что мёртвые не воскресают.
И Дерек, рывком распахнув эту страшную дверь, зажмурившись, заорал в неё: «Ты только живи, придурок!»
Орать до Ньона было далеко; и теперь всё, чего хотелось Дереку — поскорее захлопнуть эту дверь обратно, припереть камнями и сбежать как можно дальше, чтобы никогда не слышать, стучится за нею кто-то или нет.
Ему было страшно. Он не знал, как жить теперь дальше. Он полагал, что всё теперь решено, и его водворение обратно в Ньон — это лишь вопрос времени, потому что ньонская разведка теперь буквально дышит ему в затылок. И на фоне этого чёрного, мучительного отчаяния страшнее всего была мысль, что он теряет — Райтэна, Кармидер, Олив и Илмарта, маленького Тогнара, Джея, каменный уголь, Лэнь и Магрэнь, карты, университетскую работу, все эти идиотские разговоры о погоде и...
Он мог бы бесконечно перечислять всё то, что стало его жизнью. Всё то, от чего в сердце его разгоралось самое яркое на свете солнце. Всё то, что делало его, просто Дерека — Деркэном Анодаром, анжельским учёным, предпринимателем и политиком.
Тут Дереку подумалось, что он не должен был открывать ту проклятую дверь. Что, открывая ту дверь, он предал самого себя и всех тех, кому он стал дорог в Анджелии. И что больше других он предал Райтэна — искреннего, честного, смелого Райтэна, который...
Споткнувшись, Дерек встал посреди дороги.
— Ну что там ещё?.. — вяло поинтересовался Райтэн, уныло запихивая руки в карманы. Хотя, казалось бы, отец простил ему всё то, что он успел наговорить, он сам, совершенно точно, этого простить себе не мог. Он чувствовал себя тем больше виноватым, чем яснее ему становилась мысль, что отец и впрямь любит его.
— Я не должен был... — попытался объясниться Дерек, но голос его сорвался.
Райтэн, однако, понял несказанное, и устало констатировал:
— Идиот.
Потом, подумав, расщедрился на пояснение.
— Ты не мог поступить иначе, Дер, — терпеливо и спокойно, сдерживая раздражение, утвердил он. — Если бы ты не предупредил его — ты бы не смог с этим жить.
Дерек осмелился на него взглянуть — и тихий спокойный взгляд друга его приободрил.
— Но я и теперь не знаю, как дальше жить, — пожаловался он.
— Сейчас придумаем, — согласился с фактом наличия проблемы Райтэн и решительно тронулся в путь. Спустя три быстрых шага обернулся и с язвительным лёгким смешком заявил: — Кстати, именно эту хрень ты назвал «сердцем героя», дорогой брат!
Лицо Дерека вытянулось, но на душе стало посветлее — он увидел за этим ироничным подколом поддержку; скривив губы в усмешке, Райтэн тряхнул головой и зашагал дальше.
Вернувшись домой, он решительно перераспределил обязанности, свалив сына на тётушку и Джея, и потащил Олив с Илмартом наверх. Поскольку в их столичном доме кабинет отсутствовал как класс, устроились в спальне. Рассадив всех, как получилось — Дереку достался подоконник, Олив кровать, а Илмарт и вообще устроился на полу, — Райтэн встал между ними всеми и спокойно ознакомил со своим видением ситуации:
— Господа, может так статься, что в ближайшее время Деру придётся отправиться в Ньон, — на этом месте Илмарт издал какой-то удивлённый звук, потому что у него, видимо, тоже начала сходиться версия, объясняющая внезапную популярность Кеса. — В таком случае ты, Май, — обратил на него взгляд Райтэн, — хватаешь Олив и мелкого и прячешь их в Северной Анджелии, — тут слегка поперхнулась Олив, которая не совсем уловила мысль и решила уточнить:
— А почему меня прячет Май?
Во-первых, ей было неясно, куда из этой схемы делся сам Райтэн, во-вторых, по отношению к Северной Анджелии справедливее было бы сказать, что это она прячет там кого бы то ни было, нежели кто-то прячет её. И, если опасность грозила Дереку, то это ей следовало прятать его, ведь так?
— Я еду с Дером, — отмахнулся Райтэн, но высказать свой план дальше не успел, потому что тут возражения нашлись у Дерека.
— Ещё чего! — возмутился он с подоконника.
— Это не обсуждается, — строго отрезал Райтэн, которому в его состоянии меньше всего на свете хотелось сейчас сталкиваться с очередной самоуничижительной истерикой друга.
Дерек вскочил.
— Кто тебя туда пустит! — горячо воскликнул он.
— Кто меня туда посмеет не пустить? — с убийственной холодностью в голосе поинтересовался Райтэн.
Пока они препирались, у Илмарта всё сошлось — не прям, правда, всё, потому что про эксклюзивный интерес к горной обители ему было неоткуда узнать, — но достаточно, чтобы уловить суть. Дёрнув Олив за рукав, чтобы та наклонилась к нему, он принялся ей на ухо пересказывать свои догадки. Та кивала; ей в последнее время было не до интриг, поэтому её прогресс в видении ситуации застрял где-то на уровне «Дерек — даркиец, который был в рабстве в Ньоне» и не добрался ещё до Грэхарда.
— Он тебя убьёт! — весьма пылко пытался отговорить в это время Дерек друга.
— Тогнара? — сквозь раздражённый тон ощутимо пробивалась насмешка. — Райтэна Тогнара, брата правителя Аньтье и племянника адмирала Анджелии?
Илмарт и Олив отвлеклись от своих переговоров: то, что Райтэн начал козырять своими родственными связями, было тревожным признаком.
Дерек запнулся; прямое и громкое убийство такого рода, и впрямь, вызвало бы грандиозный политический скандал, а Грэхард, всё-таки, весьма заботился о своём международном престиже.
— Я упустил один момент, господа, — приподнятым тоном перебил их Илмарт, пока Дерек хватал ртом воздух. — А на каком вообще основании он претендует на Анодара? Разве он не гражданин Анджелии?
Лицо Райтэна просияло неземной благодатью, словно души его коснулось божественное откровение.
Юридически рабство существовало только на территории Ньона. Соответственно, проблема беглых рабов, нашедших приют в соседних странах, не имела чёткого юридического решения. По общей договорённости, достигнутой между Ньоном и его соседями, ньонский рабовладелец мог разыскивать бежавшего раба на территории другой страны и, в случае удачных поисков, забирать его обратно только в том случае, если раб этот не успел получить гражданство той страны, в которую бежал. В противном случае он считался полноценным гражданином другой страны, и ньонская юрисдикция на него больше не распространялась.
Исходя из этой договорённости, Грэхард потерял на Дерека все права в тот момент, когда он получил анжельский паспорт.
— Прекрасно! — широка распахнул глаза Райтэн, совершенно позабывший об этом нюансе. Зарасхаживав по комнате — Дерек вжался обратно на подоконник — он принялся деловито продумывать новый план:
— Я еду с официальной бумагой от Парламента, как представитель Аньтье. Очень удачно, как же удачно вышло, — с лихорадочным восторгом отметил он, — что я связан напрямую и с тем правителем, который выписывал документ, и с тем, который правит сейчас! — это обстоятельство его чрезвычайно обрадовало, потому что он опасался, что в противном случае нашлась бы какая-то коварная юридическая лазейка, ставящая под сомнение его представительство. — Дер — полноценный гражданин Анджелии, и ньонский владыка не имеет права контролировать его передвижения и местоположения, потому что он находится под охраной анжельских законов!
— Всё прекрасно, — сухо остудил его Дерек, — но плевать он хотел на анжельские законы и моё положение относительно них.
После примирения с отцом Райтэн чувствовал себя победителем, и ему теперь казалось, что всё можно преодолеть — что нет задачи, какая была бы ему не по плечу! Какой-то там Грэхард казался ему не таким уж сложным делом на фоне его собственного отца.
Дерек же, напротив, наделял Грэхарда всесилием. Он полагал, что, если Грэхард чего-то хочет — а он наверняка хочет вернуть своё — то любое сопротивление бессмысленно.
Внутренне смирившись с тем, что он уже в любом случае проиграл — потому что выиграть у Грэхарда было невозможно — Дерек теперь испытывал раздражение, слушая предприимчивые планы друга и имея необходимость постоянно его разочаровывать.
Разобравшийся в сути дела Илмарт скорее разделял позицию Дерека, однако полагал, что даже в безнадёжной ситуации сдаваться раньше времени не стоит, и что они ещё поборятся, поэтому предложения Райтэна приходились ему весьма по душе.
Олив же, напротив, скорее разделяла позицию Райтэна — что Грэхарда можно и нужно побеждать — но находила разумным пессимистичный настрой Дерека, потому что ожидала от ньонцев грязной игры.
Резко остановившись, Райтэн нахмурился. В аргументе Дерека был смысл, но он не был готов с ним согласиться. Райтэн находился теперь в состоянии, когда у него не было никакой готовности планировать и размышлять; он хотел просто получить то, что ему нужно было получить, и неважно, какой ценой и каким образом.
— Он просто затребует меня у Парламента по какой-нибудь выдуманной причине. Впрочем, — пожал плечами Дерек, — чего выдумывать? Как свидетель государственных тайн Ньона. Вполне логичное основание. Кто ему откажет?
Пихнув друга в один угол окна, Райтэн освободил тем себе кусок подоконника и тоже сел. Лицо его выражало тяжёлую готовность попросту смести силой всё, что не вписывается в его видение ситуации. Некоторое время он раздумывал, потом начал перечислять:
— Аньтье заявит, что против твоей выдачи, потому что ты не только гражданин Анджелии — ты гражданин Аньтье, — он высказал это таким тоном, будто его родина была отдельной, не связанной с Анджелией страной, и быть гражданином Аньтье значило в разы больше, чем быть просто анжельцем. — Брейлин затребует тебя как ведущего промышленника области — Данзэс вцепится в тебя руками и ногами. Мнением Северной Анджелии можно, как всегда, пренебречь, — Олив досадливо фыркнула, — а Кармидер вообще поставит на уши и райанцев, и ниийцев — ректор от тебя без ума, я еле разрешение на работу из столицы из него выбил, в Ньон он тебя точно не отпустит, — а тут это прозвучало так, словно воля ректора Кармидерского университета была законом для всех, включая ньонского владыку. — Столица, конечно, себе на уме, но Филопье-то тоже наш, — торжествующе улыбнулся он, — пусть и с Михара будет толк! Нет, — уверенно резюмировал Райтэн, — Парламент тебя не отдаст, Дер. У Анджелии, знаешь ли, — тонко улыбнулся он, — тоже есть свои государственные тайны, и ты в них уже увяз по уши.
— Отлично, — буркнул Дерек, явно не разделяя оптимизма друга — он не считал себя столь уж значимой персоной, чтобы ради него что-то придумывали. — А если он поставит ультиматум: или моя выдача — или война?
На него устремилось три удивлённых взгляда. У Райтэна это удивление имело оттенок: «Ты уж определись, то ли ты никчёмное ничтожное существо, то ли ради тебя войны развязывают», у Илмарта оно выражало сомнения в том, что владыка Ньона станет так ронять свой международный престиж, а Олив полагала, что Грэхард не настолько глуп, чтобы воевать с Анджелией.
— Тогда он политический труп, — резюмировал общее мнение Илмарт.
— Однако, ребят, — смазала эффект от этого высказывания Олив, — он может и просто по-тихому прирезать Дера. Или имитировать его смерть, если ему так уж нужен именно живой Дер, — уточнила она. Большую часть взрослой жизни Олив прожила среди людей, игнорирующих законы, поэтому прекрасно представляла себе, как много обходных путей сможет найти Грэхард, если уж ему втемяшится заполучить Дерека.
— Именно поэтому, — мгновенно подхватил её мысль Райтэн, — я еду с ним.
Он не был готов сдаться — не тогда, когда речь шла о Дере. Он хотел уже закончить всё, наконец: закончить эту идиотскую историю с Грэхардом, любой ценой, чтобы она перестала мучить Дерека.
Но битвы, которую он нарисовал в своём воображении, не было.
Был он, Райтэн, который ворвался сюда и наорал на отца; и был отец, который почти сразу полностью признал свою вину.
Что делать с таким отцом, Райтэн совершенно не знал.
— Теперь-то вы друг друга не поубиваете, надеюсь? — спросил вдруг Дерек.
Он всё ещё полагал себя лишним в этой сцене.
— Ну! — дружелюбно ответил старший Тогнар, хлопая себя по коленям и вставая. — Надеюсь, если у Тэна ещё остались какие-то невысказанные претензии — он сумеет всё же выразить их теперь цивильно.
Кивнув, Дерек похлопал напоследок друга по плечу и вышел.
Издав сперва очередной клекочущий звук — горло всё ещё сдавливало стыдом — Райтэн, тем не менее, всё же сумел возмутиться:
— Ещё какие-то невысказанные претензии? Серьёзно?
Тогнар подошёл к нему и встал напротив, со спокойным глубоким взглядом уточнил:
— Но ты ведь их всю жизнь копил, не так ли?
Райтэн часто, беспомощно заморгал. Он всё ещё ожидал ответных ударов. Отец не мог просто взять и спустить такую выходку с рук! Здесь должны, просто обязаны сейчас быть какие-то страшные, язвительные слова, которые заставят его, Райтэна, навсегда запомнить полученный сегодня урок.
Но никаких ужасных слов так и не следовало.
— Возможно, — вместо этого неожиданно робко отметил отец, — ты ненавидишь меня всё же не настолько сильно, чтобы не позволить обнять?
Неизвестно, что потрясло в этот момент Райтэна сильнее: та робость, какую он никак не привык видеть в отце, сама мысль о том, будто он считает, что Райтэн может его ненавидеть, прямо высказанное желание обнять — отец никогда не был щедр на подобные проявления чувств! — или вполне улавливаемый в голосе страх того, что ему в этих объятьях будет отказано.
Рванув вперёд, Райтэн сгрёб отца в судорожные удушающие объятья; и с удивлением осознал, что отец в ответ вцепился в него с не меньшей силой.
— Как я могу тебя ненавидеть?!. — сдавленно пробормотал Райтэн ему в висок. — Как ты только мог поверить, что я могу тебя ненавидеть!
Он услышал лёгкий смешок.
— Кажется, — ответил на это отец, — мне просто несказанно повезло, что судьба вместо сына-интригана послала мне сына с большим и великодушным сердцем.
Большое и великодушное сердце Райтэна захлестнуло теплом.
В этот раз он поверил.
Глава двадцать первая
21. Как дружба меняет твою жизнь?
Домой Райтэн и Дерек, не сговариваясь, брели медленно, ковыряя ногами мостовую, молча и не глядя друг на друга. Оба были эмоционально и психологически вымотаны в край. У Райтэна, однако, это опустошение имело светлый оттенок: после стольких лет он освободился от груза обиды и боли, и теперь будущее виделось ему в оптимистичном ключе. У Дерека же, напротив, опустошение было раскрашено самыми тёмными красками: он полагал, что жизнь его теперь кончена, что ничего не исправить, и остаётся лишь покориться своей судьбе.
Дерек безумно устал за эти дни. Тревога за Грэхарда, постепенно переходящая в панический страх, исчерпала все его силы. Он много лет бегал от самого себя и своих чувств — словно бы закрыл Грэхарда где-то в тёмном чулане своей души, как будто его и не было никогда, как будто его, Дерека, это никогда и никак не касалось. Он, конечно, отстранёно понимал, что где-то там, в тёмном чулане на дне его сердца, есть Грэхард. Иногда оттуда даже стучались — но Дерек упорно затыкал уши и делал вид, что ничего нет.
Он предпочёл бы всю жизнь делать вид, что там, за этой дверью, ничего нет.
Но реальность сложилась так, что либо он сам открывает эту дверь и смотрит Грэхарду в глаза — либо там, за этой дверью, у него теперь будет мёртвый Грэхард. И он, Дерек, так и проходит всю жизнь с этим трупом в своём сердце — и никогда, никогда никуда от него не денется, потому что мёртвые не воскресают.
И Дерек, рывком распахнув эту страшную дверь, зажмурившись, заорал в неё: «Ты только живи, придурок!»
Орать до Ньона было далеко; и теперь всё, чего хотелось Дереку — поскорее захлопнуть эту дверь обратно, припереть камнями и сбежать как можно дальше, чтобы никогда не слышать, стучится за нею кто-то или нет.
Ему было страшно. Он не знал, как жить теперь дальше. Он полагал, что всё теперь решено, и его водворение обратно в Ньон — это лишь вопрос времени, потому что ньонская разведка теперь буквально дышит ему в затылок. И на фоне этого чёрного, мучительного отчаяния страшнее всего была мысль, что он теряет — Райтэна, Кармидер, Олив и Илмарта, маленького Тогнара, Джея, каменный уголь, Лэнь и Магрэнь, карты, университетскую работу, все эти идиотские разговоры о погоде и...
Он мог бы бесконечно перечислять всё то, что стало его жизнью. Всё то, от чего в сердце его разгоралось самое яркое на свете солнце. Всё то, что делало его, просто Дерека — Деркэном Анодаром, анжельским учёным, предпринимателем и политиком.
Тут Дереку подумалось, что он не должен был открывать ту проклятую дверь. Что, открывая ту дверь, он предал самого себя и всех тех, кому он стал дорог в Анджелии. И что больше других он предал Райтэна — искреннего, честного, смелого Райтэна, который...
Споткнувшись, Дерек встал посреди дороги.
— Ну что там ещё?.. — вяло поинтересовался Райтэн, уныло запихивая руки в карманы. Хотя, казалось бы, отец простил ему всё то, что он успел наговорить, он сам, совершенно точно, этого простить себе не мог. Он чувствовал себя тем больше виноватым, чем яснее ему становилась мысль, что отец и впрямь любит его.
— Я не должен был... — попытался объясниться Дерек, но голос его сорвался.
Райтэн, однако, понял несказанное, и устало констатировал:
— Идиот.
Потом, подумав, расщедрился на пояснение.
— Ты не мог поступить иначе, Дер, — терпеливо и спокойно, сдерживая раздражение, утвердил он. — Если бы ты не предупредил его — ты бы не смог с этим жить.
Дерек осмелился на него взглянуть — и тихий спокойный взгляд друга его приободрил.
— Но я и теперь не знаю, как дальше жить, — пожаловался он.
— Сейчас придумаем, — согласился с фактом наличия проблемы Райтэн и решительно тронулся в путь. Спустя три быстрых шага обернулся и с язвительным лёгким смешком заявил: — Кстати, именно эту хрень ты назвал «сердцем героя», дорогой брат!
Лицо Дерека вытянулось, но на душе стало посветлее — он увидел за этим ироничным подколом поддержку; скривив губы в усмешке, Райтэн тряхнул головой и зашагал дальше.
Вернувшись домой, он решительно перераспределил обязанности, свалив сына на тётушку и Джея, и потащил Олив с Илмартом наверх. Поскольку в их столичном доме кабинет отсутствовал как класс, устроились в спальне. Рассадив всех, как получилось — Дереку достался подоконник, Олив кровать, а Илмарт и вообще устроился на полу, — Райтэн встал между ними всеми и спокойно ознакомил со своим видением ситуации:
— Господа, может так статься, что в ближайшее время Деру придётся отправиться в Ньон, — на этом месте Илмарт издал какой-то удивлённый звук, потому что у него, видимо, тоже начала сходиться версия, объясняющая внезапную популярность Кеса. — В таком случае ты, Май, — обратил на него взгляд Райтэн, — хватаешь Олив и мелкого и прячешь их в Северной Анджелии, — тут слегка поперхнулась Олив, которая не совсем уловила мысль и решила уточнить:
— А почему меня прячет Май?
Во-первых, ей было неясно, куда из этой схемы делся сам Райтэн, во-вторых, по отношению к Северной Анджелии справедливее было бы сказать, что это она прячет там кого бы то ни было, нежели кто-то прячет её. И, если опасность грозила Дереку, то это ей следовало прятать его, ведь так?
— Я еду с Дером, — отмахнулся Райтэн, но высказать свой план дальше не успел, потому что тут возражения нашлись у Дерека.
— Ещё чего! — возмутился он с подоконника.
— Это не обсуждается, — строго отрезал Райтэн, которому в его состоянии меньше всего на свете хотелось сейчас сталкиваться с очередной самоуничижительной истерикой друга.
Дерек вскочил.
— Кто тебя туда пустит! — горячо воскликнул он.
— Кто меня туда посмеет не пустить? — с убийственной холодностью в голосе поинтересовался Райтэн.
Пока они препирались, у Илмарта всё сошлось — не прям, правда, всё, потому что про эксклюзивный интерес к горной обители ему было неоткуда узнать, — но достаточно, чтобы уловить суть. Дёрнув Олив за рукав, чтобы та наклонилась к нему, он принялся ей на ухо пересказывать свои догадки. Та кивала; ей в последнее время было не до интриг, поэтому её прогресс в видении ситуации застрял где-то на уровне «Дерек — даркиец, который был в рабстве в Ньоне» и не добрался ещё до Грэхарда.
— Он тебя убьёт! — весьма пылко пытался отговорить в это время Дерек друга.
— Тогнара? — сквозь раздражённый тон ощутимо пробивалась насмешка. — Райтэна Тогнара, брата правителя Аньтье и племянника адмирала Анджелии?
Илмарт и Олив отвлеклись от своих переговоров: то, что Райтэн начал козырять своими родственными связями, было тревожным признаком.
Дерек запнулся; прямое и громкое убийство такого рода, и впрямь, вызвало бы грандиозный политический скандал, а Грэхард, всё-таки, весьма заботился о своём международном престиже.
— Я упустил один момент, господа, — приподнятым тоном перебил их Илмарт, пока Дерек хватал ртом воздух. — А на каком вообще основании он претендует на Анодара? Разве он не гражданин Анджелии?
Лицо Райтэна просияло неземной благодатью, словно души его коснулось божественное откровение.
Юридически рабство существовало только на территории Ньона. Соответственно, проблема беглых рабов, нашедших приют в соседних странах, не имела чёткого юридического решения. По общей договорённости, достигнутой между Ньоном и его соседями, ньонский рабовладелец мог разыскивать бежавшего раба на территории другой страны и, в случае удачных поисков, забирать его обратно только в том случае, если раб этот не успел получить гражданство той страны, в которую бежал. В противном случае он считался полноценным гражданином другой страны, и ньонская юрисдикция на него больше не распространялась.
Исходя из этой договорённости, Грэхард потерял на Дерека все права в тот момент, когда он получил анжельский паспорт.
— Прекрасно! — широка распахнул глаза Райтэн, совершенно позабывший об этом нюансе. Зарасхаживав по комнате — Дерек вжался обратно на подоконник — он принялся деловито продумывать новый план:
— Я еду с официальной бумагой от Парламента, как представитель Аньтье. Очень удачно, как же удачно вышло, — с лихорадочным восторгом отметил он, — что я связан напрямую и с тем правителем, который выписывал документ, и с тем, который правит сейчас! — это обстоятельство его чрезвычайно обрадовало, потому что он опасался, что в противном случае нашлась бы какая-то коварная юридическая лазейка, ставящая под сомнение его представительство. — Дер — полноценный гражданин Анджелии, и ньонский владыка не имеет права контролировать его передвижения и местоположения, потому что он находится под охраной анжельских законов!
— Всё прекрасно, — сухо остудил его Дерек, — но плевать он хотел на анжельские законы и моё положение относительно них.
После примирения с отцом Райтэн чувствовал себя победителем, и ему теперь казалось, что всё можно преодолеть — что нет задачи, какая была бы ему не по плечу! Какой-то там Грэхард казался ему не таким уж сложным делом на фоне его собственного отца.
Дерек же, напротив, наделял Грэхарда всесилием. Он полагал, что, если Грэхард чего-то хочет — а он наверняка хочет вернуть своё — то любое сопротивление бессмысленно.
Внутренне смирившись с тем, что он уже в любом случае проиграл — потому что выиграть у Грэхарда было невозможно — Дерек теперь испытывал раздражение, слушая предприимчивые планы друга и имея необходимость постоянно его разочаровывать.
Разобравшийся в сути дела Илмарт скорее разделял позицию Дерека, однако полагал, что даже в безнадёжной ситуации сдаваться раньше времени не стоит, и что они ещё поборятся, поэтому предложения Райтэна приходились ему весьма по душе.
Олив же, напротив, скорее разделяла позицию Райтэна — что Грэхарда можно и нужно побеждать — но находила разумным пессимистичный настрой Дерека, потому что ожидала от ньонцев грязной игры.
Резко остановившись, Райтэн нахмурился. В аргументе Дерека был смысл, но он не был готов с ним согласиться. Райтэн находился теперь в состоянии, когда у него не было никакой готовности планировать и размышлять; он хотел просто получить то, что ему нужно было получить, и неважно, какой ценой и каким образом.
— Он просто затребует меня у Парламента по какой-нибудь выдуманной причине. Впрочем, — пожал плечами Дерек, — чего выдумывать? Как свидетель государственных тайн Ньона. Вполне логичное основание. Кто ему откажет?
Пихнув друга в один угол окна, Райтэн освободил тем себе кусок подоконника и тоже сел. Лицо его выражало тяжёлую готовность попросту смести силой всё, что не вписывается в его видение ситуации. Некоторое время он раздумывал, потом начал перечислять:
— Аньтье заявит, что против твоей выдачи, потому что ты не только гражданин Анджелии — ты гражданин Аньтье, — он высказал это таким тоном, будто его родина была отдельной, не связанной с Анджелией страной, и быть гражданином Аньтье значило в разы больше, чем быть просто анжельцем. — Брейлин затребует тебя как ведущего промышленника области — Данзэс вцепится в тебя руками и ногами. Мнением Северной Анджелии можно, как всегда, пренебречь, — Олив досадливо фыркнула, — а Кармидер вообще поставит на уши и райанцев, и ниийцев — ректор от тебя без ума, я еле разрешение на работу из столицы из него выбил, в Ньон он тебя точно не отпустит, — а тут это прозвучало так, словно воля ректора Кармидерского университета была законом для всех, включая ньонского владыку. — Столица, конечно, себе на уме, но Филопье-то тоже наш, — торжествующе улыбнулся он, — пусть и с Михара будет толк! Нет, — уверенно резюмировал Райтэн, — Парламент тебя не отдаст, Дер. У Анджелии, знаешь ли, — тонко улыбнулся он, — тоже есть свои государственные тайны, и ты в них уже увяз по уши.
— Отлично, — буркнул Дерек, явно не разделяя оптимизма друга — он не считал себя столь уж значимой персоной, чтобы ради него что-то придумывали. — А если он поставит ультиматум: или моя выдача — или война?
На него устремилось три удивлённых взгляда. У Райтэна это удивление имело оттенок: «Ты уж определись, то ли ты никчёмное ничтожное существо, то ли ради тебя войны развязывают», у Илмарта оно выражало сомнения в том, что владыка Ньона станет так ронять свой международный престиж, а Олив полагала, что Грэхард не настолько глуп, чтобы воевать с Анджелией.
— Тогда он политический труп, — резюмировал общее мнение Илмарт.
— Однако, ребят, — смазала эффект от этого высказывания Олив, — он может и просто по-тихому прирезать Дера. Или имитировать его смерть, если ему так уж нужен именно живой Дер, — уточнила она. Большую часть взрослой жизни Олив прожила среди людей, игнорирующих законы, поэтому прекрасно представляла себе, как много обходных путей сможет найти Грэхард, если уж ему втемяшится заполучить Дерека.
— Именно поэтому, — мгновенно подхватил её мысль Райтэн, — я еду с ним.
Он не был готов сдаться — не тогда, когда речь шла о Дере. Он хотел уже закончить всё, наконец: закончить эту идиотскую историю с Грэхардом, любой ценой, чтобы она перестала мучить Дерека.
