Объяснялась эта дружба какой-то древней связью родов, но если копнуть глубже, всё упиралось в землю. Наши прадеды и прабабки жили в одной деревне под Питером, и так хитро всё обставили, что имущество это мы до сих пор не можем продать. Земля в общей долевой собственности с кучей ограничений. Теперь у всех нас там дачи, некоторые в полном порядке, некоторые в ужасном запустении, но съездить и подышать воздухом можно.
Каждое лето нас, сопливых, отправляли туда под надзор бабушек и дедушек. Родители работали, а старики занимались нашим воспитанием. Рассказывали сказки у костра, жуткие, но красивые. Учили странным обрядам в игровой форме, мы думали, что это просто народные игры, заставляли бегать кроссы, лазать по деревьям, ориентироваться на местности, собирать травы. Физическая подготовка была будь здоров — это я оценил, когда пошёл в армию, а потом в органы. Спасибо деду за крепкие ноги и привычку мало спать.
Ник, в отличие от меня, из всего этого вынес не физическую форму, а веру. Свято уверовал в то, что мир сложнее, чем кажется. Я над ним посмеивался, добродушно, но регулярно. Он не обижался — он вообще редко обижался.
Но было в Нике кое-что, чего я никогда не мог отрицать, как бы ни старался.
Ему снились гениальные сны. Вот Менделееву один раз таблица его приснилась, а Ник то и дело что-то изобретал, пуская слюни в подушку. Не просто сны ему снились,а чертежи, схемы, конструкции, которые он потом рисовал по памяти, едва проснувшись. Некоторые из этих изобретений он как раз и запатентовал. Одно, какой-то хитрый датчик для навигационных систем, принесло ему столько, что он купил ту самую квартиру на Ваське и забыл, что такое будильник по утрам. Другое, что-то связанное с резонансом частот, до сих пор лежало в столе, потому что Ник говорил, что человечество пока не готово.
Я относился к этому снисходительно. Ну снится и снится. Мне бы так спать. Мне бы хотя бы просто поспать.
Но сегодня ночью дед Геннадий приснился, оказывается не только мне... ему тоже.
Вкратце наш разговор выглядел примерно так:
— Лёня, ты не понимаешь, — сказал он мне по телефону. Голос у него был не такой, как обычно. А ещё, я проснулся в четыре утра и нарисовал такое... В общем, приезжай. На словах не объяснить.
— Что нарисовал?
— Если бы я знал. Похоже на схему города. Но не совсем.
Я молчал.
— И ещё, — добавил Ник. — Ты про оцепление рассказывал и дом, который Ян сносит. Какой адрес у дома?
Я назвал адрес.
Ник и как-то нелепо выругался и спросил:
— Приехать сможешь?
— Ладно, — сказал я. — Приеду. Но сперва у меня дела.
— Какие дела?
— Девчонка одна. Я тебе потом расскажу.
— Девчонка?! — голос Ника оживился. — Капитан Морохин, вы хотите сказать, что впервые за пять лет ваша эмоциональная заморозка дала трещину? Я должен это засвидетельствовать и замерить. У меня как раз датчики простаивают. Выезжаю!
— Сиди, не рыпайся, — оборвал я. — Сам приеду. Часа через два.
И вот теперь я сидел в машине и думал о том, что совпадений для одной ночи слишком много. Снос. Скрип. Тень в окне. Агрессия в городе. Девушка на асфальте. Дед Геннадий, который снится обоим одновременно.
Я не верю в мистику. Я опер и работаю с фактами.
Но факты упрямо складывались в картину, которая мне не нравилась.
Успеется, сказал я себе. Всё по порядку. Я завёл мотор.
В отделении было шумно. Ночная смена сдавала дела утренней, дежурный хрипел в трубку, кто-то из молодых оформлял задержанного, тот сидел на лавке в наручниках и смотрел в стену мутными глазами. Пахло кофе, пылью и усталостью.
Я пробил незнакомку по базе. Без вести пропавшие — мимо. Розыск — тоже. Либо рано ещё, либо она не из тех, кого ищут.
Я оставил её фото дежурному на всякий случай, мало ли, объявятся родственники.
— Симпатичная, — заметил тот, разглядывая снимок. — Кто такая?
— Пока не знаю. Без сознания утром нашел.
— Наркота?
— Не похоже.
Я забрал со стола кружку с кофе, который дежурный только что поставил перед собой, сделал глоток. Кофе был отвратительный, как всегда. Именно такой, какой нужен после бессонной ночи.
Поехал в Мариинскую.
В больнице меня встретили настороженно. Медсестра на посту немолодая, с лицом, которое говорило «я здесь двадцать лет и меня ничем не удивишь», посмотрела на удостоверение и как-то странно поджала губы.
— Вы к той, что под утро привезли? — спросила она.
— К ней.
— Она... — медсестра замялась. — Скажу, что вы приехали.
Она ушла, а я остался ждать в коридоре. Коридор был длинный, светлый, пахнущий хлоркой и лекарствами. Где-то гремели каталки. Обычная больничная жизнь.
Через пару минут меня проводили к палате, и я замер в дверном проёме.
Картина была — не для протокола.
Незнакомка сидела на койке, вжавшись спиной в стену, как загнанный зверь. Больничный халат сполз с одного плеча, она этого не замечала. Глаза широко раскрытые, тёмные, дикие. Перед ней топтались двое врачей с инструментами, старший, седоватый, с фонендоскопом в руке, и молодой, нервный. Медсестра с блокнотом стояла у окна и всхлипывала. Я заметил у неё на щеках слёзы... настоящие, не дежурные. Неужели у моей незнакомки дела настолько плохи, что тут аж медсестры рыдают от сочувствия?
— Девушка, вы меня слышите? — повторял старший врач с интонацией человека, который привык к порядку и не понимает, почему порядок вдруг кончился. — Вам нужно измерить давление. Это стандартная процедура. Вы в безопасности.
Она не отвечала. Только смотрела на них. И в этом взгляде было что-то, от чего даже у меня мурашки пробежались вдоль позвонков.
Врач сделал шаг к ней и осёкся. Лицо его вдруг стало серым, как больничная простыня. Он покачнулся. Фонендоскоп выпал из руки и звякнул о кафель.
— Что за... — пробормотал он. — Голова... закружилась.
— Так, — сказал я вслух. — А ну вышли все. Я разберусь!
Врачи обернулись. На их лицах читалось облегчение пополам с растерянностью.
— Капитан, мы должны её осмотреть, — начал старший, но я перебил:
— Осмотрите через пять минут. А пока выйдите. И медсестру заберите.
Они направились к выходу быстро. Я бы даже сказал, слишком быстро для людей, которые только что настаивали на осмотре.
— Может, санитаров позвать? — спросил молодой шепотом, проходя мимо меня — Для подстраховки?
— Зачем? — я посмотрел на него в упор. — Она опасна?
Молодой отвёл глаза.
— Нет...вроде. Просто... Странная.
Я похлопал парня в белом халате по плечу и остался с вдвоём с проблемной пациенткой. Ну, как вдвоем... Это если не считать её крепко спящих соседок по палате.
Она сидела на койке. Бледная, с чёрными волосами, в светлом халате, который был ей велик. Увидела меня — и замерла.
Она смотрела на меня пристально, изучающе, как будто пыталась прочесть что-то, спрятанное глубоко внутри.
Я улыбнулся. Сам не знаю почему. Просто она была красива, как бывает красива гроза над Финским заливом... хочется смотреть, хотя знаешь, что может ударить.
— Ну вот, — сказал я. — Другое дело. А то напугала мне тут весь персонал.
Она не ответила. Просто смотрела.Я взял с неё слово, что она даст себя осмотреть... Ну, как взял — принял её спокойное молчание за согласие и позвал врачей обратно.
Они зашли уже спокойнее, осмотрели её пока я стоял у дальней стены палаты. Она далась. Без фокусов, как я и просил. Только смотрела на меня всё время, пока они мерили ей давление и светили в глаза фонариком.
Врачи ушли. Я тоже вышел, надо было ехать к Нику.
Но у двери я задержался. Обернулся. Она всё ещё смотрела на меня — тёмными, странными глазами, в которых плавало что-то, чему я не знал названия.
— Я ещё зайду, — сказал я. — Поправляйтесь.
И вышел.
В машине я поймал себя на мысли, что думаю о ней не как о свидетеле, не как о потерпевшей. А просто, как о девушке.
Отогнал мысль, как назойливую муху. У меня работа и Ник с его чертежами. У меня город, который сошёл с ума за одну ночь. Не до того.
Но когда я выезжал с больничной парковки, я всё равно бросил взгляд в зеркало заднего вида. На окна Мариинской. Точнее, на одно из них. И улыбнулся.
Ник жил на Васильевском, в старом доме с видом на Неву. Я припарковался у подъезда, поднялся на третий этаж. Дверь была не заперта, впрочем, как всегда. Ник считал, что замки придуманы для параноиков, а у него в квартире всё равно нет ничего ценного, кроме идей.
Жилище двоюродного брата встретило меня знакомым запахом: паяльник, сандал, кофе и старые книги. На стенах висели чертежи, некоторые в рамках, некоторые просто приколоты кнопками. На столе, среди плат и проводов, стояла кружка с остывшим кофе.
Сам Ник сидел на подоконнике, скрестив ноги по-турецки, и смотрел на лист бумаги, который держал в руках. В футболке с надписью «Энтропия растёт» и с карандашом за ухом.
— Приехал, — констатировал он, не поднимая глаз. — Вовремя. Смотри сюда.
Я подошёл.
На листе был чертёж.
— Это то, что тебе приснилось? — спросил я.
— Ага. Сегодня ночью. Проснулся и нарисовал за двадцать минут. Даже не думал особо, руки сами делали.
Я смотрел на чертёж. Странно... Вроде, похоже на все эти чертежи ег микросхем... И в тоже время.
— Погоди, это же...
— Погоди, — сказал я. — Это же...
— Ага! Ты тоже это заметил? — Он наконец поднял глаза. В них плясали весёлые искры, но за искрами пряталось что-то серьёзное. — Вот, смотри!
Он достал старую карту нашего города и раскрыл рядом со своими каракулями. Мы помолчали. За окном шумел город. Обычный, живой, ничем не примечательный. Но теперь я смотрел на него иначе. Как на чертёж какой-то неведомой мне сакральной схемы.
— Ладно, — сказал я. — Рассказывай по порядку. Кажется, я впервые по-настоящему готов поверить во весь этот твой бред.
Ник ухмыльнулся.
Я сел поудобнее. Он налил мне кофе и начал говорить то, что я много раз слышал в детстве вместе с Ником, Яном, Алисой, Горой, Милой, Максом и другими ребятами из нашего детства... Только впервые я вопреки своему цинизму был готов признать, что во всех этих бреднях есть зерно истины.
— Начну с того, во что ты точно не поверишь, но ты уж потерпи. Помнишь сказки деда Геннадия про сакральную геометрию? Про то, что Петербург — это не просто город, а гигантская защитная печать? Так вот. Это не сказки.
Он выдернул с полки толстую книгу в потрёпанном переплёте. На обложке что-то на немецком, готическим шрифтом. Я таких книг у него не видел, хотя, казалось, за годы изучил каждый угол в этой берлоге.
— Я привёз это из Мюнхена два года назад. Помнишь, я ездил на ретрит по биоэнергетике, а потом пропал на месяц? Вот там я вышел на один закрытый орден. Они называют себя «Наследники камня». Не масоны, но где-то рядом. У них архивы с пятнадцатого века. И знаешь, что я там нашёл?
Он открыл книгу на закладке. Я увидел гравюру, ещё ручной печати, с изображением города. Вернее, плана города. Но не современного, а какого-то более старого. Петербург, но ещё без Обводного канала, без вокзалов, без всего, что наросло за последние двести лет.
— Смотри. Вот это — план застройки, утверждённый Трезини. Три луча, они сходятся не просто так у шпиля. Это структура. Если наложить на карту, получается вот что...
Он схватил со стола кальку, на которой от руки было нанесено что-то вроде геометрической сетки. Наложил на карту Петербурга. Всё это мне напомнило какой-то странный блокбастер о колдунах. Хотя, что тут магического, если город наш мне напомнил сперва микросхему, а уже потом те самые круги, которые чертят мелом вокруг себя маги в дешёвых фильмах ужасов. Только вместо мела — гранит.
— Это что, пентаграмма? — спросил я.
— Нет. Пентаграмма — это примитив. Здесь сложнее. Это не звезда, а решётка. Запирающая решётка. Каждый шпиль, как антенна, которая держит поле. Каждый угловой дом — замок, фиксирующий луч. Проспекты — силовые линии. А в центре, вот здесь...
Он ткнул пальцем в точку, где сходились лучи.
— ...Невский, Дворцовая, Адмиралтейство. Главный узел. Если он рухнет — всё, конец.
Я смотрел на карту. В висках начинало гудеть.
— Погоди. Ты хочешь сказать, что Пётр Первый специально строил город по магическому чертежу?
— Не Пётр. Трезини. Пётр дал денег, когда понял, что местечко выбрал непростое и город строить придётся на разломе. Трезини был известен в те времена. Он был не просто архитектором, а членом того самого ордена, до архивов которого я докопался. «Наследники камня» — это те, кто веками хранил знание о том, как запирать разломы. Здесь, на этой земле, всегда была дыра. Местные старейшины её стерегли, знахари, ведуны, шаманы. А когда пришёл Пётр с пушками и амбициями, он их не послушал. Вскрыл врата. И тогда пришлось строить замок.
— Замок, — повторил я. — Город-замок.
— Именно. Не город на Неве, а замок над разломом. Красивый, величественный, но всё-таки замок. И мы — потомки тех, кто этот замок охранял. Нам в детстве об этом не ради весёлых тематических игр втуляли.
Я сидел, смотрел, как в кружке остывает кофе, и пытался сложить в голове всё, что услышал за последний час.
Бред.
Полный, абсолютный, клинический бред. Ещё вчера я бы покрутил пальцем у виска и посоветовал Нику меньше дышать паяльником. Но сегодня...
Сегодня было это. Дом, который скрипнул так, что у меня мурашки пробежали по всему телу. Город, который за одну ночь сошёл с ума. Чертёж, который Ник нарисовал по памяти, едва проснувшись. И оба мы, два взрослых мужика, которым одновременно приснился дед Геннадий из нашего детства.
Совпадения? Было бы неплохо!
Я не мог сказать: «Да, Ник, я верю. Начинаем спасать город, зови остальных». Не мог, потому что привык доверять фактам, а не сказкам. Но я не мог и сказать: «Это всё чушь». Потому что факты, возможно и спорные, но вот они, на столе. Карта. Чертёж. Книга на немецком. И главный факт, моя интуиция, как ни странно.
Я застрял где-то посередине между цинизмом, который меня кормил все эти годы, и правдой, которая мне не нравилась. И это было самое дурацкое положение за всю мою службу.
МОРРИГАН
Я позволила местным знахарям сделать всё, что им было нужно.
Это было унизительно. Они трогали меня холодными инструментами, светили в глаза фонариком, прикладывали к груди трубки, слушали дыхание. Я терпела, хотя каждое прикосновение отзывалось внутри волной глухого раздражения. Они не желали мне зла, я понимала это разумом, но тело не доверяло никому.
Когда они потребовали кровь, я едва не сорвалась.
Игла, тонкая, серебристая. Они хотели проткнуть мою кожу и забрать то, что им не принадлежит. Моя рука дёрнулась сама собой, а древнее заклинание уже сворачивалось на языке, как змея перед броском. Я представила, как вспыхивает воздух, как плавится кафель, как эти белые стены становятся чёрными от копоти. Одна секунда, и не станет ни иглы, ни знахарей, ни вопросов.
Но я сдержалась.
Я здесь не для того, чтобы жечь больницы. Я здесь, чтобы понять, как открыть брешь шире, чтобы найти способ накормить Исход, а для этого нужно время. Нужно понять живы ли еще те, в ком течет кровь стражей разлома... Если живы, их всех надо уничтожить, а пока... слиться с толпой, стать незаметной, изучить их мир изнутри. И если для этого требуется отдать несколько капель крови, пускай. Тело у меня вполне человеческое. Я ведьма из плоти и крови, просто вижу этот мир иначе, чувствую его слои, которые люди не замечают.
Каждое лето нас, сопливых, отправляли туда под надзор бабушек и дедушек. Родители работали, а старики занимались нашим воспитанием. Рассказывали сказки у костра, жуткие, но красивые. Учили странным обрядам в игровой форме, мы думали, что это просто народные игры, заставляли бегать кроссы, лазать по деревьям, ориентироваться на местности, собирать травы. Физическая подготовка была будь здоров — это я оценил, когда пошёл в армию, а потом в органы. Спасибо деду за крепкие ноги и привычку мало спать.
Ник, в отличие от меня, из всего этого вынес не физическую форму, а веру. Свято уверовал в то, что мир сложнее, чем кажется. Я над ним посмеивался, добродушно, но регулярно. Он не обижался — он вообще редко обижался.
Но было в Нике кое-что, чего я никогда не мог отрицать, как бы ни старался.
Ему снились гениальные сны. Вот Менделееву один раз таблица его приснилась, а Ник то и дело что-то изобретал, пуская слюни в подушку. Не просто сны ему снились,а чертежи, схемы, конструкции, которые он потом рисовал по памяти, едва проснувшись. Некоторые из этих изобретений он как раз и запатентовал. Одно, какой-то хитрый датчик для навигационных систем, принесло ему столько, что он купил ту самую квартиру на Ваське и забыл, что такое будильник по утрам. Другое, что-то связанное с резонансом частот, до сих пор лежало в столе, потому что Ник говорил, что человечество пока не готово.
Я относился к этому снисходительно. Ну снится и снится. Мне бы так спать. Мне бы хотя бы просто поспать.
Но сегодня ночью дед Геннадий приснился, оказывается не только мне... ему тоже.
Вкратце наш разговор выглядел примерно так:
— Лёня, ты не понимаешь, — сказал он мне по телефону. Голос у него был не такой, как обычно. А ещё, я проснулся в четыре утра и нарисовал такое... В общем, приезжай. На словах не объяснить.
— Что нарисовал?
— Если бы я знал. Похоже на схему города. Но не совсем.
Я молчал.
— И ещё, — добавил Ник. — Ты про оцепление рассказывал и дом, который Ян сносит. Какой адрес у дома?
Я назвал адрес.
Ник и как-то нелепо выругался и спросил:
— Приехать сможешь?
— Ладно, — сказал я. — Приеду. Но сперва у меня дела.
— Какие дела?
— Девчонка одна. Я тебе потом расскажу.
— Девчонка?! — голос Ника оживился. — Капитан Морохин, вы хотите сказать, что впервые за пять лет ваша эмоциональная заморозка дала трещину? Я должен это засвидетельствовать и замерить. У меня как раз датчики простаивают. Выезжаю!
— Сиди, не рыпайся, — оборвал я. — Сам приеду. Часа через два.
И вот теперь я сидел в машине и думал о том, что совпадений для одной ночи слишком много. Снос. Скрип. Тень в окне. Агрессия в городе. Девушка на асфальте. Дед Геннадий, который снится обоим одновременно.
Я не верю в мистику. Я опер и работаю с фактами.
Но факты упрямо складывались в картину, которая мне не нравилась.
Успеется, сказал я себе. Всё по порядку. Я завёл мотор.
В отделении было шумно. Ночная смена сдавала дела утренней, дежурный хрипел в трубку, кто-то из молодых оформлял задержанного, тот сидел на лавке в наручниках и смотрел в стену мутными глазами. Пахло кофе, пылью и усталостью.
Я пробил незнакомку по базе. Без вести пропавшие — мимо. Розыск — тоже. Либо рано ещё, либо она не из тех, кого ищут.
Я оставил её фото дежурному на всякий случай, мало ли, объявятся родственники.
— Симпатичная, — заметил тот, разглядывая снимок. — Кто такая?
— Пока не знаю. Без сознания утром нашел.
— Наркота?
— Не похоже.
Я забрал со стола кружку с кофе, который дежурный только что поставил перед собой, сделал глоток. Кофе был отвратительный, как всегда. Именно такой, какой нужен после бессонной ночи.
Поехал в Мариинскую.
В больнице меня встретили настороженно. Медсестра на посту немолодая, с лицом, которое говорило «я здесь двадцать лет и меня ничем не удивишь», посмотрела на удостоверение и как-то странно поджала губы.
— Вы к той, что под утро привезли? — спросила она.
— К ней.
— Она... — медсестра замялась. — Скажу, что вы приехали.
Она ушла, а я остался ждать в коридоре. Коридор был длинный, светлый, пахнущий хлоркой и лекарствами. Где-то гремели каталки. Обычная больничная жизнь.
Через пару минут меня проводили к палате, и я замер в дверном проёме.
Картина была — не для протокола.
Незнакомка сидела на койке, вжавшись спиной в стену, как загнанный зверь. Больничный халат сполз с одного плеча, она этого не замечала. Глаза широко раскрытые, тёмные, дикие. Перед ней топтались двое врачей с инструментами, старший, седоватый, с фонендоскопом в руке, и молодой, нервный. Медсестра с блокнотом стояла у окна и всхлипывала. Я заметил у неё на щеках слёзы... настоящие, не дежурные. Неужели у моей незнакомки дела настолько плохи, что тут аж медсестры рыдают от сочувствия?
— Девушка, вы меня слышите? — повторял старший врач с интонацией человека, который привык к порядку и не понимает, почему порядок вдруг кончился. — Вам нужно измерить давление. Это стандартная процедура. Вы в безопасности.
Она не отвечала. Только смотрела на них. И в этом взгляде было что-то, от чего даже у меня мурашки пробежались вдоль позвонков.
Врач сделал шаг к ней и осёкся. Лицо его вдруг стало серым, как больничная простыня. Он покачнулся. Фонендоскоп выпал из руки и звякнул о кафель.
— Что за... — пробормотал он. — Голова... закружилась.
— Так, — сказал я вслух. — А ну вышли все. Я разберусь!
Врачи обернулись. На их лицах читалось облегчение пополам с растерянностью.
— Капитан, мы должны её осмотреть, — начал старший, но я перебил:
— Осмотрите через пять минут. А пока выйдите. И медсестру заберите.
Они направились к выходу быстро. Я бы даже сказал, слишком быстро для людей, которые только что настаивали на осмотре.
— Может, санитаров позвать? — спросил молодой шепотом, проходя мимо меня — Для подстраховки?
— Зачем? — я посмотрел на него в упор. — Она опасна?
Молодой отвёл глаза.
— Нет...вроде. Просто... Странная.
Я похлопал парня в белом халате по плечу и остался с вдвоём с проблемной пациенткой. Ну, как вдвоем... Это если не считать её крепко спящих соседок по палате.
Она сидела на койке. Бледная, с чёрными волосами, в светлом халате, который был ей велик. Увидела меня — и замерла.
Она смотрела на меня пристально, изучающе, как будто пыталась прочесть что-то, спрятанное глубоко внутри.
Я улыбнулся. Сам не знаю почему. Просто она была красива, как бывает красива гроза над Финским заливом... хочется смотреть, хотя знаешь, что может ударить.
— Ну вот, — сказал я. — Другое дело. А то напугала мне тут весь персонал.
Она не ответила. Просто смотрела.Я взял с неё слово, что она даст себя осмотреть... Ну, как взял — принял её спокойное молчание за согласие и позвал врачей обратно.
Они зашли уже спокойнее, осмотрели её пока я стоял у дальней стены палаты. Она далась. Без фокусов, как я и просил. Только смотрела на меня всё время, пока они мерили ей давление и светили в глаза фонариком.
Врачи ушли. Я тоже вышел, надо было ехать к Нику.
Но у двери я задержался. Обернулся. Она всё ещё смотрела на меня — тёмными, странными глазами, в которых плавало что-то, чему я не знал названия.
— Я ещё зайду, — сказал я. — Поправляйтесь.
И вышел.
В машине я поймал себя на мысли, что думаю о ней не как о свидетеле, не как о потерпевшей. А просто, как о девушке.
Отогнал мысль, как назойливую муху. У меня работа и Ник с его чертежами. У меня город, который сошёл с ума за одну ночь. Не до того.
Но когда я выезжал с больничной парковки, я всё равно бросил взгляд в зеркало заднего вида. На окна Мариинской. Точнее, на одно из них. И улыбнулся.
Ник жил на Васильевском, в старом доме с видом на Неву. Я припарковался у подъезда, поднялся на третий этаж. Дверь была не заперта, впрочем, как всегда. Ник считал, что замки придуманы для параноиков, а у него в квартире всё равно нет ничего ценного, кроме идей.
Жилище двоюродного брата встретило меня знакомым запахом: паяльник, сандал, кофе и старые книги. На стенах висели чертежи, некоторые в рамках, некоторые просто приколоты кнопками. На столе, среди плат и проводов, стояла кружка с остывшим кофе.
Сам Ник сидел на подоконнике, скрестив ноги по-турецки, и смотрел на лист бумаги, который держал в руках. В футболке с надписью «Энтропия растёт» и с карандашом за ухом.
— Приехал, — констатировал он, не поднимая глаз. — Вовремя. Смотри сюда.
Я подошёл.
На листе был чертёж.
— Это то, что тебе приснилось? — спросил я.
— Ага. Сегодня ночью. Проснулся и нарисовал за двадцать минут. Даже не думал особо, руки сами делали.
Я смотрел на чертёж. Странно... Вроде, похоже на все эти чертежи ег микросхем... И в тоже время.
— Погоди, это же...
— Погоди, — сказал я. — Это же...
— Ага! Ты тоже это заметил? — Он наконец поднял глаза. В них плясали весёлые искры, но за искрами пряталось что-то серьёзное. — Вот, смотри!
Он достал старую карту нашего города и раскрыл рядом со своими каракулями. Мы помолчали. За окном шумел город. Обычный, живой, ничем не примечательный. Но теперь я смотрел на него иначе. Как на чертёж какой-то неведомой мне сакральной схемы.
— Ладно, — сказал я. — Рассказывай по порядку. Кажется, я впервые по-настоящему готов поверить во весь этот твой бред.
Ник ухмыльнулся.
Я сел поудобнее. Он налил мне кофе и начал говорить то, что я много раз слышал в детстве вместе с Ником, Яном, Алисой, Горой, Милой, Максом и другими ребятами из нашего детства... Только впервые я вопреки своему цинизму был готов признать, что во всех этих бреднях есть зерно истины.
— Начну с того, во что ты точно не поверишь, но ты уж потерпи. Помнишь сказки деда Геннадия про сакральную геометрию? Про то, что Петербург — это не просто город, а гигантская защитная печать? Так вот. Это не сказки.
Он выдернул с полки толстую книгу в потрёпанном переплёте. На обложке что-то на немецком, готическим шрифтом. Я таких книг у него не видел, хотя, казалось, за годы изучил каждый угол в этой берлоге.
— Я привёз это из Мюнхена два года назад. Помнишь, я ездил на ретрит по биоэнергетике, а потом пропал на месяц? Вот там я вышел на один закрытый орден. Они называют себя «Наследники камня». Не масоны, но где-то рядом. У них архивы с пятнадцатого века. И знаешь, что я там нашёл?
Он открыл книгу на закладке. Я увидел гравюру, ещё ручной печати, с изображением города. Вернее, плана города. Но не современного, а какого-то более старого. Петербург, но ещё без Обводного канала, без вокзалов, без всего, что наросло за последние двести лет.
— Смотри. Вот это — план застройки, утверждённый Трезини. Три луча, они сходятся не просто так у шпиля. Это структура. Если наложить на карту, получается вот что...
Он схватил со стола кальку, на которой от руки было нанесено что-то вроде геометрической сетки. Наложил на карту Петербурга. Всё это мне напомнило какой-то странный блокбастер о колдунах. Хотя, что тут магического, если город наш мне напомнил сперва микросхему, а уже потом те самые круги, которые чертят мелом вокруг себя маги в дешёвых фильмах ужасов. Только вместо мела — гранит.
— Это что, пентаграмма? — спросил я.
— Нет. Пентаграмма — это примитив. Здесь сложнее. Это не звезда, а решётка. Запирающая решётка. Каждый шпиль, как антенна, которая держит поле. Каждый угловой дом — замок, фиксирующий луч. Проспекты — силовые линии. А в центре, вот здесь...
Он ткнул пальцем в точку, где сходились лучи.
— ...Невский, Дворцовая, Адмиралтейство. Главный узел. Если он рухнет — всё, конец.
Я смотрел на карту. В висках начинало гудеть.
— Погоди. Ты хочешь сказать, что Пётр Первый специально строил город по магическому чертежу?
— Не Пётр. Трезини. Пётр дал денег, когда понял, что местечко выбрал непростое и город строить придётся на разломе. Трезини был известен в те времена. Он был не просто архитектором, а членом того самого ордена, до архивов которого я докопался. «Наследники камня» — это те, кто веками хранил знание о том, как запирать разломы. Здесь, на этой земле, всегда была дыра. Местные старейшины её стерегли, знахари, ведуны, шаманы. А когда пришёл Пётр с пушками и амбициями, он их не послушал. Вскрыл врата. И тогда пришлось строить замок.
— Замок, — повторил я. — Город-замок.
— Именно. Не город на Неве, а замок над разломом. Красивый, величественный, но всё-таки замок. И мы — потомки тех, кто этот замок охранял. Нам в детстве об этом не ради весёлых тематических игр втуляли.
Я сидел, смотрел, как в кружке остывает кофе, и пытался сложить в голове всё, что услышал за последний час.
Бред.
Полный, абсолютный, клинический бред. Ещё вчера я бы покрутил пальцем у виска и посоветовал Нику меньше дышать паяльником. Но сегодня...
Сегодня было это. Дом, который скрипнул так, что у меня мурашки пробежали по всему телу. Город, который за одну ночь сошёл с ума. Чертёж, который Ник нарисовал по памяти, едва проснувшись. И оба мы, два взрослых мужика, которым одновременно приснился дед Геннадий из нашего детства.
Совпадения? Было бы неплохо!
Я не мог сказать: «Да, Ник, я верю. Начинаем спасать город, зови остальных». Не мог, потому что привык доверять фактам, а не сказкам. Но я не мог и сказать: «Это всё чушь». Потому что факты, возможно и спорные, но вот они, на столе. Карта. Чертёж. Книга на немецком. И главный факт, моя интуиция, как ни странно.
Я застрял где-то посередине между цинизмом, который меня кормил все эти годы, и правдой, которая мне не нравилась. И это было самое дурацкое положение за всю мою службу.
МОРРИГАН
Я позволила местным знахарям сделать всё, что им было нужно.
Это было унизительно. Они трогали меня холодными инструментами, светили в глаза фонариком, прикладывали к груди трубки, слушали дыхание. Я терпела, хотя каждое прикосновение отзывалось внутри волной глухого раздражения. Они не желали мне зла, я понимала это разумом, но тело не доверяло никому.
Когда они потребовали кровь, я едва не сорвалась.
Игла, тонкая, серебристая. Они хотели проткнуть мою кожу и забрать то, что им не принадлежит. Моя рука дёрнулась сама собой, а древнее заклинание уже сворачивалось на языке, как змея перед броском. Я представила, как вспыхивает воздух, как плавится кафель, как эти белые стены становятся чёрными от копоти. Одна секунда, и не станет ни иглы, ни знахарей, ни вопросов.
Но я сдержалась.
Я здесь не для того, чтобы жечь больницы. Я здесь, чтобы понять, как открыть брешь шире, чтобы найти способ накормить Исход, а для этого нужно время. Нужно понять живы ли еще те, в ком течет кровь стражей разлома... Если живы, их всех надо уничтожить, а пока... слиться с толпой, стать незаметной, изучить их мир изнутри. И если для этого требуется отдать несколько капель крови, пускай. Тело у меня вполне человеческое. Я ведьма из плоти и крови, просто вижу этот мир иначе, чувствую его слои, которые люди не замечают.
