Глава 1.
В которой обычное утро преподносит сюрпризы
ЛЕОНИД
Ян не звонил полгода. Не то чтобы я считал дни, нет у меня такой привычки. Но когда на экране высветилось его имя, рука потянулась к трубке с некоторой заминкой, так бывает перед встречей с человеком, который когда-то был другом, а потом стал... никем. Просто контактом в телефоне.
— Капитан Морохин, — сказал я в трубку.
— Лёня, слава богу. Ты на Петроградской?
Голос у Яна был как из девяностых — быстрый, слегка вороватый, с вечной интонацией, мол дельце есть на миллион. Я вмиг себе его представил — дорогой костюм, телефон прижат плечом к уху, в руке стакан с чем-то модным из топовых кофеен, и обязательно куда-то идёт. Ян всегда в движении.
— Только заступил. А что?
— Ты мне нужен, точнее, твои парни. Оцепление, самое простое. У меня снос здания, всё по закону, документы чистые, но тут... митинг. Бабки, хипстеры, активисты. Ты же понимаешь.
Я посмотрел в окно. За стеклом сеялся мелкий, неуверенный дождь, тот самый петербургский, в котором не капли, а так, намёк на сырость.
— Снос, — повторил я. — Ты теперь застройщик?
— Девелопер – звучит приличнее. Ну так что, выручишь старого друга?
Старый друг не звонил полгода, а тут сразу оцепление. Я хотел сказать что-нибудь едкое, но вместо этого услышал собственный голос:
— Через сорок минут буду. Скинь адрес.
Я положил трубку и на секунду закрыл глаза. В памяти всплыло почему-то лето девяносто девятого, костёр, сумерки, дед Геннадий сидит на пеньке прямой, как штырь, и говорит, глядя в огонь:
«Запомните, мелюзга. Петербург не просто так рисовали. Каждый угол, каждый шпиль — это замок на воротах. А ворота те ведут куда не надо. И если замок сломать, держитесь крепче».
Я тряхнул головой. Бред. Дед вообще был мастер страшных сказок. В лагере мы их обожали, все пятнадцать сопливых пацанов и девчонок, наследники, как нас называли взрослые. Мы тогда верили во всё это сказочное — в разломы, в тёмных тварей, в то, что город наш выстроен, как щит. А потом выросли и поняли, что щит — не более чем гранитные набережные и дома из песчаника, а твари — те, кого ты сажаешь по пятницам за пьяную поножовщину.
Здание, приговорённое к сносу оказалось таким, как я ожидал. Трёхэтажное, с лепниной, которая осыпалась ещё при Брежневе. Настоящая питерская руина — прекрасная и никому не нужная, если смотреть глазами бюджета. Но не сегодня... сегодня она оказалась нужна всем.
Перед фасадом колыхалась толпа человек тридцать, может, сорок. Бабушки с плакатами «Не дадим разрушить историю», парни в узких джинсах, пара журналистов с камерами и особо приметная активистка лет шестидесяти, которая кричала в мегафон что-то о душе города.
Я вышел из машины и на секунду задержал взгляд на здании.
Экскаватор уже стоял на позиции, но пока не работал, мои парни грамотно выставили периметр. Ждали отмашки, то есть ждали меня.
— Лёня!
Ян подошёл стремительно, сияя улыбкой. Костюм серый, в тонкую полоску, туфли начищены, в руке папка, та самая, с документами, где, не сомневаюсь, всё действительно чисто.
— Красавчик, что приехал. Смотри, вот разрешение и ордер. Всё на мази, только эти... — он кивнул на толпу. — Скажи им, чтобы разошлись. И можем начинать.
Я взял папку, пробежал глазами по документам. Бумаги были в порядке. Подписи, печати, даты. Снос разрешён, земля выкуплена. Будет торговый центр, очередной стеклянный утюг, который через лет так двести тоже кто-нибудь объявит исторической ценностью.
— Ты чего кислый? — Ян хлопнул меня по плечу. — Дело житейское. Старый хлам убрать, а новому жизнь дать. Ты же современный человек, капитан.
Я хотел ответить. И, наверное, ответил бы что-нибудь нейтральное, протокольное, но в этот момент что-то случилось.
Здание скрипнуло.
Это был не тот скрип, с которым оседает старая кладка. Это был звук глубокий, почти утробный, как будто дом не разрушался, а просыпался. Или кто-то внутри него просыпался. Толпа этого не заметила, слишком уж громко они протестовали. Ян, конечно, тоже не услышал — он всегда слышал только себя.
А я услышал.
И снова дед Геннадий. Костёр. Искры в чёрное небо. И его голос:
«Угловые дома первые кричат. Если услышишь, не пугайся. Пугайся, если замолчат».
Я мотнул головой, отгоняя наваждение. Глупость. Детские сказки. Угловой дом скрипит, потому что он старый. А я не спал нормально вторую ночь, вот и лезет в голову всякая чушь.
— Всё в порядке? — Ян заглянул мне в лицо.
— Да. — Я вернул ему папку. — Стой здесь. Я поговорю с людьми.
И пошёл к толпе.
За моей спиной здание молчало, но когда я уже подходил к активистке с мегафоном, мне вдруг показалось, краем глаза, самым краем, что в пустом окне второго этажа что-то забрезжило.
МОРРИГАН
Столп малого треугольника пал сегодня утром.
Я почувствовала это ещё до того, как их железная машина коснулась кладки. За мгновение до удара воздух на грани вздрогнул и натянулся, как кожа на барабане, а потом лопнул.
Малый Треугольник... так они называли эту связку на своих чертежах три века назад. И вот сегодня он перестал существовать.
Я стояла у Разлома, одного из тех, что образовались ещё в их семидесятых, когда они резали землю под свои подземные дороги. Тогда, в семидесятых, мы впервые за двести лет смогли вдохнуть полной грудью. Тогда в Исход, в наш умирающий мир, хлынул тонкий, но живой ручеёк их энергии. Ничтожный, чтобы жить полноценной жизнью, но достаточный, чтобы жители перестали умирать во сне от истощения.
Достаточный, чтобы я очнулась от анабиоза. Первая очнулась. И бродила некоторое время одна, ожидая пробуждения любого из своих соотечественников.
Теперь я стояла у кромки и смотрела сквозь истончившуюся ткань реальности на их город. На их Петербург. Они называют его именем человека, который нас запер. Для нас у этого города больше нет имени. Для нас он — Замок или просто — Та Сторона.
— Госпожа, — Алый Гробовщик подошёл бесшумно, как всегда.
Его лопата покоилась на плече, и я заметила свежую землю на лезвии.
Ещё один? — спросила я, не оборачиваясь.
Алый лишь вздохнул и продолжил спустя некоторое время.
— Старик Эрвин, не смог взять ни крожи энергии. Я отнёс его в Прах.
В Прах. Так мы теперь называем наши кладбища. Раньше, до Изоляции, у нас не было кладбищ. Впрочем, как и старости... Мы не умирали — мы растворялись в потоке, когда приходило время, и поток принимал нас обратно. Нет у нас больше Потока.. Теперь мы просто уходим в Прах.
— Сколько ещё? — спросила я тихо.
Гробовщик молчал. Он не знал, никто не знал.
Я снова повернулась к Разлому. Там, в их мире, железный механизм уже замер. Вокруг здания, я видела его как сквозь мутное стекло, суетились люди. Маленькие, тёплые, полные той самой энергии, которой мы лишены уже триста лет. Они кричали, махали плакатами. Защищали дом. Забавно. Дом, который был замком на нашей клетке, они так оголтело защищают, потому что он «красивый».
Они даже не знают, что творят.
Внутри меня шевельнулось что-то. Я помню времена до Изоляции. Помню, как наши миры текли сквозь друг друга, не смешиваясь, но соприкасаясь. Помню вкус их снов... он был как здешний воздух раньше, которого больше нет. Помню, как наши дети играли с их детьми в сумерках, и никто не боялся.
Теперь наши дети умирают в Прахе.
— Госпожа, — снова позвал Гробовщик. — Плакальщица ждёт приказа. Костолом тоже. Они хотят знать, когда.
Я выпрямилась. Древняя сила потекла по жилам, слабая, голодная, но живая. Третий шпиль пал. Малый Треугольник разрушен. Впервые за триста лет в барьере образовалась не трещина, как раньше, а настоящая брешь. Сквозная.
— Когда стемнеет, — сказала я, глядя сквозь пелену на двух мужчин жмущих друг другу руки, — мы войдём.
— Все?
— Нет. Все не сможем, брешь слишком мала. Пока только я, остальные ждут.
Он всё понял. Совет Ярлов уже долгие зимы спорит, что делать, когда барьер падёт. Велесар предлагает переговоры. Яргаст — немедленный штурм. Морок — тихое проникновение. А я... я хочу максимально быстро добыть пищу для своего народа. Хочу, чтобы смерти прекратились. Остальное — потом.
Механизм на Той Стороне взревел. Я видела, как его огромная рука пошла вниз, как ковш вгрызся в обломки стены, той самой стены, которая три века держала нас взаперти.
Исход вздрогнул. Где-то в глубине нашего мёртвого города закричали от радости те, кто ещё мог кричать.
А я просто смотрела, как рушится замок на нашей клетке.
Смотрела и ждала.
Глава 2
В которой ночь отказывается быть обычной
ЛЕОНИД
Ночью началось чёрт знает что.
Мне позвонили в районе двух. Наша белая ночь, та самая, ради которой в Питер тащатся туристы со всего света, на время уступила темноте, и я наконец-то смог заснуть по-человечески. Провалился в сон, как в омут головой.
Звонок разорвал тишину, будто сирену включили прямо в ухо. Замначальника. Голос усталый, злой и какой-то растерянный одновременно. Плохой знак, очень плохой. Когда начальство растеряно, жди беды.
— Морохин, давай на службу. Экстренно.
— Что случилось?
— Всё случилось. Выезжай.
Экстренно, твою ж мать. Я когда-нибудь высплюсь? Вторую ночь подряд одно и то же.
Хотя... может, и хорошо, что разбудил звонок. Сон, в который я провалился, опять был дурной. Мне снился дед Геннадий. Вернее, не сам дед, а голос его неспешный. Он опять говорил о городе, которого не могло быть. О Петербурге но не туристическом, а каком-то другом. Изнаночном.
«Пётр рубил окно не в Европу, Лёнька. Он рубил ворота. Только не спрашивай — откуда и куда. Трезини клал проспекты по сакральной геометрии. Три луча со шпилями — это не архитектура. Это замок. А каждый угловой дом — шестерёнка в том замке. И если шестерёнку вынуть...»
Дальше я не помнил. Проснулся от звонка.
Но даже после пробуждения внутри сидел холодок. Детские сказки, от которых взрослому оперу должно быть смешно. Да, мне и было смешно... Вот только сейчас почему-то невесело. Мне почему-то тревожно.
Я плеснул в лицо водой, резво оделся и вышел в ночь.
Первый вызов — бытовуха. Классика. Муж с женой не поделили что-то важное — кажется, бутылку. Он ей в глаз, она ему сковородкой по хребту. Обоих упаковали быстро, его — в больничку, её – в отделение. Пятнадцать минут.
Второй — соседская драка в коммуналке на Пушкарской. Трое против одного. Приехали, одному сломали нос, троим самомнение. Тоже ерунда, приезжай и пакуй.
Но где-то после шестого вызова я начал замечать закономерность. Драки, скандалы, поножовщина. Муж на жену с кухонным ножом. Жена на мужа с утюгом. Сын на отца с кулаками. Продавец на покупателя с кассовым аппаратом, безумие, швырнул через прилавок, хорошо не убил. Пьяный водитель протаранил витрину аптеки и утверждал, что аптека сама виновата — стояла не там. На Васильевском кто-то голый выбежал на проспект и орал, что небо падает. Что удивительно, трезвый.
К четырём часам я принял одиннадцать вызовов. За всю мою службу такого не было. Даже в девяностые, когда город сходил с ума от безденежья и водки, люди не бросались друг на друга с таким остервенением, но это мне Иваныч шепнул, сам-то я в девяностые еще только школяром был. Казалось, в воздух кто-то распылил нечто... не газ, не химию, а что-то тоньше. Что-то, стирающее контроль и выкручивающее агрессию до упора.
Сафонов, сказал, что за сегодня принял двадцать два вызова. И смотрю, а у него самого глаза какие-то дурные. Зрачки расширены, хотя спиртным не пахнет. Гришин, который обычно спокоен как танк, сорвался на задержанного, орал матом, хотя за пятнадцать лет совместной службы я не слышал от него ни одного грубого слова. Я его оттащил, он посмотрел на меня, будто проснулся.
— Извини, командир. Сам не знаю, что накатило.
— Знаю, — сказал я. — На всех накатило. Держи себя в руках.
Но и сам чувствовал, что внутри что-то дрожит, как натянутая струна. Как будто воздух звенит на частоте, которую не слышишь ушами, но чувствуешь всем нутром.
К утру, когда всё поутихло, я отпустил ребят по участкам, а сам сел в машину. Не знаю, зачем. Ноги сами нажали на газ, руки сами вывернули руль на то проклятое место.
Меня тянуло туда.
К перекрёстку, где меньше суток назад экскаватор крушил старый дом. К тому месту, которое дед назвал бы «шестерёнкой». Я не думал об этом тогда,просто ехал. И только когда припарковался, понял, что я здесь не случайно.
Экскаватор так и стоял, брошенный, с задранным ковшом. В хмуром утреннем свете он напоминал доисторическое животное, которое пришло на водопой и застыло. Вокруг ни души.
Я вышел из машины.
Воздух здесь был другой. Тяжёлый, сладковатый, с привкусом чего-то горелого, хотя пожаром не наблюдалось. Скорее, пахло так, как от одежды после долгого стояния у костра.
Я прошелся. Тишина такая, что слышно собственное дыхание.
И тогда я увидел её.
Она лежала на влажном асфальте в десяти шагах от разрушенной стены. Молодая женщина, брюнетка, волосы разметались по асфальту чёрной волной. Одежда странная, не по сезону, тёмная, какого-то непонятного покроя, будто с чужого плеча. Кожа бледная, не просто бледная, а как первый снег в ноябре, скулы острые, брови вразлёт. И черты лица такие тонкие и правильные, что казались неживыми... Право слово, как кукла фарфоровая, которую забыли под дождём.
Миловидная — не то слово. Она была красива той красотой, от которой становится не по себе. Как ангел с фрески, слишком совершенный, чтобы быть человеком. Я выругался сквозь зубы. Жива?
Подошёл. Присел на корточки. Пульс слабый, но есть, дыхание поверхностное, едва уловимое. На одежде ни грязи, ни крови, на лице ни царапины. Просто лежит без сознания, будто её выключили.
— Девушка, — позвал я. — Вы меня слышите?
Ноль реакции.
Я легонько похлопал её по щекам... холодные. Очень холодные. Попробовал привести в чувство — бесполезно.
Вызвал скорую. Странно. Я, капитан Морохин, пятнадцать лет в органах, видел всякое. Трупы, кровь, наркоманов в ломке, жертв насилия, психов, симулянтов. У меня выработался профессиональный цинизм, эдакая корка, без которой в нашей работе сходят с ума. Я умею отключать эмоции, умею смотреть на человека и видеть объект. Потерпевший. Подозреваемый. Свидетель. Тело.
А тут почему-то не мог.
В девчонке было что-то, что заставляло мой цинизм замереть и отступить. Что-то, от чего хотелось не анализировать, а просто... защитить. Накрыть курткой. Отнести в тепло. Собственно, я так и сделал, закутал в куртку и отнёс в машину, включил обогрев.
— Ты кто такая? — спросил я вслух.
Она не ответила. Но что-то изменилось. На секунду — на долю секунды — мне показалось, что воздух вокруг неё сгустился. Бред, не спал вторую ночь. Переутомление. Сдам девчонку медикам, и поеду отсыпаться.
Но я знал, что домой не поеду. Надо будет проследить, чтобы с девушкой всё было нормально, и потому что в кармане опять завибрировал телефон, чтоб его!
МОРРИГАН
Я вышла из разлома, когда их мир уже погрузился в сумерки.
Точнее, не вышла – выскользнула. Протиснулась сквозь истончившуюся грань, как змея сквозь трещину в старой кладке. Брешь была узкой, неровной, но для меня этого было достаточно. Я ярл. Я умею проходить там, где другие застрянут.
Воздух их мира ударил в лицо, влажный, солёный, полный запахов, от которых я отвыкла за триста лет.
