дяди с тетей, родились уже после того, как те перебрались из города в деревню, изрядно подправив планы родителей, считавших, что пеленки с подгузниками у них давно позади, Насте на тот момент уже пятнадцать исполнилось. Но несмотря на все волнения, сейчас сложно было представить жизнь без этой вертлявой неугомонной парочки. Неразлучные с рождения мальчишки теперь доставляли не только постоянные хлопоты, но и залихватски обращались с техникой, помогали со скотиной, неплохо справлялись с несложными хозяйственными работами, желая поскорее быть допущенными в круг мужиков, благоговея перед отцом и старшим братом.
Вот и сейчас Дима, как более активный, заводила в их тандеме, упросил Генку пустить его за руль уазика, а тот согласился. Паренек едва доставал ногами до педалей, ехал почти стоя, чтобы видеть дорогу, но был преисполнен гордости от оказанного доверия. Генка сидел расслабленно, почти не следил за братишкой за рулем, отвлекаясь на примостившегося у него в ногах завистливо ерзавшего малыша Никиту. Мы с девчонками устроились позади, Пашка сидел у меня на коленях, напряженно ловя взглядом каждое движение брата, а я, пользуясь моментом, вспоминала его совсем малышом и ерошила жесткие смоляные вихры. Он, к моему счастью, может, и считал себя уже слишком большим, чтобы его нянчили на руках как младенца, но был слишком покладистым, чтобы возмущаться.
Солнце пекло нещадно. В набитой машине, несмотря на открытые окна, стояла духота. Но выезжать на оживленные дороги было не нужно, и мы скоро доехали, счастливые, что юный шофер умудрился не завезти нас всех в кювет.
Делянок посреди леса оказалось три – плавно перетекавших одна в другую, соединенных заросшей лесной дорогой, каждая соток по десять, не больше. Когда-то, еще в советское время, здесь планировали пустить новую линию электропередач, лес вырубили, выкорчевали, а проекту так хода и не дали. Большинство вырубок заросло, природа быстро берет свое, засеивая свободные пространства сначала непроходимыми терниями дикого малинника, сквозь которые потом начинают пробиваться тонкие деревца, быстро разрастаясь и снова становясь полноценным лесом. Но эти маленькие пятачки остались, сужаясь с каждым годом, не возделываемые, но все же обхоженные хозяйственной рукой. Сено из лесу обычно сочное, мягкое, полное цветов и разнотравья, а не сплошь сухая колкая осока, забивавшая лишенные тени открытые луга.
Илья уже работал. Я еще издали увидела его мотоцикл, приставленный к сосне. Завидев нас, парень подошел поздороваться. Он был обнажен по пояс, мокрый от пота, с налипшими на груди и плечах травинками. Я невольно зарделась, вцепившись в ручку граблей, смутившись от желания провести кончиками пальцев по его взбугрившимся от напряжения мышцам, по влажной, липкой коже.
Парень уже успел перевернуть и растрясти сено на ближней делянке, мы всей гурьбой отправились к следующей. Сено, скошенное вчера автоматической, прилаживаемой к трактору косилкой, лежало ровными рядами, словно плотные ковровые дорожки, раскинутые поверх пружинистых и жестких стеблей травы, царапавших лодыжки. С наружной стороны на солнце, обдуваемое ветром, оно уже хорошо подсохло и благоухало, снизу же было все еще зеленое, тяжелое, напитанное соками.
Все вместе споро взялись за дело. Близнецы подначивали девчонок, так что даже моя белоручка Карина наполнилась здоровым азартом, желая доказать мелким, что она может справиться с такой работой не хуже них. Грабли в ее руках не скользили так гладко, как у той же сызмальства приученной Тани, но она не сдавалась, помогая себе ногами, поддевая и подталкивая тяжелые пласты, переворачивая, чтобы те поскорее просохли. Генка с Ильей работали не граблями, а вилами, лихо взбивая сохнущую траву словно пух, оставляя за собой линии вздыбленных волн. Никита перебегал от одного к другому, он попробовал было тоже помогать старшим, неуклюже орудуя самыми легкими пластиковыми граблями с тонкой ручкой, но быстро сдался, удовольствовавшись работой посыльного, перенося каннку с водой между нами. Каринка, озираясь, не заметил ли кто, схватила его грабли взамен своих – явно уже устала с непривычки.
Я тоже быстро почувствовала нагрузку – плечи и спину ломило от однотипных непрекращающихся движений, ладони горели. Я отвыкла за год, хоть такая работа и не была для меня в новинку. Подозвав Никиту, напилась остатками еще прохладной колодезной воды, каплями осевшей на жестяном боку. Тетка добавила в нее прошлогоднее брусничное варенье, обвязала горловину ситцевым платком, чтобы уберечь от мух и пыли.
— Спасибо, Никит, — протянула я пустую канночку мальчику, оставив платок себе. — Отнесешь в машину или тебе помочь?
— Сам! – обиделся паренек моим недоверием.
Я вытерла вспотевшее лицо платком и повязала его на голову, закрутив волосы на затылке. Стало чуть легче. Ветерок приятно холодил открытую теперь шею, светлая ткань отражала солнечный жар, а не притягивала, как моя темная грива. Я продолжила работать, стараясь не смотреть вдаль на будто нескончаемую вереницу сена, а сосредоточилась только на том, что под ногами – широкий замах граблями, подхватить за край, резко дернуть, отступить, перевернуть, энергично встряхнуть. Повторить. Постепенно нашла свой ритм, стала получать удовольствие от незамысловатого действа. Я испытывала радость, наслаждаясь погодой, тишиной и гомоном окружающего нас леса, приятной болью в мышцах, явственно ощущая токи силы и жизни, проходящие сквозь меня. Засмеялась. Я и не знала, что мне этого так не хватало.
В последние годы нам редко приходилось убирать сено руками, только если капризный дядин трактор в очередной раз приказывал долго жить. Я еще помнила те времена в раннем детстве, когда дед был жив, взрослые нас загоняли спать, чтоб не мешались, а сами по вечерней зорьке шли гурьбой на луг за домом – и женщины и мужчины ладно, залихватски махая косами. Дед, к тому времени уже ослабевший от болезни, точил бруском длинные лезвия, улыбаясь из-под мохнатых бровей и делая вид, что не видит прятавшихся за сараем младших внуков, попыхивал никогда не выпускаемой изо рта сигареткой.
Сейчас же дядя не только скашивал, но и рыхлил, переворачивал сено с помощью специальной ворошилки к трактору, а если погода позволяла и сено просыхало насквозь, то и скатывал сразу в тюки. Сегодня мы были лишены такой роскоши, по прогнозу надвигался циклон, неся ветра и грозы, так что сено до вечера нужно сложить в стога, оставить на несколько недель, пока не досохнет, прежде чем перевозить в сарай, чтобы не сгорело.
Так, предаваясь воспоминаниям и утопая в моменте, я и не заметила, как закончили со второй делянкой, да и третья уже была на исходе. Подуставшие ребята взбодрились, утихшие было разговоры и перекрикивания возобновились в предвкушении перерыва и обеда из широких ломтей ржаного хлеба с щедрыми кусками мяса. Внезапно нашу идиллическую тишину разорвал громкий визг. Я испуганно дернулась. Кто же еще мог так орать? Родная сестрица, конечно.
Бросилась к ней, уже ожидая увидеть раздробленную о незамеченный камень ногу или свернувшуюся под сеном змею, никак не меньше.
— Мыши, мыши! – обрела наконец голос Каринка.
Я перевела дух, отринув страхи, подбежав к сестре, дернула за руку, чтобы оттащить от мышиного гнезда, в которое она ненароком наступила. Не знаю, что ее испугало больше – сам факт присутствия мышей на поле, или то, что она, возможно, убила несколько маленьких, пищащих в клубке розовато-серых комочков, услышав характерный мокрый хруст.
Дальнейшее я предусмотреть не смогла. Подбежавший Генка, быстро разобравшись в ситуации, со всего размаху вонзил вилы в живую, копошащуюся в гнезде массу. Только и успела что обнять Каринку и вжать в себя, чтобы не видела. Присоединившиеся к брату близнецы со всей мочи колотили разбегавшихся мышат граблями.
— Вот тебе, вот тебе, — с охотничьим азартом добивали они своих жертв, — не будешь теперь зимой наш хлеб воровать.
— Зачем? Зачем так? — рыдала у меня на груди Каринка. — Они ведь вам ничего не сделали!
Димка изумленно посмотрел на вздрагивающую от слез девочку.
— Это мыши. Вредители, — просто ответил он, не понимая, из-за чего весь сыр-бор.
Каринка захлебнулась рыданиями. Я сама, хоть и старше, едва сдерживала слезы. Мне никогда не принять этой обыденной жестокости. Да, я умом понимала, что мыши – реальная угроза фермерскому хозяйству, но подобное все равно переносила с трудом.
Помню, Генка с Настей подняли меня на смех, когда я примерно в Каринкином излишне-чувствительном возрасте пыталась доказать, что есть более гуманные способы убийства.
— Вот еще, деньги на это тратить, — отрезвили меня тогда слова брата.
Карина, слишком взбудораженная, убежала к машине. Безразлично взиравшая на все это Таня хотела было пойти за ней, но я остановила, пусть сестра успокоится.
— Ты в порядке, Полин? — спросил подошедший Илья, несмело касаясь моего плеча и заглядывая в побледневшее лицо.
Я, озабоченная благополучием младшей сестренки, не успела осознать, насколько меня саму шокировало это зрелище. При виде окровавленных трупиков в разворошенной яме меня затошнило, губы задрожали.
Кивнула.
— Я сейчас все уберу, — поспешил встать передо мной Илья, заслоняя обзор и поразительно верно считав причину моего ошеломленного вида. Снял кепку с головы и, помогая себе вилами, быстро собрал туда изуродованные ошметки, отнес к опушке леса и там выбросил, отряхнув кепку и закрепив ее на поясе.
— Полька, хватит из себя Царевну-Несмеяну строить, было бы из-за чего! — поддел Генка.
— Отстань! – зло огрызнулась я.
Я уже давно поняла, как несхожи наши взгляды на некоторые вещи, давно дала себе зарок не пытаться его переубедить, но и принять так просто тоже не могла. Забыла, что в деревенской жизни для меня есть не только трудности, которые так приятно преодолевать, но и целый пласт повседневного примитивного безразличия, от которого я всеми силами старалась отгораживаться. Начиная вот с таких ничего незначащих лесных мышек, собак, сидящих всю жизнь на цепи, домашнего скота и птицы, бесконечно используемых и затем убиваемых ради мяса. В такие моменты все внутри переворачивалось, в сердце разгоралась революция, хотелось присоединиться к «зеленым», чтобы бороться за права животных. Но затем взращенная поколениями крестьян моя глубинная суть брала вверх, и я успокаивалась, принимая, что я тоже всеядна, а значит, одинаково виновата и невинна в подобном укладе жизни, как любой другой. Такова жизнь.
— Все хорошо, — постаралась встряхнуться я, не желая пугать детей, — давайте уже заканчивать и пообедаем!
Смысл предаваться напрасным терзаниям? Моя реакция всего лишь подтвердила то, что я всегда знала – мне здесь не место!
Все же не зря говорят, что работа красит человека. Через несколько часов, подгребая негнущимися руками остатки сена к последней треугольной стожарине, на которую парни проворно нанизывали тяжелые охапки, оставив проход под низом для продува, я уже окончательно отошла и почти забыла про дневное происшествие. Тем более что Каринка, подувшись с полчаса, тоже решила, что обижаться себе дороже – сидеть в одиночестве без планшета не было в топе ее любимых времяпрепровождений.
Солнце уже закатывалось за Синий Хребет на западе, когда мы наконец закончили. Ребятня последние пару часов стала отлынивать, убегая то попить, то пописать каждые пять минут, так что на дальней делянке были мы втроем. Прислонив грабли к аккуратному стогу, я и сама облокотилась на душистую подушку, устало откинув голову и опустив руки болтаться плетьми. Ой, завтра мне эти трудовые подвиги аукнутся. Стянула мокрую от пота и грязную от сенной пыли косынку, вытащила заколки, позволяя ветру играть с волосами. Сумерки еще не пришли, но комарье, днем отпугиваемое солнечным светом, повылетало из укрытий, устремившись ко мне. Я так замучилась, что даже отмахиваться ленилась.
— Хорошо поработали, — крякнул Генка, ловко кидая вилы острием в землю и сам следом спрыгивая с макушки стожарины. — Эх, сейчас бы пивка и в баню.
Я фыркнула.
— Пива нет, но прудка тебе в помощь, — кивнула я на заболоченное лесное озерцо, зеленевшее неподалеку тиной и ряской, видно, тоже когда-то образовалось на месте вырубки, а со временем заросло, измельчало.
— Да ну, в сажалке пулюгавиться. Меня там пиявки заживо съедят. Нам же не семь лет. Поехали на нормальное озеро тогда.
— Не, на Ханку я не доеду, — засмеялась я, вспомнив о том, что считала «настоящим» озером, — по дороге умру. Да и потом, на Ханку меня Илья обещал свезти, — кинула я дразнящий взгляд на парня, все еще деловито подгребающего к стогу остатки сена и молчаливо вслушивающегося в нашу перепалку.
Я думала, Илья опешит от моей провокации, но он лишь посмотрел в упор и по-доброму улыбнулся.
— Да хоть завтра, Полин. Ген, я сестру у тебя заберу? – подмигнул он другу.
А вот тут смутилась я. Прозвучало так, будто стоит мне слово сказать, и он унесет меня быстрее ветра вслед за убегающим солнцем, тем более согласием родственников он уже заручился.
— Не, я пас, — торопливо пошла я на попятную, ругая себя за глупую шутку, обернувшуюся против меня. — Нам сегодня и речки хватит. И ребят отмоем, а то тетя Наташа их за стол не пустит, — с трудом отлипнув от гостеприимного ложа и собрав грабли, я пошла к машине.
Идея была встречена на ура. За руль в этот раз попросился Пашка, но Генка отказал, что темнеет уже, пообещав пустить того в следующий раз.
— Садись ко мне, Полин, прокачу с ветерком, — предложил Илья, беря меня за руку, — чего вам всем в машине толкаться?
— А ты разве не домой? — неловко встрепенулась я от его близости.
— Вас провожу, потом домой. Мне еще с дядей Стасом поговорить надо, — объяснил он.
Генка, видимо, решив, что я все же еду с Ильей, уже завелся и тронулся, лишив меня возможности еще посомневаться. Не бежать же следом за машиной теперь?
— Если тебе неприятно со мной ехать, я его догоню, — поняв мои метания, предложил Илья.
Я гордо вскинула голову
— Нет, конечно! Поехали!
Несмотря на браваду, сесть позади, прислоняясь грудью к его спине, мне показалось слишком интимным. Понадеявшись, что по лесным дорогам все равно быстро не поедешь, и серьезная опора мне вряд ли будет нужна, я села на самый краешек сиденья, ухватившись руками за поручень за спиной Ильи, но испуганно вскрикнула на первой же колдобине, подскочив и инстинктивно ухватившись руками за пояс парня, чтобы не свалиться. Илья мои акробатические потуги никак не прокомментировал. Я же, ошалев от страха и вмиг нахлынувшей истомы, только и могла, что прижиматься к его разгоряченной спине, укрытой лишь тонкой ситцевой рубашкой, слушать буханье его сердца под щекой, вдыхать солено-пыльный запах, млея от его близости.
Домчались в мгновение ока. И как раз вовремя. Словно по мановению волшебной палочки, из-за Восточного стали наползать грозовые тучи. Ребята расстроились, что накрылось купание и придется руки-ноги в тазу полоскать (а дело это хитрое, пацанам плохо поддающееся, не зря мать постоянно ругается, что простыни потом не отстирать от их грязных лап), но Генка пообещал, что мы успеем, если ребятня за две минуты переоденется в плавки-купальники.
Вот и сейчас Дима, как более активный, заводила в их тандеме, упросил Генку пустить его за руль уазика, а тот согласился. Паренек едва доставал ногами до педалей, ехал почти стоя, чтобы видеть дорогу, но был преисполнен гордости от оказанного доверия. Генка сидел расслабленно, почти не следил за братишкой за рулем, отвлекаясь на примостившегося у него в ногах завистливо ерзавшего малыша Никиту. Мы с девчонками устроились позади, Пашка сидел у меня на коленях, напряженно ловя взглядом каждое движение брата, а я, пользуясь моментом, вспоминала его совсем малышом и ерошила жесткие смоляные вихры. Он, к моему счастью, может, и считал себя уже слишком большим, чтобы его нянчили на руках как младенца, но был слишком покладистым, чтобы возмущаться.
Солнце пекло нещадно. В набитой машине, несмотря на открытые окна, стояла духота. Но выезжать на оживленные дороги было не нужно, и мы скоро доехали, счастливые, что юный шофер умудрился не завезти нас всех в кювет.
Делянок посреди леса оказалось три – плавно перетекавших одна в другую, соединенных заросшей лесной дорогой, каждая соток по десять, не больше. Когда-то, еще в советское время, здесь планировали пустить новую линию электропередач, лес вырубили, выкорчевали, а проекту так хода и не дали. Большинство вырубок заросло, природа быстро берет свое, засеивая свободные пространства сначала непроходимыми терниями дикого малинника, сквозь которые потом начинают пробиваться тонкие деревца, быстро разрастаясь и снова становясь полноценным лесом. Но эти маленькие пятачки остались, сужаясь с каждым годом, не возделываемые, но все же обхоженные хозяйственной рукой. Сено из лесу обычно сочное, мягкое, полное цветов и разнотравья, а не сплошь сухая колкая осока, забивавшая лишенные тени открытые луга.
Илья уже работал. Я еще издали увидела его мотоцикл, приставленный к сосне. Завидев нас, парень подошел поздороваться. Он был обнажен по пояс, мокрый от пота, с налипшими на груди и плечах травинками. Я невольно зарделась, вцепившись в ручку граблей, смутившись от желания провести кончиками пальцев по его взбугрившимся от напряжения мышцам, по влажной, липкой коже.
Парень уже успел перевернуть и растрясти сено на ближней делянке, мы всей гурьбой отправились к следующей. Сено, скошенное вчера автоматической, прилаживаемой к трактору косилкой, лежало ровными рядами, словно плотные ковровые дорожки, раскинутые поверх пружинистых и жестких стеблей травы, царапавших лодыжки. С наружной стороны на солнце, обдуваемое ветром, оно уже хорошо подсохло и благоухало, снизу же было все еще зеленое, тяжелое, напитанное соками.
Все вместе споро взялись за дело. Близнецы подначивали девчонок, так что даже моя белоручка Карина наполнилась здоровым азартом, желая доказать мелким, что она может справиться с такой работой не хуже них. Грабли в ее руках не скользили так гладко, как у той же сызмальства приученной Тани, но она не сдавалась, помогая себе ногами, поддевая и подталкивая тяжелые пласты, переворачивая, чтобы те поскорее просохли. Генка с Ильей работали не граблями, а вилами, лихо взбивая сохнущую траву словно пух, оставляя за собой линии вздыбленных волн. Никита перебегал от одного к другому, он попробовал было тоже помогать старшим, неуклюже орудуя самыми легкими пластиковыми граблями с тонкой ручкой, но быстро сдался, удовольствовавшись работой посыльного, перенося каннку с водой между нами. Каринка, озираясь, не заметил ли кто, схватила его грабли взамен своих – явно уже устала с непривычки.
Я тоже быстро почувствовала нагрузку – плечи и спину ломило от однотипных непрекращающихся движений, ладони горели. Я отвыкла за год, хоть такая работа и не была для меня в новинку. Подозвав Никиту, напилась остатками еще прохладной колодезной воды, каплями осевшей на жестяном боку. Тетка добавила в нее прошлогоднее брусничное варенье, обвязала горловину ситцевым платком, чтобы уберечь от мух и пыли.
— Спасибо, Никит, — протянула я пустую канночку мальчику, оставив платок себе. — Отнесешь в машину или тебе помочь?
— Сам! – обиделся паренек моим недоверием.
Я вытерла вспотевшее лицо платком и повязала его на голову, закрутив волосы на затылке. Стало чуть легче. Ветерок приятно холодил открытую теперь шею, светлая ткань отражала солнечный жар, а не притягивала, как моя темная грива. Я продолжила работать, стараясь не смотреть вдаль на будто нескончаемую вереницу сена, а сосредоточилась только на том, что под ногами – широкий замах граблями, подхватить за край, резко дернуть, отступить, перевернуть, энергично встряхнуть. Повторить. Постепенно нашла свой ритм, стала получать удовольствие от незамысловатого действа. Я испытывала радость, наслаждаясь погодой, тишиной и гомоном окружающего нас леса, приятной болью в мышцах, явственно ощущая токи силы и жизни, проходящие сквозь меня. Засмеялась. Я и не знала, что мне этого так не хватало.
В последние годы нам редко приходилось убирать сено руками, только если капризный дядин трактор в очередной раз приказывал долго жить. Я еще помнила те времена в раннем детстве, когда дед был жив, взрослые нас загоняли спать, чтоб не мешались, а сами по вечерней зорьке шли гурьбой на луг за домом – и женщины и мужчины ладно, залихватски махая косами. Дед, к тому времени уже ослабевший от болезни, точил бруском длинные лезвия, улыбаясь из-под мохнатых бровей и делая вид, что не видит прятавшихся за сараем младших внуков, попыхивал никогда не выпускаемой изо рта сигареткой.
Сейчас же дядя не только скашивал, но и рыхлил, переворачивал сено с помощью специальной ворошилки к трактору, а если погода позволяла и сено просыхало насквозь, то и скатывал сразу в тюки. Сегодня мы были лишены такой роскоши, по прогнозу надвигался циклон, неся ветра и грозы, так что сено до вечера нужно сложить в стога, оставить на несколько недель, пока не досохнет, прежде чем перевозить в сарай, чтобы не сгорело.
Так, предаваясь воспоминаниям и утопая в моменте, я и не заметила, как закончили со второй делянкой, да и третья уже была на исходе. Подуставшие ребята взбодрились, утихшие было разговоры и перекрикивания возобновились в предвкушении перерыва и обеда из широких ломтей ржаного хлеба с щедрыми кусками мяса. Внезапно нашу идиллическую тишину разорвал громкий визг. Я испуганно дернулась. Кто же еще мог так орать? Родная сестрица, конечно.
Бросилась к ней, уже ожидая увидеть раздробленную о незамеченный камень ногу или свернувшуюся под сеном змею, никак не меньше.
— Мыши, мыши! – обрела наконец голос Каринка.
Я перевела дух, отринув страхи, подбежав к сестре, дернула за руку, чтобы оттащить от мышиного гнезда, в которое она ненароком наступила. Не знаю, что ее испугало больше – сам факт присутствия мышей на поле, или то, что она, возможно, убила несколько маленьких, пищащих в клубке розовато-серых комочков, услышав характерный мокрый хруст.
Дальнейшее я предусмотреть не смогла. Подбежавший Генка, быстро разобравшись в ситуации, со всего размаху вонзил вилы в живую, копошащуюся в гнезде массу. Только и успела что обнять Каринку и вжать в себя, чтобы не видела. Присоединившиеся к брату близнецы со всей мочи колотили разбегавшихся мышат граблями.
— Вот тебе, вот тебе, — с охотничьим азартом добивали они своих жертв, — не будешь теперь зимой наш хлеб воровать.
— Зачем? Зачем так? — рыдала у меня на груди Каринка. — Они ведь вам ничего не сделали!
Димка изумленно посмотрел на вздрагивающую от слез девочку.
— Это мыши. Вредители, — просто ответил он, не понимая, из-за чего весь сыр-бор.
Каринка захлебнулась рыданиями. Я сама, хоть и старше, едва сдерживала слезы. Мне никогда не принять этой обыденной жестокости. Да, я умом понимала, что мыши – реальная угроза фермерскому хозяйству, но подобное все равно переносила с трудом.
Помню, Генка с Настей подняли меня на смех, когда я примерно в Каринкином излишне-чувствительном возрасте пыталась доказать, что есть более гуманные способы убийства.
— Вот еще, деньги на это тратить, — отрезвили меня тогда слова брата.
Карина, слишком взбудораженная, убежала к машине. Безразлично взиравшая на все это Таня хотела было пойти за ней, но я остановила, пусть сестра успокоится.
— Ты в порядке, Полин? — спросил подошедший Илья, несмело касаясь моего плеча и заглядывая в побледневшее лицо.
Я, озабоченная благополучием младшей сестренки, не успела осознать, насколько меня саму шокировало это зрелище. При виде окровавленных трупиков в разворошенной яме меня затошнило, губы задрожали.
Кивнула.
— Я сейчас все уберу, — поспешил встать передо мной Илья, заслоняя обзор и поразительно верно считав причину моего ошеломленного вида. Снял кепку с головы и, помогая себе вилами, быстро собрал туда изуродованные ошметки, отнес к опушке леса и там выбросил, отряхнув кепку и закрепив ее на поясе.
— Полька, хватит из себя Царевну-Несмеяну строить, было бы из-за чего! — поддел Генка.
— Отстань! – зло огрызнулась я.
Я уже давно поняла, как несхожи наши взгляды на некоторые вещи, давно дала себе зарок не пытаться его переубедить, но и принять так просто тоже не могла. Забыла, что в деревенской жизни для меня есть не только трудности, которые так приятно преодолевать, но и целый пласт повседневного примитивного безразличия, от которого я всеми силами старалась отгораживаться. Начиная вот с таких ничего незначащих лесных мышек, собак, сидящих всю жизнь на цепи, домашнего скота и птицы, бесконечно используемых и затем убиваемых ради мяса. В такие моменты все внутри переворачивалось, в сердце разгоралась революция, хотелось присоединиться к «зеленым», чтобы бороться за права животных. Но затем взращенная поколениями крестьян моя глубинная суть брала вверх, и я успокаивалась, принимая, что я тоже всеядна, а значит, одинаково виновата и невинна в подобном укладе жизни, как любой другой. Такова жизнь.
— Все хорошо, — постаралась встряхнуться я, не желая пугать детей, — давайте уже заканчивать и пообедаем!
Смысл предаваться напрасным терзаниям? Моя реакция всего лишь подтвердила то, что я всегда знала – мне здесь не место!
***
Все же не зря говорят, что работа красит человека. Через несколько часов, подгребая негнущимися руками остатки сена к последней треугольной стожарине, на которую парни проворно нанизывали тяжелые охапки, оставив проход под низом для продува, я уже окончательно отошла и почти забыла про дневное происшествие. Тем более что Каринка, подувшись с полчаса, тоже решила, что обижаться себе дороже – сидеть в одиночестве без планшета не было в топе ее любимых времяпрепровождений.
Солнце уже закатывалось за Синий Хребет на западе, когда мы наконец закончили. Ребятня последние пару часов стала отлынивать, убегая то попить, то пописать каждые пять минут, так что на дальней делянке были мы втроем. Прислонив грабли к аккуратному стогу, я и сама облокотилась на душистую подушку, устало откинув голову и опустив руки болтаться плетьми. Ой, завтра мне эти трудовые подвиги аукнутся. Стянула мокрую от пота и грязную от сенной пыли косынку, вытащила заколки, позволяя ветру играть с волосами. Сумерки еще не пришли, но комарье, днем отпугиваемое солнечным светом, повылетало из укрытий, устремившись ко мне. Я так замучилась, что даже отмахиваться ленилась.
— Хорошо поработали, — крякнул Генка, ловко кидая вилы острием в землю и сам следом спрыгивая с макушки стожарины. — Эх, сейчас бы пивка и в баню.
Я фыркнула.
— Пива нет, но прудка тебе в помощь, — кивнула я на заболоченное лесное озерцо, зеленевшее неподалеку тиной и ряской, видно, тоже когда-то образовалось на месте вырубки, а со временем заросло, измельчало.
— Да ну, в сажалке пулюгавиться. Меня там пиявки заживо съедят. Нам же не семь лет. Поехали на нормальное озеро тогда.
— Не, на Ханку я не доеду, — засмеялась я, вспомнив о том, что считала «настоящим» озером, — по дороге умру. Да и потом, на Ханку меня Илья обещал свезти, — кинула я дразнящий взгляд на парня, все еще деловито подгребающего к стогу остатки сена и молчаливо вслушивающегося в нашу перепалку.
Я думала, Илья опешит от моей провокации, но он лишь посмотрел в упор и по-доброму улыбнулся.
— Да хоть завтра, Полин. Ген, я сестру у тебя заберу? – подмигнул он другу.
А вот тут смутилась я. Прозвучало так, будто стоит мне слово сказать, и он унесет меня быстрее ветра вслед за убегающим солнцем, тем более согласием родственников он уже заручился.
— Не, я пас, — торопливо пошла я на попятную, ругая себя за глупую шутку, обернувшуюся против меня. — Нам сегодня и речки хватит. И ребят отмоем, а то тетя Наташа их за стол не пустит, — с трудом отлипнув от гостеприимного ложа и собрав грабли, я пошла к машине.
Идея была встречена на ура. За руль в этот раз попросился Пашка, но Генка отказал, что темнеет уже, пообещав пустить того в следующий раз.
— Садись ко мне, Полин, прокачу с ветерком, — предложил Илья, беря меня за руку, — чего вам всем в машине толкаться?
— А ты разве не домой? — неловко встрепенулась я от его близости.
— Вас провожу, потом домой. Мне еще с дядей Стасом поговорить надо, — объяснил он.
Генка, видимо, решив, что я все же еду с Ильей, уже завелся и тронулся, лишив меня возможности еще посомневаться. Не бежать же следом за машиной теперь?
— Если тебе неприятно со мной ехать, я его догоню, — поняв мои метания, предложил Илья.
Я гордо вскинула голову
— Нет, конечно! Поехали!
Несмотря на браваду, сесть позади, прислоняясь грудью к его спине, мне показалось слишком интимным. Понадеявшись, что по лесным дорогам все равно быстро не поедешь, и серьезная опора мне вряд ли будет нужна, я села на самый краешек сиденья, ухватившись руками за поручень за спиной Ильи, но испуганно вскрикнула на первой же колдобине, подскочив и инстинктивно ухватившись руками за пояс парня, чтобы не свалиться. Илья мои акробатические потуги никак не прокомментировал. Я же, ошалев от страха и вмиг нахлынувшей истомы, только и могла, что прижиматься к его разгоряченной спине, укрытой лишь тонкой ситцевой рубашкой, слушать буханье его сердца под щекой, вдыхать солено-пыльный запах, млея от его близости.
Домчались в мгновение ока. И как раз вовремя. Словно по мановению волшебной палочки, из-за Восточного стали наползать грозовые тучи. Ребята расстроились, что накрылось купание и придется руки-ноги в тазу полоскать (а дело это хитрое, пацанам плохо поддающееся, не зря мать постоянно ругается, что простыни потом не отстирать от их грязных лап), но Генка пообещал, что мы успеем, если ребятня за две минуты переоденется в плавки-купальники.
