— И совершенно не представлял себе, как с ней связаться. Всё, что я помнил, — несколько полевых агентов. Их инструктировали при Грэхарде, поэтому и я их видал.
Райтэн отстранёно подумал, планирует ли друг обходить всю столицу и стучаться в каждый дом, чтобы найти агента методом тыка — и не разумнее ли, в таком случае, всё же попробовать через посольство?
— Всё, что я смог вспомнить, — меж тем, пожал плечами Дерек, — что один из анжельских должен был открыть булочную в столице.
Райтэн возвёл глаза к небу.
— Ты решил обойти все булочные теперь? — досадливо уточнил он.
Дерек тяжело вздохнул, вернулся к кровати, сел и посмотрел на Райтэна снизу вверх.
— Я уже нашёл, — признался он.
Он сказал это просто и сухо; но по усталому измученному взгляду его было понятно, какой глубины была его паника, что он на полном серьёзе много часов бродил по столице в поисках той самой булочной.
— Так, — принял к сведению Райтэн, наконец, уложив картину внутри своей головы. — И что?
Дерек дёрнул плечом.
— Передал предупреждение, — последовал ответ.
Райтэн нарисовал на лице недовольство и нетерпение:
— Это я понял! — вербализовал он это недовольство. — Драма-то в чём?
Дерек посмотрел на него как на идиота.
— Тэн, — наконец, мягко отметил он, — я сдал ньонской разведке заговор, организованный твоим отцом, и при этом засветился сам. Всё равно, что помахал Грэхарду рукой с криком: «Привет, я тут!», — с лёгкой истерикой в голосе расшифровал он.
Дерек не строил никаких иллюзий насчёт своего умения маскироваться. Если уж он-то сам сумел узнать агента, которого видел лишь однажды, то тот-то наверняка вспомнит его, и никакая накладная борода тут не поможет.
Райтэн сморгнул. Настал его черёд смотреть на друга как на идиота.
— И ты из-за этого, — холодно уточнил он, — тут всю эту драму развёл?
Лицо Дерека выглядело непривычно беззащитным без бороды — Райтэн уже и забыл, сколь дурацкое выражение оно приобретает в таких ситуациях.
— Чего сразу драму-то!.. — обиженно буркнул он, защищаясь.
— Мне кажется, — с королевским видом холодно отметил Райтэн, — пусть идиотская в своей кретинской категоричности фраза «Да какие мы теперь братья!» и не прозвучала, думал ты её весьма громогласно.
Дерек покраснел, потому что, естественно, именно таким словами он и думал свои ужасные мысли о том, что теперь-то их дружбе точно пришёл конец, потому что такой подставы Райтэн ему в жизни не простит.
Впрочем, судя по всему, он опять ошибся с оценкой, и у его брата в список непростительных поступков входили какие-то другие вещи, потому что он снова возвёл глаза вверх и показательно вздохнул.
— Меня окружают сплошные идиоты, — голосом, полным глубокого смирения перед судьбой, констатировал он.
Немного помолчал.
— Впрочем, — внёс поправку, — ради разнообразия главным кретином в этой драматической самодеятельности выступает мой отец.
Кивнув сам себе, он решительно развернулся и летящим шагом унёсся наружу.
В панике Дерек вскочил. Даже такому идиоту, каким он себя чувствовал сейчас, было очевидно, что Райтэн помчался выяснять отношения с отцом.
Ёмко охарактеризовав ситуацию непечатным словом, Дерек рванул догонять.
20. Почему побег от проблемы — это не решение?
Догнать Райтэна Дереку удалось уже только у Рийаров. Единственным положительным моментом было то, что Райтэн, во всяком случае, вытащил отца из общей гостиной в отдельный кабинет; но на этом запасы его благоразумия закончились, потому что, когда Дерек до этого кабинета домчался, там уже гремел скандал.
— Ты совсем разметелил свои кретинские мозги в этих своих долбанных интригах?! — размахивая напряжёнными руками с судорожно искривлёнными пальцами, натурально орал Райтэн, перемежая более или менее приличные слова матерными.
Старший Тогнар настолько опешил от абсурдности ситуации, что просто молча попятился, отходя от разошедшегося сына на безопасное расстояние. Возможно, он полагал неразумным провоцировать очевидного безумца.
«Капец!» — пронеслось в голове у Дерека, лихорадочно соображающего, как не только остановить разогнавшийся ор, но и нивелировать его последствия.
Перепсиховавшего Райтэна несло с неудержимой силой. Это там и тогда признание Дерека не произвело на него должного эффекта на фоне уже придуманных им кошмаров; он в тот момент почувствовал облегчение от понимания, что никто не умер и не собирается, и немного упустил, в самом деле, суть проблемы. Пока же он нёсся к Рийарам, до него дошло, что Дерек, действительно, весьма неосмотрительно засветился, и ньонская разведка может теперь явиться по его душу в любой момент — не то чтобы Дерек как-то прятался и был настолько малозначительной и незаметной персоной, чтобы имелась какая-то принципиальная трудность с его поисками.
Райтэн всегда боялся за друга. Сперва это был не совсем осознанный страх: он начался в Аньтье, когда Райтэн заметил, что Дерек сам боится, что его найдут. Он просто разделил этот страх, не задумываясь о его причинах. Потом, позже, он стал бояться и от своего лица тоже — потому что ему казалось, что Грэхард слишком значимая персона, на фоне которой он теряется, и, если начистоту, в какой-то момент Райтэн боялся не столько того, что Дерека найдут, сколько того, что он сам захочет вернуться к Грэхарду. Ещё позже, осознав, что там, в Ньоне, Дереку было плохо, и что отношения его с Грэхардом не были такими, в каких ему было бы комфортно, Райтэн стал бояться, что Дерека принудят вернуться к этим отношениям, и это совершенно убьёт его морально. Теперь же страх его стал критически острым: он боялся, что Дерек потеряет всё, что ему дорого, и самого себя в том числе, и станет пленником при Грэхарде, где будет медленно и в тоске умирать, лишившись всего, что было важно для него.
Райтэн ещё не успел вполне обдумать этот страх и придумать, как не допустить такого варианта развития событий; эмоции бушевали в нём бешеным вихрем и требовали выхода наружу — и обрушились всей своей силой на отца.
Потому что с раннего детства Райтэн становился жертвой таких вот интриг, которые отец шутя проворачивал на каждом шагу. Чаще всего они, впрочем, были безобидными и даже не лишёнными юмора, но Райтэна безмерно, нечеловечески бесило, что он был совершенно бессилен против интриг такого рода — потому что каждый раз он чувствовал себя всего лишь очередным объектом очередной интриги.
Он позабыл об этой манере отца — слишком много лет провёл вне дома, а потом всё сгладилось чувством всепожирающей вины перед близкими, которых он попросту бросил. В последние десять лет они взаимодействовали, пожалуй, действительно на равных, без всяких «почти», и Райтэн совершенно забыл, как оно было там и тогда, в детстве и юности.
Теперь же всё это забытое, не прожитое, отложенное в долгий ящик обиды и недовольства, заваленное сверху неподъёмными мешками собственной вины, — вырвалось наружу, освобождённое бешеным страхом за Дерека.
Райтэн даже не кричал — он бил воздух руками и орал, выплёскивая свой страх наружу, и в этом оре было весьма проблематично разобрать что-то конструктивное.
— Ты правда, что ли, никогда никого не любил!! — доорался Райтэн до совсем уж немыслимых претензий. Напряжённые мышцы его шеи словно свело мучительной судорогой, от чего звук с трудом проталкивался сквозь сведённые голосовые связки и получался сдавленным. — Как, как тебе вообще могла прийти в голову мысль, что убийство близкого человека может быть решением проблемы!..
У Тогнара ничего не щёлкнуло в мозгу, потому что, естественно, в его картине мира «владыка Ньона» и «близкие люди» вообще никак не пересекались смыслами. Он бросил растерянный взгляд на Дерека — мол, мне кто-нибудь объяснит, что, вообще, происходит, и по какому поводу я получаю столь вопиющие — в прямом смысле слова — претензии?
Дерек всю эту сцену чувствовал себя в высшей степени неловко, но уйти было страшно — он никогда не видел Райтэна настолько потерявшим контроль над эмоциями, и, хотя совершенно не знал, как теперь привести его в чувство, не мог заставить себя оставить его в таком состоянии. Поэтому, хотя ему было бесконечно и мучительно стыдно выступать свидетелем творящегося бедлама, он всё же продолжал стоять в дверях, растерянно смаргивая и пытаясь подобрать хоть какие-то слова, которые могли бы вывести Райтэна из этого неконтролируемого бешенства.
— Тэн! — сделал он пару шагов к другу.
Тот раздражённо обернулся.
— А! И ты тут! — констатировал он, и этого мгновения отвлечения ему хватило, чтобы чуть снизить градус эмоциональности. Повернувшись обратно в отцу, он злым шёпотом продолжил: — Ты хоть понимаешь, чем это грозит Деру?! Ты, дурья башка, чуть не убил человека, которым он дорожит больше, чем собственной жизнью, и ему пришлось вытаскивать этого человека ценою всего, чем он дорожит! — язвительной горечи в его словах хватило бы на то, чтобы отравить небольшую армию.
Дерек удивлённо заморгал: Райтэн крайне чётко и ёмко выразил суть той боли, которую он теперь испытывал, и Дерек был поражён и тем, что Райтэн так быстро и глубоко его понял, и тем, что суть его терзаний выражается так просто. В его голове это раньше точно не было так просто — там и вообще стоял полный и тотальный кавардак — и теперь, несмотря на кошмарность ситуации, ему сделалось легче, потому что правильные слова были найдены и произнесены, и дали какую-никакую определённость и ясность.
Тогнар, наконец уловивший, в чём суть обстоятельства, от которого его сын настолько слетел с катушек, удивлённо поднял брови.
Он, во-первых, не ожидал, что их маленький заговор станет кому-то известен, во-вторых, полагал, что реакции Райтэна переходит все грани допустимого, и, в-третьих, наконец, был недоволен столь незрелой оценкой ситуации. Убийство Грэхарда, с его точки зрения, было наиболее рациональным и удачным разрешением ситуации; то, что Дерек такое решение не одобрил бы, было очевидно, поэтому вся комбинация рассчитывала полное устранение самого Дерека из операции. Тогнар брал всю грязную работу на себя, и был весьма доволен и собой, и своей комбинацией, и её предполагаемыми итогами.
То, что Дерек влез, куда не звали, разнюхал, что не следовало, да ещё и всё испортил, Тогнара изрядно выбесило — он и так-то был разгневан совершенно неподобающим поведением сына, а тут ещё и это!
— Вот и зачем вы в это влезли! — зло и раздражённо выговорил он Дереку, назначая именно его виновником всех бед.
Дерек ничего ответить не успел — впрочем, он и не знал, что на это ответить, — поскольку Райтэн явно не собирался успокаиваться:
— В самом деле! — зло и язвительно воскликнул он. — Конечно, он должен был, мать твою, растечься в благодарностях за то, что ты чуть не убил его друга!..
— Хозяина, — с милой гаденькой улыбочкой поправил Тогнар, уже тоже закусивший удила. — Его хозяина, Тэн.
Это гнусное, отвратительное слово заставило гнев Райтэна вспыхнуть с новой силой. Ему невыносима была мысль, что где-то существует система, которая позволяет считать Дерека — живого, чувствующего Дерека, — чьей-то вещью.
— Ты тупой?! — не в силах сдержаться, опять перешёл на оскорбления Райтэн, и тут же выразил свой протест против такой омерзительной системы: — Он никогда не был Деру хозяином!..
Тогнар поражённо замер. До этого он не рассматривал возможность наличия между Дереком и Грэхардом каких-то личных отношений. Ситуация казалась вполне однозначной: Дерек был рабом, он сбежал от своего хозяина в Анджелию, он прячется здесь, он боится, что его найдут.
Но реакции Райтэна и его слова ясно и несомненно свидетельствовали о том, что всё оказалось гораздо сложнее.
До Тогнара дошло, что Грэхард был Дереку не только хозяином, но и другом, близким человеком, смерть которого, и в самом деле, причинит слишком много боли, чтобы считать её удачным решением какой бы то ни было проблемы.
Открытие это словно вышибло из Тогнара воздух; он сгорбился, пытаясь сделать вдох.
— И откуда я мог это узнать? — защищаясь, выдавил из себя он.
Этот простой вопрос совершенно вывел Райтэна из себя.
— А спрашивать не пробовал, нет?! — выбесился он и снова понёсся: — Нет, конечно, куда нам! Мы же тут грёбаные мастера грёбаных гениальных планов, о дремучих подробностях которых никому знать не обязательно! Мы же, демоны в задницу, всегда были самыми умными, всегда всё знали лучше всех, всегда всё устраивали единственным грёбаным верным способом!
Райтэна несло и несло дальше — невысказанные юношеские обиды наконец вырвались наружу — и он совершенно не замечал состояния отца, не видел, что тот и не пытается оправдаться, защититься или, тем паче, нападать в ответ. Он в упор не видел того, что перед ним стоит совершенно потерянный, опрокинутый горем и болью старик, — перед его внутренним взором маячил деловой, уверенный в себе, насмешливый правитель Аньтье. Всегда слишком сильнее, всегда слишком умнее, всегда недосягаемый на своей высоте власти, опыта и мудрости. Райтэн яростно и горько высказывал этому — сильному, умному, властному, — то, что, конечно, не могло долететь до вершин его величия, но что ему, тем не менее, отчаянно нужно было хотя бы попытаться до этих вершин докричать. Он не видел, что отец его не просто побеждён; что он совершенно уничтожен и унижен его словами, что каждое из них не просто долетает — попадает в самое сердце и оставляет на нём глубокий болезненный след.
Под потоком этих обличений Тогнар сгибался всё ниже.
Комбинация с убийством Грэхарда и в самом деле казалась ему гениальной. Он расценивал её как истинный шедевр своего дипломатического таланта, как вершинный аккорд своей политической карьеры — яркий и дерзкий аккорд, достойный его славной фамилии и служащий прекрасным завершением интриг его жизни.
Всего одна допущенная небрежность, ставшая фатальной: он не счёл нужным разбираться в чувствах Дерека. В своих интригах он всегда ориентировался на конечный результат, полагая, что чувствами можно и пренебречь — поскольку игра стоит свеч.
Всю свою жизнь, раз за разом, он пренебрегал чувствами вовлечённых в его интриги людей и не видел в этом ничего криминального; итог интриги всегда того стоил.
Теперь впервые он осознал, в чём слабое место его метода.
Впервые он столкнулся с тем, что эти обычно игнорируемые им чувства могли оказаться столь сильны и важны, что никакой, даже самый блестящий финал интриги, — того не стоил.
Тогнар, конечно, преследовал свою выгоду в текущем деле, но всё же не это было его приоритетом. Он по-настоящему дорожил близкими людьми, и Дерека тоже относил к членам своей семьи, поэтому первым и главнейшим его побуждением было освободить Дерека. Основной смысл интриги, базовый и краеугольный смысл, состоял в том, чтобы над Дереком больше не висела тень его бывшего хозяина, чтобы он стал свободен — по-настоящему свободен — и чтобы никогда больше не боялся, что его настигнет его прошлое.
Но если Грэхард был Дереку не просто хозяином, а близким человеком, то вся выгода интриги сходила на нет. Что толку освобождать человека от страха, если взамен ты вкладываешь в его сердце непроходящую мучительную боль?
Игра не стоила свеч.
А он не понял этого вовремя — потому что привык действовать за спиной людей, на благо которых были направлены его интриги. Он не поговорил, не спросил, не уточнил — ему хотелось преподнести финал интриги как неожиданный подарок, как драгоценный сюрприз!..
Райтэн отстранёно подумал, планирует ли друг обходить всю столицу и стучаться в каждый дом, чтобы найти агента методом тыка — и не разумнее ли, в таком случае, всё же попробовать через посольство?
— Всё, что я смог вспомнить, — меж тем, пожал плечами Дерек, — что один из анжельских должен был открыть булочную в столице.
Райтэн возвёл глаза к небу.
— Ты решил обойти все булочные теперь? — досадливо уточнил он.
Дерек тяжело вздохнул, вернулся к кровати, сел и посмотрел на Райтэна снизу вверх.
— Я уже нашёл, — признался он.
Он сказал это просто и сухо; но по усталому измученному взгляду его было понятно, какой глубины была его паника, что он на полном серьёзе много часов бродил по столице в поисках той самой булочной.
— Так, — принял к сведению Райтэн, наконец, уложив картину внутри своей головы. — И что?
Дерек дёрнул плечом.
— Передал предупреждение, — последовал ответ.
Райтэн нарисовал на лице недовольство и нетерпение:
— Это я понял! — вербализовал он это недовольство. — Драма-то в чём?
Дерек посмотрел на него как на идиота.
— Тэн, — наконец, мягко отметил он, — я сдал ньонской разведке заговор, организованный твоим отцом, и при этом засветился сам. Всё равно, что помахал Грэхарду рукой с криком: «Привет, я тут!», — с лёгкой истерикой в голосе расшифровал он.
Дерек не строил никаких иллюзий насчёт своего умения маскироваться. Если уж он-то сам сумел узнать агента, которого видел лишь однажды, то тот-то наверняка вспомнит его, и никакая накладная борода тут не поможет.
Райтэн сморгнул. Настал его черёд смотреть на друга как на идиота.
— И ты из-за этого, — холодно уточнил он, — тут всю эту драму развёл?
Лицо Дерека выглядело непривычно беззащитным без бороды — Райтэн уже и забыл, сколь дурацкое выражение оно приобретает в таких ситуациях.
— Чего сразу драму-то!.. — обиженно буркнул он, защищаясь.
— Мне кажется, — с королевским видом холодно отметил Райтэн, — пусть идиотская в своей кретинской категоричности фраза «Да какие мы теперь братья!» и не прозвучала, думал ты её весьма громогласно.
Дерек покраснел, потому что, естественно, именно таким словами он и думал свои ужасные мысли о том, что теперь-то их дружбе точно пришёл конец, потому что такой подставы Райтэн ему в жизни не простит.
Впрочем, судя по всему, он опять ошибся с оценкой, и у его брата в список непростительных поступков входили какие-то другие вещи, потому что он снова возвёл глаза вверх и показательно вздохнул.
— Меня окружают сплошные идиоты, — голосом, полным глубокого смирения перед судьбой, констатировал он.
Немного помолчал.
— Впрочем, — внёс поправку, — ради разнообразия главным кретином в этой драматической самодеятельности выступает мой отец.
Кивнув сам себе, он решительно развернулся и летящим шагом унёсся наружу.
В панике Дерек вскочил. Даже такому идиоту, каким он себя чувствовал сейчас, было очевидно, что Райтэн помчался выяснять отношения с отцом.
Ёмко охарактеризовав ситуацию непечатным словом, Дерек рванул догонять.
Глава двадцатая
20. Почему побег от проблемы — это не решение?
Догнать Райтэна Дереку удалось уже только у Рийаров. Единственным положительным моментом было то, что Райтэн, во всяком случае, вытащил отца из общей гостиной в отдельный кабинет; но на этом запасы его благоразумия закончились, потому что, когда Дерек до этого кабинета домчался, там уже гремел скандал.
— Ты совсем разметелил свои кретинские мозги в этих своих долбанных интригах?! — размахивая напряжёнными руками с судорожно искривлёнными пальцами, натурально орал Райтэн, перемежая более или менее приличные слова матерными.
Старший Тогнар настолько опешил от абсурдности ситуации, что просто молча попятился, отходя от разошедшегося сына на безопасное расстояние. Возможно, он полагал неразумным провоцировать очевидного безумца.
«Капец!» — пронеслось в голове у Дерека, лихорадочно соображающего, как не только остановить разогнавшийся ор, но и нивелировать его последствия.
Перепсиховавшего Райтэна несло с неудержимой силой. Это там и тогда признание Дерека не произвело на него должного эффекта на фоне уже придуманных им кошмаров; он в тот момент почувствовал облегчение от понимания, что никто не умер и не собирается, и немного упустил, в самом деле, суть проблемы. Пока же он нёсся к Рийарам, до него дошло, что Дерек, действительно, весьма неосмотрительно засветился, и ньонская разведка может теперь явиться по его душу в любой момент — не то чтобы Дерек как-то прятался и был настолько малозначительной и незаметной персоной, чтобы имелась какая-то принципиальная трудность с его поисками.
Райтэн всегда боялся за друга. Сперва это был не совсем осознанный страх: он начался в Аньтье, когда Райтэн заметил, что Дерек сам боится, что его найдут. Он просто разделил этот страх, не задумываясь о его причинах. Потом, позже, он стал бояться и от своего лица тоже — потому что ему казалось, что Грэхард слишком значимая персона, на фоне которой он теряется, и, если начистоту, в какой-то момент Райтэн боялся не столько того, что Дерека найдут, сколько того, что он сам захочет вернуться к Грэхарду. Ещё позже, осознав, что там, в Ньоне, Дереку было плохо, и что отношения его с Грэхардом не были такими, в каких ему было бы комфортно, Райтэн стал бояться, что Дерека принудят вернуться к этим отношениям, и это совершенно убьёт его морально. Теперь же страх его стал критически острым: он боялся, что Дерек потеряет всё, что ему дорого, и самого себя в том числе, и станет пленником при Грэхарде, где будет медленно и в тоске умирать, лишившись всего, что было важно для него.
Райтэн ещё не успел вполне обдумать этот страх и придумать, как не допустить такого варианта развития событий; эмоции бушевали в нём бешеным вихрем и требовали выхода наружу — и обрушились всей своей силой на отца.
Потому что с раннего детства Райтэн становился жертвой таких вот интриг, которые отец шутя проворачивал на каждом шагу. Чаще всего они, впрочем, были безобидными и даже не лишёнными юмора, но Райтэна безмерно, нечеловечески бесило, что он был совершенно бессилен против интриг такого рода — потому что каждый раз он чувствовал себя всего лишь очередным объектом очередной интриги.
Он позабыл об этой манере отца — слишком много лет провёл вне дома, а потом всё сгладилось чувством всепожирающей вины перед близкими, которых он попросту бросил. В последние десять лет они взаимодействовали, пожалуй, действительно на равных, без всяких «почти», и Райтэн совершенно забыл, как оно было там и тогда, в детстве и юности.
Теперь же всё это забытое, не прожитое, отложенное в долгий ящик обиды и недовольства, заваленное сверху неподъёмными мешками собственной вины, — вырвалось наружу, освобождённое бешеным страхом за Дерека.
Райтэн даже не кричал — он бил воздух руками и орал, выплёскивая свой страх наружу, и в этом оре было весьма проблематично разобрать что-то конструктивное.
— Ты правда, что ли, никогда никого не любил!! — доорался Райтэн до совсем уж немыслимых претензий. Напряжённые мышцы его шеи словно свело мучительной судорогой, от чего звук с трудом проталкивался сквозь сведённые голосовые связки и получался сдавленным. — Как, как тебе вообще могла прийти в голову мысль, что убийство близкого человека может быть решением проблемы!..
У Тогнара ничего не щёлкнуло в мозгу, потому что, естественно, в его картине мира «владыка Ньона» и «близкие люди» вообще никак не пересекались смыслами. Он бросил растерянный взгляд на Дерека — мол, мне кто-нибудь объяснит, что, вообще, происходит, и по какому поводу я получаю столь вопиющие — в прямом смысле слова — претензии?
Дерек всю эту сцену чувствовал себя в высшей степени неловко, но уйти было страшно — он никогда не видел Райтэна настолько потерявшим контроль над эмоциями, и, хотя совершенно не знал, как теперь привести его в чувство, не мог заставить себя оставить его в таком состоянии. Поэтому, хотя ему было бесконечно и мучительно стыдно выступать свидетелем творящегося бедлама, он всё же продолжал стоять в дверях, растерянно смаргивая и пытаясь подобрать хоть какие-то слова, которые могли бы вывести Райтэна из этого неконтролируемого бешенства.
— Тэн! — сделал он пару шагов к другу.
Тот раздражённо обернулся.
— А! И ты тут! — констатировал он, и этого мгновения отвлечения ему хватило, чтобы чуть снизить градус эмоциональности. Повернувшись обратно в отцу, он злым шёпотом продолжил: — Ты хоть понимаешь, чем это грозит Деру?! Ты, дурья башка, чуть не убил человека, которым он дорожит больше, чем собственной жизнью, и ему пришлось вытаскивать этого человека ценою всего, чем он дорожит! — язвительной горечи в его словах хватило бы на то, чтобы отравить небольшую армию.
Дерек удивлённо заморгал: Райтэн крайне чётко и ёмко выразил суть той боли, которую он теперь испытывал, и Дерек был поражён и тем, что Райтэн так быстро и глубоко его понял, и тем, что суть его терзаний выражается так просто. В его голове это раньше точно не было так просто — там и вообще стоял полный и тотальный кавардак — и теперь, несмотря на кошмарность ситуации, ему сделалось легче, потому что правильные слова были найдены и произнесены, и дали какую-никакую определённость и ясность.
Тогнар, наконец уловивший, в чём суть обстоятельства, от которого его сын настолько слетел с катушек, удивлённо поднял брови.
Он, во-первых, не ожидал, что их маленький заговор станет кому-то известен, во-вторых, полагал, что реакции Райтэна переходит все грани допустимого, и, в-третьих, наконец, был недоволен столь незрелой оценкой ситуации. Убийство Грэхарда, с его точки зрения, было наиболее рациональным и удачным разрешением ситуации; то, что Дерек такое решение не одобрил бы, было очевидно, поэтому вся комбинация рассчитывала полное устранение самого Дерека из операции. Тогнар брал всю грязную работу на себя, и был весьма доволен и собой, и своей комбинацией, и её предполагаемыми итогами.
То, что Дерек влез, куда не звали, разнюхал, что не следовало, да ещё и всё испортил, Тогнара изрядно выбесило — он и так-то был разгневан совершенно неподобающим поведением сына, а тут ещё и это!
— Вот и зачем вы в это влезли! — зло и раздражённо выговорил он Дереку, назначая именно его виновником всех бед.
Дерек ничего ответить не успел — впрочем, он и не знал, что на это ответить, — поскольку Райтэн явно не собирался успокаиваться:
— В самом деле! — зло и язвительно воскликнул он. — Конечно, он должен был, мать твою, растечься в благодарностях за то, что ты чуть не убил его друга!..
— Хозяина, — с милой гаденькой улыбочкой поправил Тогнар, уже тоже закусивший удила. — Его хозяина, Тэн.
Это гнусное, отвратительное слово заставило гнев Райтэна вспыхнуть с новой силой. Ему невыносима была мысль, что где-то существует система, которая позволяет считать Дерека — живого, чувствующего Дерека, — чьей-то вещью.
— Ты тупой?! — не в силах сдержаться, опять перешёл на оскорбления Райтэн, и тут же выразил свой протест против такой омерзительной системы: — Он никогда не был Деру хозяином!..
Тогнар поражённо замер. До этого он не рассматривал возможность наличия между Дереком и Грэхардом каких-то личных отношений. Ситуация казалась вполне однозначной: Дерек был рабом, он сбежал от своего хозяина в Анджелию, он прячется здесь, он боится, что его найдут.
Но реакции Райтэна и его слова ясно и несомненно свидетельствовали о том, что всё оказалось гораздо сложнее.
До Тогнара дошло, что Грэхард был Дереку не только хозяином, но и другом, близким человеком, смерть которого, и в самом деле, причинит слишком много боли, чтобы считать её удачным решением какой бы то ни было проблемы.
Открытие это словно вышибло из Тогнара воздух; он сгорбился, пытаясь сделать вдох.
— И откуда я мог это узнать? — защищаясь, выдавил из себя он.
Этот простой вопрос совершенно вывел Райтэна из себя.
— А спрашивать не пробовал, нет?! — выбесился он и снова понёсся: — Нет, конечно, куда нам! Мы же тут грёбаные мастера грёбаных гениальных планов, о дремучих подробностях которых никому знать не обязательно! Мы же, демоны в задницу, всегда были самыми умными, всегда всё знали лучше всех, всегда всё устраивали единственным грёбаным верным способом!
Райтэна несло и несло дальше — невысказанные юношеские обиды наконец вырвались наружу — и он совершенно не замечал состояния отца, не видел, что тот и не пытается оправдаться, защититься или, тем паче, нападать в ответ. Он в упор не видел того, что перед ним стоит совершенно потерянный, опрокинутый горем и болью старик, — перед его внутренним взором маячил деловой, уверенный в себе, насмешливый правитель Аньтье. Всегда слишком сильнее, всегда слишком умнее, всегда недосягаемый на своей высоте власти, опыта и мудрости. Райтэн яростно и горько высказывал этому — сильному, умному, властному, — то, что, конечно, не могло долететь до вершин его величия, но что ему, тем не менее, отчаянно нужно было хотя бы попытаться до этих вершин докричать. Он не видел, что отец его не просто побеждён; что он совершенно уничтожен и унижен его словами, что каждое из них не просто долетает — попадает в самое сердце и оставляет на нём глубокий болезненный след.
Под потоком этих обличений Тогнар сгибался всё ниже.
Комбинация с убийством Грэхарда и в самом деле казалась ему гениальной. Он расценивал её как истинный шедевр своего дипломатического таланта, как вершинный аккорд своей политической карьеры — яркий и дерзкий аккорд, достойный его славной фамилии и служащий прекрасным завершением интриг его жизни.
Всего одна допущенная небрежность, ставшая фатальной: он не счёл нужным разбираться в чувствах Дерека. В своих интригах он всегда ориентировался на конечный результат, полагая, что чувствами можно и пренебречь — поскольку игра стоит свеч.
Всю свою жизнь, раз за разом, он пренебрегал чувствами вовлечённых в его интриги людей и не видел в этом ничего криминального; итог интриги всегда того стоил.
Теперь впервые он осознал, в чём слабое место его метода.
Впервые он столкнулся с тем, что эти обычно игнорируемые им чувства могли оказаться столь сильны и важны, что никакой, даже самый блестящий финал интриги, — того не стоил.
Тогнар, конечно, преследовал свою выгоду в текущем деле, но всё же не это было его приоритетом. Он по-настоящему дорожил близкими людьми, и Дерека тоже относил к членам своей семьи, поэтому первым и главнейшим его побуждением было освободить Дерека. Основной смысл интриги, базовый и краеугольный смысл, состоял в том, чтобы над Дереком больше не висела тень его бывшего хозяина, чтобы он стал свободен — по-настоящему свободен — и чтобы никогда больше не боялся, что его настигнет его прошлое.
Но если Грэхард был Дереку не просто хозяином, а близким человеком, то вся выгода интриги сходила на нет. Что толку освобождать человека от страха, если взамен ты вкладываешь в его сердце непроходящую мучительную боль?
Игра не стоила свеч.
А он не понял этого вовремя — потому что привык действовать за спиной людей, на благо которых были направлены его интриги. Он не поговорил, не спросил, не уточнил — ему хотелось преподнести финал интриги как неожиданный подарок, как драгоценный сюрприз!..
