- Кофе, чай, компот… Что Вы пьёте, когда работаете? Компот – это вряд ли. Вы же – писатель.
- Об этом я хотел поговорить с Вами после уборки.
- К чему тянуть? Садитесь на диван. Поговорим.
Максим снова улыбнулся и подчинился:
- Хорошо, Наталья. Вы принадлежите к той категории людей, которая не откладывает главное в долгий ящик. Это мне по душе.
- Польщена. Итак, какие Ваши условия? Запреты? Что мне можно, что нельзя?
- Первое: не входите в рабочий кабинет, когда я работаю. Если мне что-нибудь понадобится, я Вам скажу или спущусь в кухню сам. Второе: не читайте рукописи или текст на экране компьютера, то есть книгу… Не шумите, когда я работаю. Если дверь в кабинет будет открыта, не подходите сзади и не заводите со мной разговор, что бы ни случилось. Я могу испугаться. Если дело неотложное, тихо постучите в дверь.
- Хм! Можете испугаться… Я ведь не привидение с дробовиком. Странные вы – писатели. Это всё?
- Да. Там посмотрим. Повторяю, главное: не входите в кабинет, когда я работаю. Я это уже говорил. И последнее: иногда я буду обедать…
- В круглосуточном кафе «Альбатрос», в котором Вам так нравится блюдо из форели. Ах, пальчики оближешь! Понимаю Вас.
- Точно. Мне необходимо бывать среди людей. Если я срочно понадоблюсь, звоните на телефон.
- Среди людей? Вы ведь убежали от них. Стоит ли возвращаться? Дело Ваше. Мой рабочий день?
- С десяти до… семи. Как Вам такой график?
- График? Согласна.
- Если Вам нужно будет… Словом, появятся неотложные дела или ещё что-то, скажите или позвоните. Поставьте меня в известность.
- Ладно. Теперь всё?
- Думаю, на сегодня да.
- Пойду, с Вашего разрешения, переоденусь и займусь уборкой.
- А я, с Вашего дозволения, - в кабинет.
- Собеседование я прошла, на работу принята. Приступаю. Обед в два часа. Ужин в семь. Или так: я всё приготовлю, если вы вдруг заработаетесь, а Вы потом, довольный своими персонажами или как их там – героями, разогреете ужин в микроволновке и так далее.
- Договорились, - улыбнулся Максим и кивнул в ответ.
Наталья встала с дивана и направилась в кухню. Пройдя несколько шагов, она остановилась и удивлённым голосом проговорила:
- Я видела мужчину… Странно. Плохо одетого. Он прошёл мимо моей машины, посмотрел на меня и направился вдоль забора, в сторону леса.
- Да? Я тоже видел его пару дней назад. Отчего же «странно»?
- Это логовище обходят стороной. Может, он бродячий? Не ведает о доме-монстре ничего. Он явно не из посёлка.
- Возможно. Но ведь рядом с домом ещё никого не убили, насколько мне известно.
- А в доме?!
Максим задумался.
* * *
Стемнело. Полная луна освещала таинственный лес, поэтому по лесу можно было идти без фонаря. И это было на руку мужчине в спортивном костюме, быстро идущему по тропинке и часто озирающемуся по сторонам. Он подошёл к большому дубу и резко свернул вправо. Присел за густым кустарником и стал внимательно вглядываться в ночной лес.
Просидев на корточках минут десять и убедившись в том, что за ним нет слежки, он встал, ещё раз огляделся и, сделав несколько шагов, подошёл к двери своей «берлоги».
Раздвинув корни, он нащупал ручку двери, которой служил щит, обросший вьющимися дикими растениями, и, приоткрыв его, неслышно протиснулся в комнату.
Включив фонарик, он подошёл к аккумулятору. Накинул на него клейму, и комната осветилась слабым светом.
Затем он зажёг одну за другой три керосиновых лампы, и в комнате стало намного светлее. Он тяжело вздохнул и выругался: «Чёрт! Надо же, укусила, сучка. Надеюсь, она не бешеная и сорок уколов в живот от бешенства не потребуются». Он засмеялся неестественным смехом – странным, пугающим.
Открыв бутылку пива, он выпил её, как говорят в народе, залпом. Вытерев рот, он сплюнул и снова выругался: «Курва! Надо ладонь перевязать. Кровь не останавливается. Зубы у неё – как у крокодила. Это её и спасло. Надо же, второй раз не фартит!» – крикнул он и ударил по столу кулаком. По столу, к которому привязывал своих жертв, мучил их, избивал, насиловал и убивал.
«Ну вот! – продолжал он причитать, – теперь и эта рука ноет. Невезуха. Нужно было вырубить эту крысу и сразу тащить в «берлогу».
Он перевязал ладонь правой руки и снова сел на высокий стул. Открыл вторую бутылку и стал медленно пить из неё пиво, о чём-то думая. Он смотрел на стол, на котором, если бы у него всё прошло удачно, должна была лежать очередная жертва и доставлять ему удовольствия. Но… не вышло. Сегодня ему не повезло. Поэтому он был возбуждён и раздражён. Судя по его лицу, можно было понять: он сильно устал. Его клонило ко сну. Он встал, потянулся и лёг на стол. Через несколько минут он уже похрапывал и стонал.
Глядя на него, сразу было понятно: ему снится жуткий, ужасный сон.
Ему снилось, как отец сечёт его розгами по оголённому месту. Как делали это дворяне с крепостными мальчишками, провинившимися в чём-то или укравшими что-нибудь из дворянской домашней утвари. В детстве отец бил его сильно. И ощущая во сне удары тонкими прутьями от вербы, приносящие ему боль, он стонал и ворочался.
Отец частенько бил его. Мать не заступалась. Ему снилось: он тихо вошёл, чтобы никто не видел, в курятник и, поймав первую попавшуюся на глаза курицу, оторвал ей голову. Из горла курицы хлынула кровь, он бросил курицу на землю. Тело её в агонии то вскакивало, то снова падало. Держа в руке голову курицы, он смотрел на её обезумевшие глаза и раскрывшийся клюв, из которого высунулся язык.
Насладившись муками садистски убитой им птицы, он обычно мазал её кровью своё лицо, руки, шею, грудь. Он испытывал наслаждение. Он привыкал к этому наслаждению, несмотря на то, что будет выпорот за свой садизм. Зверски убив ещё две курицы и обмазав кровью лицо, руки, грудь и шею, он стоял с закрытыми глазами и, подняв голову вверх, стонал, как раненый зверь.
Мужчина проснулся в поту. Вздохнул, улыбнулся и прислушался: нет ли кого поблизости, и снова лёг на стол. Он его называл «разделочным столом».
Сон продолжился. Ему снилось, как отец, разгневанный садистскими наклонностями сына, улыбающегося от удовольствия, вымазанного кровью бедных невинных птиц, к тому же убитыми раньше, чем требовалось, держал в руках обезглавленных уток и кричал жене – второй жене (первая от них сбежала): «Смотри, Ира! Это не ребёнок, а садист! Не удивлюсь, если из него вырастет серийный убийца, чёрт его возьми! Его нужно срочно лечить!»
И он был прав, ибо маньяк – это человек, одержимый манией. А мания – болезненное психическое состояние с сосредоточением сознания и чувств на какой-нибудь одной идее с резкими перепадами от возбуждения к подавленности. Маньячество – это болезненное состояние, свойственное маньяку. У всех маньяков, превратившихся в серийных убийц, маньяческие признаки проявлялись ещё в детстве.
И отец показал его психиатру. Психиатр выслушал отца, покачал головой и прописал больному таблетки. Отец следил за тем, чтобы сын принимал их регулярно.
Отец заметил, что у сына обостряются признаки маньяка каждые полгода. Это его цикл. У каждого маньяка свой цикл. У того, который убивает девушек и детей, а именно - у лежащего сейчас на столе, он составляет полгода. И каждые полгода он теряет над собой контроль. И сколько продлится очередное безумие - не ведает ни один маньяк.
В двенадцать лет он состоял на учёте у психиатра. А в семнадцать сбежал из дома к тёте – двоюродной сестре отца. У тёти не было детей и домашней птицы. Проживала она в сибирском городке, где жили, в основном, нефтяники, и рада была, что у неё появился «сын».
Отец не стал возражать. В Сибири будущий маньяк закончил колледж и уехал, то есть сбежал с паспортом и дипломом в неизвестном направлении.
Он снова проснулся. Вспомнил отца, его жён, психиатра, тётю и закурил. Допил пиво и прищурив глаза вымолвил: «Надеюсь, вы все в аду!.. Пойду-ка я домой».
* * *
Кошмар в доме у реки
Максим после разговора с Кариной проспал три часа. Ему снова приснились девочки. Они протягивали к нему руки и хотели разорвать на нём одежду, но у них это не получалось. Тогда Лорна, чей портрет он видел в её спальной комнате, которая повстречалась (или привиделась) ему в лесу, сняла венок со своей головы и хотела надеть его на голову Максима… На этом сон всегда заканчивался.
В половине шестого утра Максим встал с кровати, надел спортивный костюм и поднялся в кабинет. Включил настольную лампу, компьютер и стал работать – писать новую книгу.
Ему хотелось дописать тринадцатую главу и завершить ею первую часть романа. Он проработал над ней до половины десятого утра. Почувствовав усталость, он сохранил текст, вышел из-за стола и подошёл к окну.
Распахнув окно, он сделал глубокий вдох и вспомнил сон:
«С какой стати он всё время мне снится? Какая в нём кроется причина или тайна?» - размышлял Максим. Думая о сне, он вспомнил о портрете Лорны и произнёс:
«Написан профессионально. Но… Портрет Лиры, очевидно, тоже должен быть? Кстати, я не был в её спальной комнате – единственной комнате, в которую я ещё не входил».
Он решил пойти в комнату Лиры и осмотреть её в надежде на то, что в ней, как и в комнате старшей сестры (старшей всего на час-два), он увидит на стене её портрет. Ему стало интересно. Максим подошёл к двери спальни Лиры. Ключа в двери не оказалось. Он вспомнил, что ключи находятся в комоде, в прихожей. Писатель спустился вниз и, взяв ключ, поднялся на второй этаж. Открыл ключом дверь и вошёл в комнату.
Осмотрев её беглым взглядом, он понял: в комнате Лиры такая же мебель, как и в спальной комнате Лорны. И расставлена она была точно так же.
Он повернулся и… застыл на месте. Увидев на кровати лежавшую лицом к окну девушку, волосы которой были раскиданы по подушке, на которую была надета наволочка из китайского шёлка, Максим, напуганный до смерти, попятился к двери.
Ударившись о стену, он левой рукой пытался нащупать дверь. Нащупав косяк, он сделал два шага влево. Стоя в дверях спальной комнаты Лиры и глядя на неё, он почувствовал, как подкашиваются его ноги. Он прислонился к косяку двери и продолжал смотреть на девочку. Та спала сладким сном под лёгким покрывалом и не издавала ни единого звука.
В это время в дом вошла Наталья. Она опоздала на работу и хотела извиниться перед Максимом, а также объяснить ему причину своего опоздания. Забыв о том, что писатель предупреждал её не шуметь, когда он работает, она крикнула: «Максим! Где Вы?»
Ответа не последовало. Наталья направилась с двумя сумками в кухню. Выложив продукты на кухонный стол, она подумала: «Может быть, ещё спит? Писал всю ночь, бедненький, а я тут раскудахталась. Тихонечко подымусь на второй этаж и извинюсь за опоздание. Но, мне кажется, ему всё равно».
Подойдя к двери кабинета, домработница тихо постучала. Максим не отозвался. Она постучала второй раз. Посильнее. Писатель не ответил. Приоткрыв осторожно дверь в кабинет, что запрещал ей делать Максим, Наталья, к своему удивлению, не увидела в нём писателя. «Хм! – проворчала она. – Что за фокус? Машина стоит у дома, кабинет пуст… На пирсе его тоже нет. Куда он провалился? Утонул что ли?
Наталья решила поискать пропавшего писателя по дому.
Спустилась вниз и осмотрела все комнаты. Выключила в них свет и подумала: «Зачем он каждую ночь зажигает во всех комнатах свет? Боится что ли?» Выключила уличное освещение и снова поднялась на второй этаж.
Посмотрела в левом крыле дома. Все комнаты в этом крыле были закрыты, за исключением спальной комнаты Максима, в которой его также не было. «Может быть, он спал внизу, на диване? Посмотрю в правом крыле», - подумала Наталья и направилась в правое крыло, в котором находился и тренажёрный зал, часто посещаемый отцом девочек.
Она прошла по коридору метров пять. В это время насмерть перепуганный Максим, думая о том, что он провёл эту ночь в доме не один, сделал два шага назад и оказался в коридоре.
Наталья от неожиданного появления перед собой писателя, которого она ищет уже минут двадцать, громко вскрикнула:
- Чёрт побери, Максим! Вы до смерти напугали меня. – Она присела на корточки, положив руки на грудь, и, закрыв глаза, стала глубоко дышать. Отдышавшись, она встала и, глядя на остолбеневшего писателя, который продолжал смотреть внутрь комнаты, спросила:
- Что там в комнате? Не молчите! Говорите же.
Максим продолжал смотреть на спящую девочку и не слышал голоса Натальи. Наталья впервые в жизни перепугалась по-настоящему. Она подумала, грешным делом, что с Максимом ночью произошло что-то ужасное, если он так напуган, что даже не видит и не слышит её. И она решила увидеть своими глазами то, отчего писателя так «заклинило».
Она тихо подошла к Максиму и коснулась его плеча. Максим, испугавшись, вздрогнул. Не обращая внимания на домработницу, он исступленно продолжал смотреть на девочку. Ему показалось, что она пошевелилась и почесала плечо.
Он отошёл от двери ещё на один шаг. Наталья, глядя на писателя, уже не сомневалась в том, что он не в порядке и чем-то насмерть перепуган.
Она покачала головой, набралась храбрости, подошла к двери и заглянула в комнату. Увидев на кровати девочку, лежавшую лицом к окну, она машинально прикрыла ладонью рот, произнеся замогильным голосом: «Господи, помилуй. Никак воскресла!» Несколько минут она смотрела с широко открытыми от удивления глазами на девочку и о чём-то думала. Наконец она ладонями закрыла глаза и засмеялась. Наталья смеялась до слёз, поочерёдно переводя взгляд с Максима на девочку, с девочки – на Максима, пока писатель не пришёл в себя и не крикнул:
- Наталья! Как Вы… Почему Вы смеётесь? Девочку разбудите. Каким образом она попала сюда? Что вообще происходит в этом логове?
- Вы провели ночь в доме… и не заметили, что в нём есть ещё кто-то? – приняв серьёзный вид, спросила домработница и тут же продолжила: - Она моложе Вас… И, как видите, не повзрослела за одиннадцать лет с тех пор, как пропала или была убита вместе с сестрой. Такая же юная, весёлая… Судя по всему, она явилась с того света или из того… чтобы увидеть дом, побегать по комнатам, вспомнить прежнюю жизнь, отоспаться в своей спальне, а утром познакомиться с новым хозяином, которого, по неизвестным причинам, не задушила ночью. Наверное, она хотела до рассвета исчезнуть, как все призраки, но, видимо, проспала.
Максим подумал, что с Натальей случился нервный припадок. Она продолжала смеяться и говорить страшные, кощунственные слова. Он испугался за неё, решив, что Наталья от увиденного, по-видимому, спятила.
Наталья продолжала смеяться и нести всякий вздор:
- Она играла Вам в полночь на рояле? Заваривала кофе? Лира восхитительно готовила кофе. Поверьте на слово. И всё время что-нибудь да выдумывала, чтобы напугать людей, проходивших мимо дома. И в это уверуйте. Ещё Лира любила спать до одиннадцати часов утра, за что её ругала мать – прекрасная, добрая, верующая в… женщина, - неугомонно продолжала домработница. – Смотрите! Она шевельнулась. Сейчас встанет.
- «Верующая в…», - повторил писатель, вспомнив о своих выводах в отношении гибели девочек – о сатанистах и их жестокой расправе над девочками – приношении детей в жертву Сатане. Ему стало страшно. «А что, если Лира в образе призрака явилась, чтобы убить меня?» Мысли пробуждались одна ужаснее другой.
- Об этом я хотел поговорить с Вами после уборки.
- К чему тянуть? Садитесь на диван. Поговорим.
Максим снова улыбнулся и подчинился:
- Хорошо, Наталья. Вы принадлежите к той категории людей, которая не откладывает главное в долгий ящик. Это мне по душе.
- Польщена. Итак, какие Ваши условия? Запреты? Что мне можно, что нельзя?
- Первое: не входите в рабочий кабинет, когда я работаю. Если мне что-нибудь понадобится, я Вам скажу или спущусь в кухню сам. Второе: не читайте рукописи или текст на экране компьютера, то есть книгу… Не шумите, когда я работаю. Если дверь в кабинет будет открыта, не подходите сзади и не заводите со мной разговор, что бы ни случилось. Я могу испугаться. Если дело неотложное, тихо постучите в дверь.
- Хм! Можете испугаться… Я ведь не привидение с дробовиком. Странные вы – писатели. Это всё?
- Да. Там посмотрим. Повторяю, главное: не входите в кабинет, когда я работаю. Я это уже говорил. И последнее: иногда я буду обедать…
- В круглосуточном кафе «Альбатрос», в котором Вам так нравится блюдо из форели. Ах, пальчики оближешь! Понимаю Вас.
- Точно. Мне необходимо бывать среди людей. Если я срочно понадоблюсь, звоните на телефон.
- Среди людей? Вы ведь убежали от них. Стоит ли возвращаться? Дело Ваше. Мой рабочий день?
- С десяти до… семи. Как Вам такой график?
- График? Согласна.
- Если Вам нужно будет… Словом, появятся неотложные дела или ещё что-то, скажите или позвоните. Поставьте меня в известность.
- Ладно. Теперь всё?
- Думаю, на сегодня да.
- Пойду, с Вашего разрешения, переоденусь и займусь уборкой.
- А я, с Вашего дозволения, - в кабинет.
- Собеседование я прошла, на работу принята. Приступаю. Обед в два часа. Ужин в семь. Или так: я всё приготовлю, если вы вдруг заработаетесь, а Вы потом, довольный своими персонажами или как их там – героями, разогреете ужин в микроволновке и так далее.
- Договорились, - улыбнулся Максим и кивнул в ответ.
Наталья встала с дивана и направилась в кухню. Пройдя несколько шагов, она остановилась и удивлённым голосом проговорила:
- Я видела мужчину… Странно. Плохо одетого. Он прошёл мимо моей машины, посмотрел на меня и направился вдоль забора, в сторону леса.
- Да? Я тоже видел его пару дней назад. Отчего же «странно»?
- Это логовище обходят стороной. Может, он бродячий? Не ведает о доме-монстре ничего. Он явно не из посёлка.
- Возможно. Но ведь рядом с домом ещё никого не убили, насколько мне известно.
- А в доме?!
Максим задумался.
* * *
Стемнело. Полная луна освещала таинственный лес, поэтому по лесу можно было идти без фонаря. И это было на руку мужчине в спортивном костюме, быстро идущему по тропинке и часто озирающемуся по сторонам. Он подошёл к большому дубу и резко свернул вправо. Присел за густым кустарником и стал внимательно вглядываться в ночной лес.
Просидев на корточках минут десять и убедившись в том, что за ним нет слежки, он встал, ещё раз огляделся и, сделав несколько шагов, подошёл к двери своей «берлоги».
Раздвинув корни, он нащупал ручку двери, которой служил щит, обросший вьющимися дикими растениями, и, приоткрыв его, неслышно протиснулся в комнату.
Включив фонарик, он подошёл к аккумулятору. Накинул на него клейму, и комната осветилась слабым светом.
Затем он зажёг одну за другой три керосиновых лампы, и в комнате стало намного светлее. Он тяжело вздохнул и выругался: «Чёрт! Надо же, укусила, сучка. Надеюсь, она не бешеная и сорок уколов в живот от бешенства не потребуются». Он засмеялся неестественным смехом – странным, пугающим.
Открыв бутылку пива, он выпил её, как говорят в народе, залпом. Вытерев рот, он сплюнул и снова выругался: «Курва! Надо ладонь перевязать. Кровь не останавливается. Зубы у неё – как у крокодила. Это её и спасло. Надо же, второй раз не фартит!» – крикнул он и ударил по столу кулаком. По столу, к которому привязывал своих жертв, мучил их, избивал, насиловал и убивал.
«Ну вот! – продолжал он причитать, – теперь и эта рука ноет. Невезуха. Нужно было вырубить эту крысу и сразу тащить в «берлогу».
Он перевязал ладонь правой руки и снова сел на высокий стул. Открыл вторую бутылку и стал медленно пить из неё пиво, о чём-то думая. Он смотрел на стол, на котором, если бы у него всё прошло удачно, должна была лежать очередная жертва и доставлять ему удовольствия. Но… не вышло. Сегодня ему не повезло. Поэтому он был возбуждён и раздражён. Судя по его лицу, можно было понять: он сильно устал. Его клонило ко сну. Он встал, потянулся и лёг на стол. Через несколько минут он уже похрапывал и стонал.
Глядя на него, сразу было понятно: ему снится жуткий, ужасный сон.
Ему снилось, как отец сечёт его розгами по оголённому месту. Как делали это дворяне с крепостными мальчишками, провинившимися в чём-то или укравшими что-нибудь из дворянской домашней утвари. В детстве отец бил его сильно. И ощущая во сне удары тонкими прутьями от вербы, приносящие ему боль, он стонал и ворочался.
Отец частенько бил его. Мать не заступалась. Ему снилось: он тихо вошёл, чтобы никто не видел, в курятник и, поймав первую попавшуюся на глаза курицу, оторвал ей голову. Из горла курицы хлынула кровь, он бросил курицу на землю. Тело её в агонии то вскакивало, то снова падало. Держа в руке голову курицы, он смотрел на её обезумевшие глаза и раскрывшийся клюв, из которого высунулся язык.
Насладившись муками садистски убитой им птицы, он обычно мазал её кровью своё лицо, руки, шею, грудь. Он испытывал наслаждение. Он привыкал к этому наслаждению, несмотря на то, что будет выпорот за свой садизм. Зверски убив ещё две курицы и обмазав кровью лицо, руки, грудь и шею, он стоял с закрытыми глазами и, подняв голову вверх, стонал, как раненый зверь.
Мужчина проснулся в поту. Вздохнул, улыбнулся и прислушался: нет ли кого поблизости, и снова лёг на стол. Он его называл «разделочным столом».
Сон продолжился. Ему снилось, как отец, разгневанный садистскими наклонностями сына, улыбающегося от удовольствия, вымазанного кровью бедных невинных птиц, к тому же убитыми раньше, чем требовалось, держал в руках обезглавленных уток и кричал жене – второй жене (первая от них сбежала): «Смотри, Ира! Это не ребёнок, а садист! Не удивлюсь, если из него вырастет серийный убийца, чёрт его возьми! Его нужно срочно лечить!»
И он был прав, ибо маньяк – это человек, одержимый манией. А мания – болезненное психическое состояние с сосредоточением сознания и чувств на какой-нибудь одной идее с резкими перепадами от возбуждения к подавленности. Маньячество – это болезненное состояние, свойственное маньяку. У всех маньяков, превратившихся в серийных убийц, маньяческие признаки проявлялись ещё в детстве.
И отец показал его психиатру. Психиатр выслушал отца, покачал головой и прописал больному таблетки. Отец следил за тем, чтобы сын принимал их регулярно.
Отец заметил, что у сына обостряются признаки маньяка каждые полгода. Это его цикл. У каждого маньяка свой цикл. У того, который убивает девушек и детей, а именно - у лежащего сейчас на столе, он составляет полгода. И каждые полгода он теряет над собой контроль. И сколько продлится очередное безумие - не ведает ни один маньяк.
В двенадцать лет он состоял на учёте у психиатра. А в семнадцать сбежал из дома к тёте – двоюродной сестре отца. У тёти не было детей и домашней птицы. Проживала она в сибирском городке, где жили, в основном, нефтяники, и рада была, что у неё появился «сын».
Отец не стал возражать. В Сибири будущий маньяк закончил колледж и уехал, то есть сбежал с паспортом и дипломом в неизвестном направлении.
Он снова проснулся. Вспомнил отца, его жён, психиатра, тётю и закурил. Допил пиво и прищурив глаза вымолвил: «Надеюсь, вы все в аду!.. Пойду-ка я домой».
* * *
Кошмар в доме у реки
Максим после разговора с Кариной проспал три часа. Ему снова приснились девочки. Они протягивали к нему руки и хотели разорвать на нём одежду, но у них это не получалось. Тогда Лорна, чей портрет он видел в её спальной комнате, которая повстречалась (или привиделась) ему в лесу, сняла венок со своей головы и хотела надеть его на голову Максима… На этом сон всегда заканчивался.
В половине шестого утра Максим встал с кровати, надел спортивный костюм и поднялся в кабинет. Включил настольную лампу, компьютер и стал работать – писать новую книгу.
Ему хотелось дописать тринадцатую главу и завершить ею первую часть романа. Он проработал над ней до половины десятого утра. Почувствовав усталость, он сохранил текст, вышел из-за стола и подошёл к окну.
Распахнув окно, он сделал глубокий вдох и вспомнил сон:
«С какой стати он всё время мне снится? Какая в нём кроется причина или тайна?» - размышлял Максим. Думая о сне, он вспомнил о портрете Лорны и произнёс:
«Написан профессионально. Но… Портрет Лиры, очевидно, тоже должен быть? Кстати, я не был в её спальной комнате – единственной комнате, в которую я ещё не входил».
Он решил пойти в комнату Лиры и осмотреть её в надежде на то, что в ней, как и в комнате старшей сестры (старшей всего на час-два), он увидит на стене её портрет. Ему стало интересно. Максим подошёл к двери спальни Лиры. Ключа в двери не оказалось. Он вспомнил, что ключи находятся в комоде, в прихожей. Писатель спустился вниз и, взяв ключ, поднялся на второй этаж. Открыл ключом дверь и вошёл в комнату.
Осмотрев её беглым взглядом, он понял: в комнате Лиры такая же мебель, как и в спальной комнате Лорны. И расставлена она была точно так же.
Он повернулся и… застыл на месте. Увидев на кровати лежавшую лицом к окну девушку, волосы которой были раскиданы по подушке, на которую была надета наволочка из китайского шёлка, Максим, напуганный до смерти, попятился к двери.
Ударившись о стену, он левой рукой пытался нащупать дверь. Нащупав косяк, он сделал два шага влево. Стоя в дверях спальной комнаты Лиры и глядя на неё, он почувствовал, как подкашиваются его ноги. Он прислонился к косяку двери и продолжал смотреть на девочку. Та спала сладким сном под лёгким покрывалом и не издавала ни единого звука.
В это время в дом вошла Наталья. Она опоздала на работу и хотела извиниться перед Максимом, а также объяснить ему причину своего опоздания. Забыв о том, что писатель предупреждал её не шуметь, когда он работает, она крикнула: «Максим! Где Вы?»
Ответа не последовало. Наталья направилась с двумя сумками в кухню. Выложив продукты на кухонный стол, она подумала: «Может быть, ещё спит? Писал всю ночь, бедненький, а я тут раскудахталась. Тихонечко подымусь на второй этаж и извинюсь за опоздание. Но, мне кажется, ему всё равно».
Подойдя к двери кабинета, домработница тихо постучала. Максим не отозвался. Она постучала второй раз. Посильнее. Писатель не ответил. Приоткрыв осторожно дверь в кабинет, что запрещал ей делать Максим, Наталья, к своему удивлению, не увидела в нём писателя. «Хм! – проворчала она. – Что за фокус? Машина стоит у дома, кабинет пуст… На пирсе его тоже нет. Куда он провалился? Утонул что ли?
Наталья решила поискать пропавшего писателя по дому.
Спустилась вниз и осмотрела все комнаты. Выключила в них свет и подумала: «Зачем он каждую ночь зажигает во всех комнатах свет? Боится что ли?» Выключила уличное освещение и снова поднялась на второй этаж.
Посмотрела в левом крыле дома. Все комнаты в этом крыле были закрыты, за исключением спальной комнаты Максима, в которой его также не было. «Может быть, он спал внизу, на диване? Посмотрю в правом крыле», - подумала Наталья и направилась в правое крыло, в котором находился и тренажёрный зал, часто посещаемый отцом девочек.
Она прошла по коридору метров пять. В это время насмерть перепуганный Максим, думая о том, что он провёл эту ночь в доме не один, сделал два шага назад и оказался в коридоре.
Наталья от неожиданного появления перед собой писателя, которого она ищет уже минут двадцать, громко вскрикнула:
- Чёрт побери, Максим! Вы до смерти напугали меня. – Она присела на корточки, положив руки на грудь, и, закрыв глаза, стала глубоко дышать. Отдышавшись, она встала и, глядя на остолбеневшего писателя, который продолжал смотреть внутрь комнаты, спросила:
- Что там в комнате? Не молчите! Говорите же.
Максим продолжал смотреть на спящую девочку и не слышал голоса Натальи. Наталья впервые в жизни перепугалась по-настоящему. Она подумала, грешным делом, что с Максимом ночью произошло что-то ужасное, если он так напуган, что даже не видит и не слышит её. И она решила увидеть своими глазами то, отчего писателя так «заклинило».
Она тихо подошла к Максиму и коснулась его плеча. Максим, испугавшись, вздрогнул. Не обращая внимания на домработницу, он исступленно продолжал смотреть на девочку. Ему показалось, что она пошевелилась и почесала плечо.
Он отошёл от двери ещё на один шаг. Наталья, глядя на писателя, уже не сомневалась в том, что он не в порядке и чем-то насмерть перепуган.
Она покачала головой, набралась храбрости, подошла к двери и заглянула в комнату. Увидев на кровати девочку, лежавшую лицом к окну, она машинально прикрыла ладонью рот, произнеся замогильным голосом: «Господи, помилуй. Никак воскресла!» Несколько минут она смотрела с широко открытыми от удивления глазами на девочку и о чём-то думала. Наконец она ладонями закрыла глаза и засмеялась. Наталья смеялась до слёз, поочерёдно переводя взгляд с Максима на девочку, с девочки – на Максима, пока писатель не пришёл в себя и не крикнул:
- Наталья! Как Вы… Почему Вы смеётесь? Девочку разбудите. Каким образом она попала сюда? Что вообще происходит в этом логове?
- Вы провели ночь в доме… и не заметили, что в нём есть ещё кто-то? – приняв серьёзный вид, спросила домработница и тут же продолжила: - Она моложе Вас… И, как видите, не повзрослела за одиннадцать лет с тех пор, как пропала или была убита вместе с сестрой. Такая же юная, весёлая… Судя по всему, она явилась с того света или из того… чтобы увидеть дом, побегать по комнатам, вспомнить прежнюю жизнь, отоспаться в своей спальне, а утром познакомиться с новым хозяином, которого, по неизвестным причинам, не задушила ночью. Наверное, она хотела до рассвета исчезнуть, как все призраки, но, видимо, проспала.
Максим подумал, что с Натальей случился нервный припадок. Она продолжала смеяться и говорить страшные, кощунственные слова. Он испугался за неё, решив, что Наталья от увиденного, по-видимому, спятила.
Наталья продолжала смеяться и нести всякий вздор:
- Она играла Вам в полночь на рояле? Заваривала кофе? Лира восхитительно готовила кофе. Поверьте на слово. И всё время что-нибудь да выдумывала, чтобы напугать людей, проходивших мимо дома. И в это уверуйте. Ещё Лира любила спать до одиннадцати часов утра, за что её ругала мать – прекрасная, добрая, верующая в… женщина, - неугомонно продолжала домработница. – Смотрите! Она шевельнулась. Сейчас встанет.
- «Верующая в…», - повторил писатель, вспомнив о своих выводах в отношении гибели девочек – о сатанистах и их жестокой расправе над девочками – приношении детей в жертву Сатане. Ему стало страшно. «А что, если Лира в образе призрака явилась, чтобы убить меня?» Мысли пробуждались одна ужаснее другой.
