— А Полинка с Ильей в любовь играли, — выдала в первый же вечер при всех за столом мелкая язва.
Я надела маску снисходительного непонимания в ответ на быстрый отцовский встревоженный взгляд – мол, ни сном, ни духом не ведаю, что эта фантазерка себе напридумывала.
Маму таким было провести сложнее.
— И кто такой этот Илья? — спросила она невинно, словно ни к кому не обращаясь. — Тот мальчик, которому ты город показывала, Полин?
— Ну да, Генкин друг, — постаралась как можно более небрежно ответить я, делая ударение на последнем слове.
— Хороший парень, — встрял будто не чувствующий подоплеки происходящего дядя Стас, — не чета нашему балбесу. Хозяйственный, рукастый, — продолжал нахваливать он. Они с отцом уже оприходовали половину бутылки, так что остановиться ему было сложно. — Ген, Илюха-то завтра приедет с зерносушилкой подсобить? — обратился он к сыну.
— А я почем знаю? — хитро прищурился на меня братец, явно что-то замыслив. — Тут он некоторым поболе, чем мне, докладывается.
Убью гада! Вот возьму и придушу во сне!
— Обещался, говорил, подъедет, — быстро вступилась тетя Наташа, явно чувствуя что-то неладное. Ей и в голову не могло прийти, что из ухаживаний Ильи за мной тайны Мадридского двора придется устраивать, но в отличие от мужа, она легко уловила беспокойство, вдруг повисшее в воздухе. — Все поели? Кариночка, неси пирог тогда, похвастайся маме с папой, какой вкусный ты испекла, — обратилась она к племяннице, легко найдя и устранив виновницу раздора.
Я выдохнула, понимая, что это еще только прелюдия к Мармезонскому балету, опьяневший и уже плохо соображающий отец, может, и спустил бы все на тормозах, но мама вряд ли...
Как я и ожидала, разговор продолжился вечером на кухне, в тесной женской компании.
— Да не было ничего, мам! — пошла я сразу в атаку, даже не дождавшись вопроса. — Подумаешь, целовались! Что ж я теперь, на каждого, с кем целуюсь, хомут прилаживать буду?
— Полин, не кричи, — попросила мать. — Ты – взрослая, нет необходимости передо мной отчитываться.
— Угу, — мрачно выдохнула я. А ходить и бросать на меня вопросительные взгляды исподтишка – есть необходимость?
— Наташ, напомни мне, этот Илья, чей он сын? — обратилась мать будто бы к сестре.
Та только в расстройстве всплеснула руками.
— Катя! Полина! Хватит уже! Ну, гуляет она с парнем, божечки ты мой, и правда хороший парень ведь, что в этом дурного-то?
— Может, и ничего, если ничего дурного, — согласилась мать. — Только чего тогда тихорится, как партизан? Коли ничего, так чего скрывать? Сколько ко мне приходит таких молоденьких дурочек, шифруются до последнего, а потом и на аборт идти поздно, — выдала она причину своего затаенного страха.
Блин, да что ж все кругом только об этом и думают-то! Ну не прошлый век – средства контрацепции в каждом магазине пачками греби, на любой вкус и цвет!
— Кать, да ты что! — Тетка быстрее меня опомнилась. — Да они ж все время перед глазами!
— Ага, тебе или мне это помогло? А Настя твоя на каком месяце замуж выходила? — горячечно пошла в наступление мать. — Я для своей дочери такого не хочу!
Тетя Наташ побледнела от оскорбления, камень явно пришелся в ее огород.
— Эй, вы вообще-то обо мне говорите, нет? — взвилась я, пожалев, что Настя все еще в больнице, и поддержки мне ждать неоткуда. — Мам, смею тебя заверить, выскакивать замуж по залету в мои планы не входит! — гордо вздернув нос, отпечатала я.
Мама, все еще непривычно расстроенная, с красными глазами, подошла и обняла сестру:
— Прости, — тихо шепнула той, потом обратилась ко мне. — Полина, ты не маленькая. Я знаю, ты всегда была разумной девочкой, но и не таким голову сносит.
— Мама, предохраняться я умею, — упрямо, сквозь зубы процедила я, отказываясь принимать протянутый белый флаг. Сейчас я была зла на нее как никогда, забылись тоска и нежность, сейчас я ощущала ее врагом, стоящим на пути моей свободы.
— Хорошо, — вздохнула она, — прости, Полюшка. Не стоило мне заводить этот разговор. Это твоя жизнь, тебе ее и жить.
Я кивнула, надеясь, что этот, так выбесивший меня инцидент, наконец, исчерпан, и можно вернуться на менее топкую территорию. Но мать, видимо, решилась все же меня добить.
— Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор, дочка, не лишись его.
В ту ночь я долго ворочалась на печке, куда нас пересилили с Каринкой после приезда родителей, не могла уснуть. С одной стороны, по-человечески понимала причину материнского волнения, даже в какой-то мере сочувствовала, с другой – злилась на нее. И за себя, и за папу, считая, что этими нравоучениями она показала свое настоящее отношение, предала нас, якобы мы виноваты, что ей жизнь испортили.
Я клялась себе, что уж я-то никогда не дам почувствовать своему ребенку, что он был нежеланен, буду смело смотреть вперед, приму все, что жизнь мне приготовила, в своем праведном гневе не замечая, что мать-то счастливо живет с последствиями своих решений и ошибок, а вот меня клонит, как камыш на ветру, из одной крайности в другую.
К счастью, возобновления неприятной темы ни следующим утром, ни после не последовало. Женщины предпочли затолкать обиду подальше, а мужчины и не поняли, что в какой-то миг над домом пронеслась гроза.
Все могло продолжаться как раньше. Но почему-то все поменялось.
Илья, почти каждый день проводящий в компании наших мужчин, став постоянным наперсником не только Генке, но и дяде Стасу, и даже моему отцу, совсем перестал обращать на меня внимание. Мы и прежде редко могли улучить шанс, чтобы поговорить, но я постоянно чувствовала на себе его горящий взгляд, ловила ласковые улыбки, незаметные, мимоходом оброненные знаки заботы и привязанности. Сейчас всего этого не стало, и я осознала, как зависима была от его немого обожания.
Первые дни я думала, он просто стесняется моих родителей, тем более я ясно дала понять, что они вряд ли будут от него в восторге. Но он легко, не прибегая ни к притворству, ни к бахвальству, просто будучи собой, заручился их симпатией, чаще теперь одаривая признательными улыбками мою маму, чем меня.
Когда до меня дошло, что это не случайность, меня затопило гневом и обидой. Как? Не он ли, и недели не прошло, признавался мне в любви, отчаянно, как умирающий, ища признаки взаимности во мне? И вдруг так все отринул? Почему?
Я снова и снова перебирала в памяти наши последние мгновения вместе и не могла понять, что же тогда произошло? Что изменило его? Должна признаться, что мне понадобилось много времени, чтобы понять, что я сильно обидела его. Не день и не два. К сожалению, чтобы осознать причину, мне понадобилось гораздо больше дней. Дней, которых у нас не было.
Тогда же я молча страдала, не понимая, что происходит. Я лишь понимала, что через несколько дней я уеду, и это странное, так меня гнетущее нечто, повиснет между нами навсегда. Я не могла даже себе точно признаться, влюблена ли я в Илью, знала лишь, что он мне стал очень дорог, и просто не могла оставить все, как есть. Мне нужна была точка, завершение, какое угодно, но чтобы оно было.
Однажды вечером мужчины в очередной раз засиделись до темноты в сарае, споря о причинах харканья старого комбайна. Дети уже давно улеглись спать, мы с матерью и теткой заканчивали разделывать на кухне мясо притащенного еще до рассвета дядей Стасом самца косули. Работа эта тяжелая, нужно рассортировать мясо и требуху, что-то сразу поставить вариться, из костей – холодец, из жирного – тушенку, промыть кишечник и намолоть мясо для колбас, куски получше разложить по мешкам и забить два морозильных ларя, чтобы потом раздать родственникам. Намаявшись, уставшие, быстро пошли в баню. О том, чтобы париться, и речи не было – поскорее сполоснуться, смыть с себя запахи внутренностей и крови, будто въевшихся в кожу, и спать-спать, а завтра снова в бой! Всего два дня до отъезда осталось, Каринка уже дождаться не могла, все чаще играя с детьми в школу, единственная стремившаяся туда поскорее вернуться.
Уже лежа в постели, с сопящей под ухом сестрой, я поняла, что от усталости даже заснуть не могу. Тихонько слезла с печки, прошла на кухню, чтобы налить себе молока, надеясь на его снотворное действие, и замерла, услышав голоса под окнами с другой стороны дома. Мужчины, видимо, наконец, решили расходиться. Мне послышалось Генкино хриплое «Ну, бывай» и тихий басовитый ответ, от звука которого у меня внутри все завибрировало, а сердце предательски заколотилось.
Свои дальнейшие действия я обдумывать не стала, просто тихонько выскользнула из избы, накинув первые попавшиеся шлепки на ноги, валявшиеся в черном коридоре, и через хлев, чтобы не греметь засовами на входных дверях, выбежала на улицу. Илья ожидаемо возился возле мотоцикла, собираясь уезжать.
— Постой, — шепотом окликнула его я, надеясь, что он услышит меня за шумом тарахтящего мотора.
— Полина? — вздрогнул парень, резко обернувшись вместе с рулем, от чего мотоцикл крутанулся и чуть не завалился на бок.
— Езжай! — попросила я, усаживаясь позади и обнимая его за пояс. — Я с тобой!
Он, может, и опешил тогда от моего приказного тона, но послушался и плавно двинулся вперед по подъездной дорожке, медленно набирая скорость. Я только тогда поняла, что выскочила из дома почти голой, лишь в трикотажных леггинсах и маечке, в которых обычно спала, а ночи уже были по-осеннему холодными, меня обдавало пронизывающим ветром, освежая голову, на голых плечах выступили мурашки, но я лишь теснее прижималась к горячей спине парня, ища в нем не только тепла, но и спасения от всех терзаний.
Я могла так ехать бесконечно, но Илья, завернув в бор, отделявший наш дом от основной деревни, свернул на лесную тропинку, чуть прокатился вглубь и заглушил мотор. Стояла тихая ночь, невдалеке еще недовольно перелаивались наши разбуженные внеурочной работой собаки, месяц, сейчас совсем тоненький, едва поднялся над лесом, я нетерпеливо отмахнулась от навязчиво жужжащего комара под ухом, вздрогнула от холода и еще ближе прижалась к застывшему в напряженной позе парню. Я понимала, что он ждет объяснений, ждет, что я начну разговор, но мне в этот момент было так уютно, что я никак не решалась, не желая разрушать момент.
Илья страдальчески вздохнул.
— Ты хотела поговорить, Полин?
Я кивнула, не подумав, что в темноте, да еще спиной, он вряд ли уловит мой жест.
Но он почувствовал.
Слез с мотоцикла. Помог и мне. Увидев, что лишившись его блаженного тепла, я обхватила себя руками и переминаюсь с ноги на ногу, чуть не клацая зубами от холода, стащил с себя куртку и накинул мне на плечи, окутав знакомым горьковато-дымным ароматом с примесью мазута.
— Пойдем, — позвал, взяв меня за руку.
— Куда?
— Отведу тебя домой. Тут же просека старая должна идти, метров пятьсот всего, дойдешь в своих шлепанцах? — с сомнением посмотрел на мою светящуюся в темноте, явно не предназначенную для прогулок по лесу обувь.
Я только сейчас заметила, что впопыхах влезла в ультрарозовые Каринкины тапки с рожицами единорогов, хорошо, у сестрички размер уже был недетский, так что пятки почти не вываливались.
— Я не хочу идти домой... — жалобно пискнула я.
— Могу отвезти. Но ты вроде не хотела, чтобы люди подумали, что мы вместе, — немного запинаясь – мне все же мне удалось вывести его из равновесия – объяснил Илья.
Я всхлипнула.
— Отвези меня на край света, пожалуйста, — попросила я, осознав, что совсем не знаю, что хотела ему сказать, что сделать, ожидая его решения и инициативы, готовая принять любое, только не его безразличное молчание.
— Отвез бы, да ты ведь замерзнешь по дороге, — невесело усмехнулся он, — в этих подштанниках то....
Я невольно вспыхнула, гордо вскинула голову, тряхнув еще влажными после бани волосами.
— Хорошо, я дойду, — упрямо заявила, отвечая на его первый вопрос, обидевшись, что он проигнорировал мою пламенную мольбу.
Илья не стал спорить, потянул меня за собой. Чаща в темноте казалась страшной и незнакомой. При свете дня я тут ходила сотни раз, по грибы и по ягоды, так можно было срезать приличный кусок и подойти к дому сзади, со стороны хозяйственных построек и бани, но сейчас я вздрагивала от каждого шороха, боясь сбиться с пути, и не будь уверенно находящего в темноте путь Ильи, наверняка заблудилась бы на ровном месте.
— Давай побежим, — с мольбой попросила я. — Комары достали, — призналась я. — И еще мне страшно.
Илья ободряюще сжал мою ладошку.
— Ну, давай.
От его резкого рывка я почти упала, но быстро набрала скорость, побежала рядом, запыхалась в момент, но продолжала бежать, отчего-то вдруг ощутив с ним то былое, трепетное родство. От бега сердце бешено колотилось, хотелось смеяться и плакать одновременно. Когда услышала и его приглушенный смех, чуть не умерла от счастья – я это не придумала, он ощущает то же самое – этот жадный пульс жизни, что сердца наши гнали по венам, это единство с окружающим миром, сонным лесом, терпкой, покрытой хвоей землей под ногами, ночной свежестью… Единство со мной.
Все еще смеющиеся, задыхающиеся, мы вышли на огород за домом, цыкая друг на друга и хихикая, словно пьяные. Древний пес Тузик, сосланный на задворки в будку возле хлева, недовольно заворчал на нас, но не стал лаять, почуяв своих.
Добежав до старого сарая, что раньше использовали для дров, а в этом году под потолок забили сеном, за неимением места на основном сеновале, я потянула Илью вовнутрь – там все же было теплее, чем на улице, и достаточно далеко от дома, чтобы нас не могли услышать. Прислонилась к душистому стогу за спиной, сглотнула, прогоняя смешливое настроение, и посмотрела на героя моих сегодняшних страданий.
— Это была неправда тогда, да? — тихо спросила, решив не ходить вокруг да около, а сразу выложить на стол все карты.
Илья сразу понял, о чем я. Напрягся, на миг зажмурился, лишив меня даже этой малой возможности видеть его, но не стал увиливать.
— Нет, Полина, это была правда. Я люблю тебя.
Прозвучало спокойно, уверенно, но еще и отрешенно, и как-то абсолютно безнадежно.
— Почему тогда? Почему? — с болью спросила я, обиженная его холодностью за последнюю неделю.
— Для этого меня одного мало, Полин, ты не знала? — иронично прошептал парень, бережно смахнув щекотавшую травинку с моего лба.
— Что ты от меня хочешь? — с тоской выдохнула я. — Ты же знаешь, что ты мне очень нравишься, что я хочу быть с тобой! Неужели этого мало?
— А хочешь ли?
— Да! — горячечно воскликнула я. — Да! И мне все равно, к чему это нас приведет! Ты нужен мне... — едва слышно призналась, чувствуя, что горло сжало тисками, и я вот-вот расплачусь.
Почему все должно быть так сложно? Я сама не понимала, что чувствую, но не могла его отпустить.
— Полина! — радостно воскликнул парень, прижимая меня к себе, окутывая жаром большого тела. — Любимая, ненаглядная, — шептал какие-то ласковые глупости мне в волосы, счастливый уже от того, что я поступилась хоть такой малостью, признала свою привязанность и нужду в нем.
Не знаю, кто из нас первый потянулся к губам другого. Я так истосковалась по нему, что встретила поцелуй, как глоток воды в пустыне. От поцелуев подкашивались ноги, я раскраснелась, стало жарко, но останавливать Илью я не собиралась. Только
Я надела маску снисходительного непонимания в ответ на быстрый отцовский встревоженный взгляд – мол, ни сном, ни духом не ведаю, что эта фантазерка себе напридумывала.
Маму таким было провести сложнее.
— И кто такой этот Илья? — спросила она невинно, словно ни к кому не обращаясь. — Тот мальчик, которому ты город показывала, Полин?
— Ну да, Генкин друг, — постаралась как можно более небрежно ответить я, делая ударение на последнем слове.
— Хороший парень, — встрял будто не чувствующий подоплеки происходящего дядя Стас, — не чета нашему балбесу. Хозяйственный, рукастый, — продолжал нахваливать он. Они с отцом уже оприходовали половину бутылки, так что остановиться ему было сложно. — Ген, Илюха-то завтра приедет с зерносушилкой подсобить? — обратился он к сыну.
— А я почем знаю? — хитро прищурился на меня братец, явно что-то замыслив. — Тут он некоторым поболе, чем мне, докладывается.
Убью гада! Вот возьму и придушу во сне!
— Обещался, говорил, подъедет, — быстро вступилась тетя Наташа, явно чувствуя что-то неладное. Ей и в голову не могло прийти, что из ухаживаний Ильи за мной тайны Мадридского двора придется устраивать, но в отличие от мужа, она легко уловила беспокойство, вдруг повисшее в воздухе. — Все поели? Кариночка, неси пирог тогда, похвастайся маме с папой, какой вкусный ты испекла, — обратилась она к племяннице, легко найдя и устранив виновницу раздора.
Я выдохнула, понимая, что это еще только прелюдия к Мармезонскому балету, опьяневший и уже плохо соображающий отец, может, и спустил бы все на тормозах, но мама вряд ли...
Как я и ожидала, разговор продолжился вечером на кухне, в тесной женской компании.
— Да не было ничего, мам! — пошла я сразу в атаку, даже не дождавшись вопроса. — Подумаешь, целовались! Что ж я теперь, на каждого, с кем целуюсь, хомут прилаживать буду?
— Полин, не кричи, — попросила мать. — Ты – взрослая, нет необходимости передо мной отчитываться.
— Угу, — мрачно выдохнула я. А ходить и бросать на меня вопросительные взгляды исподтишка – есть необходимость?
— Наташ, напомни мне, этот Илья, чей он сын? — обратилась мать будто бы к сестре.
Та только в расстройстве всплеснула руками.
— Катя! Полина! Хватит уже! Ну, гуляет она с парнем, божечки ты мой, и правда хороший парень ведь, что в этом дурного-то?
— Может, и ничего, если ничего дурного, — согласилась мать. — Только чего тогда тихорится, как партизан? Коли ничего, так чего скрывать? Сколько ко мне приходит таких молоденьких дурочек, шифруются до последнего, а потом и на аборт идти поздно, — выдала она причину своего затаенного страха.
Блин, да что ж все кругом только об этом и думают-то! Ну не прошлый век – средства контрацепции в каждом магазине пачками греби, на любой вкус и цвет!
— Кать, да ты что! — Тетка быстрее меня опомнилась. — Да они ж все время перед глазами!
— Ага, тебе или мне это помогло? А Настя твоя на каком месяце замуж выходила? — горячечно пошла в наступление мать. — Я для своей дочери такого не хочу!
Тетя Наташ побледнела от оскорбления, камень явно пришелся в ее огород.
— Эй, вы вообще-то обо мне говорите, нет? — взвилась я, пожалев, что Настя все еще в больнице, и поддержки мне ждать неоткуда. — Мам, смею тебя заверить, выскакивать замуж по залету в мои планы не входит! — гордо вздернув нос, отпечатала я.
Мама, все еще непривычно расстроенная, с красными глазами, подошла и обняла сестру:
— Прости, — тихо шепнула той, потом обратилась ко мне. — Полина, ты не маленькая. Я знаю, ты всегда была разумной девочкой, но и не таким голову сносит.
— Мама, предохраняться я умею, — упрямо, сквозь зубы процедила я, отказываясь принимать протянутый белый флаг. Сейчас я была зла на нее как никогда, забылись тоска и нежность, сейчас я ощущала ее врагом, стоящим на пути моей свободы.
— Хорошо, — вздохнула она, — прости, Полюшка. Не стоило мне заводить этот разговор. Это твоя жизнь, тебе ее и жить.
Я кивнула, надеясь, что этот, так выбесивший меня инцидент, наконец, исчерпан, и можно вернуться на менее топкую территорию. Но мать, видимо, решилась все же меня добить.
— Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор, дочка, не лишись его.
***
В ту ночь я долго ворочалась на печке, куда нас пересилили с Каринкой после приезда родителей, не могла уснуть. С одной стороны, по-человечески понимала причину материнского волнения, даже в какой-то мере сочувствовала, с другой – злилась на нее. И за себя, и за папу, считая, что этими нравоучениями она показала свое настоящее отношение, предала нас, якобы мы виноваты, что ей жизнь испортили.
Я клялась себе, что уж я-то никогда не дам почувствовать своему ребенку, что он был нежеланен, буду смело смотреть вперед, приму все, что жизнь мне приготовила, в своем праведном гневе не замечая, что мать-то счастливо живет с последствиями своих решений и ошибок, а вот меня клонит, как камыш на ветру, из одной крайности в другую.
К счастью, возобновления неприятной темы ни следующим утром, ни после не последовало. Женщины предпочли затолкать обиду подальше, а мужчины и не поняли, что в какой-то миг над домом пронеслась гроза.
Все могло продолжаться как раньше. Но почему-то все поменялось.
Илья, почти каждый день проводящий в компании наших мужчин, став постоянным наперсником не только Генке, но и дяде Стасу, и даже моему отцу, совсем перестал обращать на меня внимание. Мы и прежде редко могли улучить шанс, чтобы поговорить, но я постоянно чувствовала на себе его горящий взгляд, ловила ласковые улыбки, незаметные, мимоходом оброненные знаки заботы и привязанности. Сейчас всего этого не стало, и я осознала, как зависима была от его немого обожания.
Первые дни я думала, он просто стесняется моих родителей, тем более я ясно дала понять, что они вряд ли будут от него в восторге. Но он легко, не прибегая ни к притворству, ни к бахвальству, просто будучи собой, заручился их симпатией, чаще теперь одаривая признательными улыбками мою маму, чем меня.
Когда до меня дошло, что это не случайность, меня затопило гневом и обидой. Как? Не он ли, и недели не прошло, признавался мне в любви, отчаянно, как умирающий, ища признаки взаимности во мне? И вдруг так все отринул? Почему?
Я снова и снова перебирала в памяти наши последние мгновения вместе и не могла понять, что же тогда произошло? Что изменило его? Должна признаться, что мне понадобилось много времени, чтобы понять, что я сильно обидела его. Не день и не два. К сожалению, чтобы осознать причину, мне понадобилось гораздо больше дней. Дней, которых у нас не было.
Тогда же я молча страдала, не понимая, что происходит. Я лишь понимала, что через несколько дней я уеду, и это странное, так меня гнетущее нечто, повиснет между нами навсегда. Я не могла даже себе точно признаться, влюблена ли я в Илью, знала лишь, что он мне стал очень дорог, и просто не могла оставить все, как есть. Мне нужна была точка, завершение, какое угодно, но чтобы оно было.
***
Однажды вечером мужчины в очередной раз засиделись до темноты в сарае, споря о причинах харканья старого комбайна. Дети уже давно улеглись спать, мы с матерью и теткой заканчивали разделывать на кухне мясо притащенного еще до рассвета дядей Стасом самца косули. Работа эта тяжелая, нужно рассортировать мясо и требуху, что-то сразу поставить вариться, из костей – холодец, из жирного – тушенку, промыть кишечник и намолоть мясо для колбас, куски получше разложить по мешкам и забить два морозильных ларя, чтобы потом раздать родственникам. Намаявшись, уставшие, быстро пошли в баню. О том, чтобы париться, и речи не было – поскорее сполоснуться, смыть с себя запахи внутренностей и крови, будто въевшихся в кожу, и спать-спать, а завтра снова в бой! Всего два дня до отъезда осталось, Каринка уже дождаться не могла, все чаще играя с детьми в школу, единственная стремившаяся туда поскорее вернуться.
Уже лежа в постели, с сопящей под ухом сестрой, я поняла, что от усталости даже заснуть не могу. Тихонько слезла с печки, прошла на кухню, чтобы налить себе молока, надеясь на его снотворное действие, и замерла, услышав голоса под окнами с другой стороны дома. Мужчины, видимо, наконец, решили расходиться. Мне послышалось Генкино хриплое «Ну, бывай» и тихий басовитый ответ, от звука которого у меня внутри все завибрировало, а сердце предательски заколотилось.
Свои дальнейшие действия я обдумывать не стала, просто тихонько выскользнула из избы, накинув первые попавшиеся шлепки на ноги, валявшиеся в черном коридоре, и через хлев, чтобы не греметь засовами на входных дверях, выбежала на улицу. Илья ожидаемо возился возле мотоцикла, собираясь уезжать.
— Постой, — шепотом окликнула его я, надеясь, что он услышит меня за шумом тарахтящего мотора.
— Полина? — вздрогнул парень, резко обернувшись вместе с рулем, от чего мотоцикл крутанулся и чуть не завалился на бок.
— Езжай! — попросила я, усаживаясь позади и обнимая его за пояс. — Я с тобой!
Он, может, и опешил тогда от моего приказного тона, но послушался и плавно двинулся вперед по подъездной дорожке, медленно набирая скорость. Я только тогда поняла, что выскочила из дома почти голой, лишь в трикотажных леггинсах и маечке, в которых обычно спала, а ночи уже были по-осеннему холодными, меня обдавало пронизывающим ветром, освежая голову, на голых плечах выступили мурашки, но я лишь теснее прижималась к горячей спине парня, ища в нем не только тепла, но и спасения от всех терзаний.
Я могла так ехать бесконечно, но Илья, завернув в бор, отделявший наш дом от основной деревни, свернул на лесную тропинку, чуть прокатился вглубь и заглушил мотор. Стояла тихая ночь, невдалеке еще недовольно перелаивались наши разбуженные внеурочной работой собаки, месяц, сейчас совсем тоненький, едва поднялся над лесом, я нетерпеливо отмахнулась от навязчиво жужжащего комара под ухом, вздрогнула от холода и еще ближе прижалась к застывшему в напряженной позе парню. Я понимала, что он ждет объяснений, ждет, что я начну разговор, но мне в этот момент было так уютно, что я никак не решалась, не желая разрушать момент.
Илья страдальчески вздохнул.
— Ты хотела поговорить, Полин?
Я кивнула, не подумав, что в темноте, да еще спиной, он вряд ли уловит мой жест.
Но он почувствовал.
Слез с мотоцикла. Помог и мне. Увидев, что лишившись его блаженного тепла, я обхватила себя руками и переминаюсь с ноги на ногу, чуть не клацая зубами от холода, стащил с себя куртку и накинул мне на плечи, окутав знакомым горьковато-дымным ароматом с примесью мазута.
— Пойдем, — позвал, взяв меня за руку.
— Куда?
— Отведу тебя домой. Тут же просека старая должна идти, метров пятьсот всего, дойдешь в своих шлепанцах? — с сомнением посмотрел на мою светящуюся в темноте, явно не предназначенную для прогулок по лесу обувь.
Я только сейчас заметила, что впопыхах влезла в ультрарозовые Каринкины тапки с рожицами единорогов, хорошо, у сестрички размер уже был недетский, так что пятки почти не вываливались.
— Я не хочу идти домой... — жалобно пискнула я.
— Могу отвезти. Но ты вроде не хотела, чтобы люди подумали, что мы вместе, — немного запинаясь – мне все же мне удалось вывести его из равновесия – объяснил Илья.
Я всхлипнула.
— Отвези меня на край света, пожалуйста, — попросила я, осознав, что совсем не знаю, что хотела ему сказать, что сделать, ожидая его решения и инициативы, готовая принять любое, только не его безразличное молчание.
— Отвез бы, да ты ведь замерзнешь по дороге, — невесело усмехнулся он, — в этих подштанниках то....
Я невольно вспыхнула, гордо вскинула голову, тряхнув еще влажными после бани волосами.
— Хорошо, я дойду, — упрямо заявила, отвечая на его первый вопрос, обидевшись, что он проигнорировал мою пламенную мольбу.
Илья не стал спорить, потянул меня за собой. Чаща в темноте казалась страшной и незнакомой. При свете дня я тут ходила сотни раз, по грибы и по ягоды, так можно было срезать приличный кусок и подойти к дому сзади, со стороны хозяйственных построек и бани, но сейчас я вздрагивала от каждого шороха, боясь сбиться с пути, и не будь уверенно находящего в темноте путь Ильи, наверняка заблудилась бы на ровном месте.
— Давай побежим, — с мольбой попросила я. — Комары достали, — призналась я. — И еще мне страшно.
Илья ободряюще сжал мою ладошку.
— Ну, давай.
От его резкого рывка я почти упала, но быстро набрала скорость, побежала рядом, запыхалась в момент, но продолжала бежать, отчего-то вдруг ощутив с ним то былое, трепетное родство. От бега сердце бешено колотилось, хотелось смеяться и плакать одновременно. Когда услышала и его приглушенный смех, чуть не умерла от счастья – я это не придумала, он ощущает то же самое – этот жадный пульс жизни, что сердца наши гнали по венам, это единство с окружающим миром, сонным лесом, терпкой, покрытой хвоей землей под ногами, ночной свежестью… Единство со мной.
Все еще смеющиеся, задыхающиеся, мы вышли на огород за домом, цыкая друг на друга и хихикая, словно пьяные. Древний пес Тузик, сосланный на задворки в будку возле хлева, недовольно заворчал на нас, но не стал лаять, почуяв своих.
Добежав до старого сарая, что раньше использовали для дров, а в этом году под потолок забили сеном, за неимением места на основном сеновале, я потянула Илью вовнутрь – там все же было теплее, чем на улице, и достаточно далеко от дома, чтобы нас не могли услышать. Прислонилась к душистому стогу за спиной, сглотнула, прогоняя смешливое настроение, и посмотрела на героя моих сегодняшних страданий.
— Это была неправда тогда, да? — тихо спросила, решив не ходить вокруг да около, а сразу выложить на стол все карты.
Илья сразу понял, о чем я. Напрягся, на миг зажмурился, лишив меня даже этой малой возможности видеть его, но не стал увиливать.
— Нет, Полина, это была правда. Я люблю тебя.
Прозвучало спокойно, уверенно, но еще и отрешенно, и как-то абсолютно безнадежно.
— Почему тогда? Почему? — с болью спросила я, обиженная его холодностью за последнюю неделю.
— Для этого меня одного мало, Полин, ты не знала? — иронично прошептал парень, бережно смахнув щекотавшую травинку с моего лба.
— Что ты от меня хочешь? — с тоской выдохнула я. — Ты же знаешь, что ты мне очень нравишься, что я хочу быть с тобой! Неужели этого мало?
— А хочешь ли?
— Да! — горячечно воскликнула я. — Да! И мне все равно, к чему это нас приведет! Ты нужен мне... — едва слышно призналась, чувствуя, что горло сжало тисками, и я вот-вот расплачусь.
Почему все должно быть так сложно? Я сама не понимала, что чувствую, но не могла его отпустить.
— Полина! — радостно воскликнул парень, прижимая меня к себе, окутывая жаром большого тела. — Любимая, ненаглядная, — шептал какие-то ласковые глупости мне в волосы, счастливый уже от того, что я поступилась хоть такой малостью, признала свою привязанность и нужду в нем.
Не знаю, кто из нас первый потянулся к губам другого. Я так истосковалась по нему, что встретила поцелуй, как глоток воды в пустыне. От поцелуев подкашивались ноги, я раскраснелась, стало жарко, но останавливать Илью я не собиралась. Только
