Живу дольше, чем они могут себе представить, и питаюсь энергией, которая течёт сквозь всё сущее. Но плоть та же, и сердце бьётся. Пусть берут, они всё равно не знают, что на моей крови можно сделать.
Я разжала кулак и протянула руку.
Медсестра, всё ещё бледная после утреннего происшествия, приблизилась с опаской. Игла вошла в вену. Я смотрела, как наполняется пробирка, и думала о том, что эта кровь старше, чем их город.
Знахарям, точнее врачам, я сказала, чтобы отдали мою одежду. Мне вернули всё, аккуратно сложенное. Я проверила. Амулеты на месте, нити не порваны. Видят духи предков, я пыталась всеми силами не выдавать себя. Но когда они сказали, что не могут меня отпустить без документов, я снова ощутила, как внутри поднимается тёмная волна.
— Документов нет при себе, — сказала я. Слова давались легче, чем утром. Знания, которые я впитала вместе с энергией местных прошлой ночью, улеглись в сознании. Я понимала, о чём речь. Паспорт. Регистрация. Бумаги, которыми люди опутывают себя, как паутиной.
— Тогда позвоните родственникам, — сказала медсестра. — Кто-то должен вас забрать.
Родственникам.
Я смотрела в окно на серое небо и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Родственникам. Всех забрал голод.
Самым близким существом для меня сейчас был Алый Гробовщик. Как бы абсурдно это ни звучало. Но я не могла позвонить Алому. У него не было телефона.
Я опустила голову и сказала то, что они хотели услышать.
А вечером явился он.
Тот, кто утром заставил меня напрячься. Тот, кто представился капитаном Морохиным. Я услышала его шаги ещё в коридоре... тяжёлые, размеренные, спокойные. И голос. Он говорил с врачом у двери.
— Что с ней?
— Физически здорова, но... — врач понизил голос, думая, что я не слышу. — Она странная, капитан. На вопросы отвечает уклончиво. Когда речь заходит о семье, реагирует неадекватно. Говорит крайне мало. Похоже на частичную потерю памяти. Возможно, травма. Возможно, шок. Мы бы хотели оставить её ещё на пару дней для наблюдения, хотя она этому активно сопротивляется.
— Если ей здесь так не нравится, а состояние здоровья стабильное, я могу её забрать? — сказал Леонид.
— Под вашу ответственность?
— Да.
Ответа я не услышала.
Дверь открылась. Он вошёл, и в палате сразу стало теснее. Не потому что он был большой, хотя он был большой. А потому что от него исходило ощущение... я не могла подобрать слова. Не угроза. Не опасность. Что-то другое. Как будто воздух вокруг него был плотнее и теплее, чем везде.
В руках он держал пакет. Поставил на тумбочку и начал выкладывать яблоки, виноград, коробку сока, выпечку в бумажном пакете. Никаких цветов, и слава духам — цветы я ненавижу. Они умирают слишком быстро. Моим соседкам по палате приносили срезанные цветы, пахнущие тленом. Но еда. Он принёс мне еду. Как будто я была не врагом, не подозреваемой, не проблемой, а человеком, которого нужно накормить.
Забота. Я ощутила это слово на вкус, и оно оказалось горьким. Потому что я отвыкла, потому что последним, кто проявлял ко мне заботу, был мой отец, а он ушёл во тьму столетия назад, еще до моего анабиоза.
— Привет, — сказал Леонид. — Как самочувствие?
Он сел на стул у койки, не близко, но и не у двери. Дал мне пространство и одновременно показал, что не боится. Я оценила.
— Лучше, — ответила я.
— Врач говорит, вы мало что о себе помните.
Я опустила глаза. Не от стыда — рассчитывала свои шаги. Он дал мне версию. Сам того не зная, подсказал, как отвечать.
— Мало что помню, верно — сказала я тихо. — Как оказалась там... у здания... не знаю. Откуда я... — я покачала головой. — Пусто.
— Имя? — спросил он.
— Кажется... Мор... Мар... — я запнулась, будто вспоминая, а на самом деле подбирала себе привычное для местных имя.
— Марина? — спросил капитан. Благодарю за подсказку.
— Да, точно. Марина.
Пусть будет Марина.
— Фамилия?
— Не помню.
— Где живёте?
— Не помню.
— Родственники?
Я втянула воздух. Врач сказал, что я реагирую неадекватно на вопросы о семье. Значит, нужно продолжать реагировать соответственно.
— Нет, — сказала я, и голос дрогнул ровно настолько, насколько нужно. — Никого нет. Я чувствую, что я одна в целом мире.
Пауза. Он смотрел на меня, а я смотрела в окно.
— Плохо здесь, — сказала я. Это не было ложью. Мне в самом деле было плохо. Воздух больницы был пропитан болью, страхом, надеждой, тоской — всем тем, чем я питалась, но что сейчас вызывало у меня только дурноту. Я привыкла к голоду, но не привыкла к жалости. А здесь, в этом белом склепе, я то и дело ловила себя на том, что смотрю на людей и думаю, что они не виноваты. Просто, они просто живут, а мой мир умирает, и никто из них об этом не знает.
— Я могу вас забрать, — сказал Леонид.
Я повернулась к нему.
— Куда?
— Ко мне. Ненадолго. Пока не разберёмся, кто вы и откуда. В больнице вам правда плохо, я вижу. И сам я могу к брату уехать на время, если вам кажется моё предложение... Ну, неприличным.
Я смотрела на него и пыталась понять. Кто он? Почему его эмоции не поддаются? Почему моя магия соскальзывает с него, как вода с камня?
— Почему? — спросила я. — Почему вы это делаете?
Он пожал плечами.
— Потому что вы одна и вам плохо. Потому что я опер и не могу пройти мимо человека, которому нужна помощь, тем более, что это я нашс там, на улице. Выбирайте причину, которая вам больше нравится и поехали.
Я выбрала ту, которую он не назвал. Я выбрала возможность понять, кто он такой. Понять, почему на него не действует моя сила, и что с этим делать дальше.
— Хорошо, — сказала я. — Я пойду с вами.
Он кивнул, будто ничего особенного не произошло, будто каждый вечер забирает из больниц странных девушек без документов. Подписал бумаги. Помог мне встать, мои ноги ещё держали нетвёрдо. Протянул мне куртку, потому что моя одежда была слишком лёгкой для их вечернего ветра.
Мы вышли из больницы. Вечерний воздух их мира ударил в лицо — влажный, солёный, полный запахов. Где-то шумели машины. Над Невой кричали чайки. Город жил своей обычной жизнью, не зная, что я иду по его улицам.
Я шла за человеком, чью энергию не могла нормально прочесть, на которую не могла повлиять, и которую не могла испить. За человеком, который был причастен к разрушению Малого Треугольника, и который только что, сам того не ведая, пригласил врага в свой дом.
Мне было нужно понять, кто он.
И, кажется, я начинала догадываться.
Но пока не хотела себе в этом признаваться. Мне отчаянно не хотелось, чтобы моё предположение оказалось правдой.
В которой рушатся привычные шаблоны
ЛЕОНИД
Марина молчала почти всю дорогу.
Сидела на пассажирском, отвернувшись к окну, и смотрела на проносящийся за стеклом город. Хмурилась. Не так, как хмурятся люди, пытающиеся что-то вспомнить, скорее, как те, кто вспоминает что-то, что лучше бы забыть навсегда.
Я не стал развлекать её разговорами. Хотя, честно говоря, хотелось. Тишина в машине стояла густая, как кисель, и она меня угнетала. Я вообще-то не люблю болтливых женщин, но безмолвность Марины расстраивала. Она была загадкой, которая не стремилась быть разгаданной. Это и бесило и вместе с тем вызывало интерес.
Загадок мне и на службе хватает. Раньше я никогда не стремился к женщинам, которые усложняют. Которые заставляют гадать. Которые устраивают для тебя следственные игры вне рабочего времени. Ну не должен дом превращается в филиал допросной. С бывшей женой было именно так, она обожала недоговаривать, а потом обижаться, что я не угадал. После развода я дал себе слово, что больше никаких ребусов в юбке. Только ясность. Только честность. А лучше вообще одному.
С Мариной всё было иначе. Она не притворялась загадочной. Она была загадкой даже для себя самой тоже. Это чувствовалось в каждом её движении, в каждом взгляде, который она бросала на город за стеклом. Она не играла в таинственность. Она была тайной. И от этого у меня внутри что-то тихо, но настойчиво трещало по швам.
Я вёл машину и молчал. И она молчала. И этот молчаливый договор устраивал нас обоих. Пока устраивал.
Квартира встретила нас тишиной и запахом остывшего кофе.
Я открыл дверь и пропустил Марину вперёд. Она вошла медленно, осторожно, словно здесь может таиться угроза. Остановилась в прихожей, огляделась.
— Заходи, — сказал я. — Обувь можешь не снимать. У меня не стерильно.
Она сделала шаг. Ещё один. Пошла по коридору, и я вдруг увидел свою квартиру её глазами. Холостяцкая берлога, чего уж там. Старый диван, который мне достался ещё от деда вместе с самой квартирой. Книжные полки до потолка, там собрания сочинений, которые я не открывал лет десять, и папки с делами, которые не мешало бы перебрать. На кухонном столе кружка с недопитым кофе. На подоконнике засохший кактус, который я забывал поливать последние полгода.
Ничего лишнего. Последний раз женщина, не связанная со мной кровным родством, была здесь пять лет назад, когда бывшая жена приезжала за остатками вещей. Связи после развода были, врать не стану, но сюда я никого не пускал. Это всегда было моё место. И место моей семьи. Да, как ни странно, у меня была семья, основной её филиал находился через лестничную площадку.
Марина тем временем ходила по комнатам. Я следил за ней краем глаза. Она двигалась бесшумно, как кошка, которую привезли в незнакомый дом. Останавливалась у книжных полок, трогала пальцем корешки. Замерла у окна, глядя на улицу и, я готов поклясться, несколько раз принюхивалась.
Я тоже принюхался. Да вроде нормально всё. Мусор выношу регулярно, канализация и вентиляция исправны.
— Здесь... пусто, — сказала она наконец.
Я не сразу понял, о чём она. А когда понял, усмехнулся.
— Это ты про мебель или про атмосферу?
— Про атмосферу, — ответила она серьёзно. — Мебели достаточно.
Я хмыкнул. Странный комплимент, но приму.
— Кухня там, — я кивнул в конец коридора. — Если хочешь есть, бери что найдёшь. Я покажу тебе комнату, где можно лечь. Завтра будем думать, что с тобой делать.
— А сегодня?
— А сегодня я, наверное, к Нику поеду. Это мой двоюродный брат, у него переночую.
Она повернулась ко мне резко, быстрее, чем я ожидал.
— Зачем?
— Ну... — я замялся. — Чтобы тебя не смущать. Девушка, чужая квартира, мужик под боком. Мало ли что ты там себе надумаешь.
— Я ничего себе не надумаю, — сказала она ровно. — Оставайтесь.
— Уверена?
— Я тебя не боюсь, капитан.
Это прозвучало так, будто она заявила о погоде за окном. Не комплимент. Не вызов. Просто констатация с резким переходом на «ты». Я вдруг почувствовал себя глупо — стою в собственной прихожей и оправдываюсь перед женщиной, которую знаю меньше суток, за своё желание просто быть вежливым.
— Ладно, — сказал я. — Остаюсь. Но если что, ты говори. Я сплю как убитый, но просыпаюсь быстро.
— Спасибо.
Она кивнула, а я пошёл на кухню ставить чайник, чувствуя спиной её взгляд. В её «оставайтесь» было что-то ещё. Не страх одиночества. Не женский каприз. Скорее, проверка.
И это «спасибо» прозвучало так, будто она не произносила его лет сто, не меньше.
Мы выпили чай почти не разговаривая.
Я показывал Марине, где лежат чистые полотенца, когда в коридоре раздался знакомый топот и звонкий голос:
— Дядь Лёнь! У тебя дверь открыта!
Софа.
Я успел только обречённо вздохнуть, прежде чем она вихрем влетела в комнату. Девять лет, два хвоста на голове, футболка с каким-то мультяшным зверем, в руках стеклянный контейнер с котлетами.
— Ба сказала, что тебя ночью вызывали и ты, наверное, голодный, потому что ничего не ешь, когда работаешь. Вот. — Она сунула мне контейнер. — И ещё сказала, чтобы ты не смел кормить меня чипсами.
И только после этого заметила Марину.
Замерла. Уставилась. Глаза настороженные, цепкие, совсем не детские. Софа вообще смотрела на мир иначе, чем другие дети.
— Здрасте, — сказала она, не отводя взгляда от Марины.
— Здравствуй, — ответила Марина.
Они изучали друг друга. Марина смотрела на Софу с каким-то странным выражением, не враждебным, не равнодушным, скорее, оценивающим. Софа смотрела на Марину пристально, чуть склонив голову набок, точь-в-точь как я, когда допрашиваю подозреваемого.
— Это Марина, — сказал я. — Она пока поживёт у меня. У неё сложная ситуация.
— Какая? — тут же спросила Софа.
— Взрослая.
— Все так говорят, когда не хотят объяснять. — Софа нахмурилась. — Ты её допрашивал?
— С чего ты взяла?
— У тебя лицо такое, словно ты ещё с работы не пришёл. А на работе ты ведь этим занимаешься.
Я крякнул. Вот же мелкая. Вся в нашу породу. И главное, как она лихо, упростила суть всей моей роботы.
— Не допрашивал, — сказал я. — Пытаюсь помочь. Разница чуешь?
Софа перевела взгляд на Марину. Та всё ещё стояла у окна, не делая попыток приблизиться или заговорить. Просто ждала.
— А вы откуда? — спросила Софа.
— Я не помню, — ответила Марина. Голос её был спокоен, но я заметил, как она чуть напряглась.
— Совсем-совсем?
— Совсем.
Софа помолчала. Потом подошла ближе — я напрягся, но останавливать не стал. Софа остановилась в двух шагах от Марины и подняла на неё глаза.
— А вы не врёте? — спросила она. — Я чувствую, когда врут.
— Софа! — одёрнул я. — Что за допрос?
Но Марина вдруг улыбнулась. Впервые за всё это время. Как будто узнала в моей племяшке что-то знакомое.
— Я не вру, — сказала Марина.
Софа моргнула. Я тоже.
— Ладно, — сказала Софа слегка настороженно. — Тогда живи. — И повернулась ко мне. — Дядь Лёнь, ба сказала проверить, есть ли у тебя нормальная еда.
— У меня есть кофе.
— Кофе — это не еда. Давай я вас котлетами накормлю.
И она деловито направилась на кухню. Я вздохнул.
— Племянница. Живёт напротив, с моими родителями. Врывается без стука. Если задержишься здесь, придётся привыкнуть к этому явлению.
— Она... — Марина запнулась. — Она необычная.
— Как и все люди, — хмыкнул я.
Марина посмотрела на меня. И вдруг сказала то, от чего у меня внутри всё перевернулось:
— Вы с ней очень похожи. Не внешне, но... Не знаю, как объяснить. Забудь!
Я замер.
— Что, прости?
Но Марина уже отвернулась и пошла вслед за Софой. А я остался стоять в коридоре, глядя ей в спину и чувствуя, как в душе что-то трещит, как прошлогодний лёд под весенним солнцем.
Надо же. Мы похожи? Софа была копией моей сестрёнки, до которой мне как до луны. Ленка была лучшим человеком на этом свете. Как же мне её не хватает...
Я выдохнул и пошёл на кухню, где Софа уже командовала, а Марина послушно расставляла тарелки.
Я разжала кулак и протянула руку.
Медсестра, всё ещё бледная после утреннего происшествия, приблизилась с опаской. Игла вошла в вену. Я смотрела, как наполняется пробирка, и думала о том, что эта кровь старше, чем их город.
Знахарям, точнее врачам, я сказала, чтобы отдали мою одежду. Мне вернули всё, аккуратно сложенное. Я проверила. Амулеты на месте, нити не порваны. Видят духи предков, я пыталась всеми силами не выдавать себя. Но когда они сказали, что не могут меня отпустить без документов, я снова ощутила, как внутри поднимается тёмная волна.
— Документов нет при себе, — сказала я. Слова давались легче, чем утром. Знания, которые я впитала вместе с энергией местных прошлой ночью, улеглись в сознании. Я понимала, о чём речь. Паспорт. Регистрация. Бумаги, которыми люди опутывают себя, как паутиной.
— Тогда позвоните родственникам, — сказала медсестра. — Кто-то должен вас забрать.
Родственникам.
Я смотрела в окно на серое небо и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Родственникам. Всех забрал голод.
Самым близким существом для меня сейчас был Алый Гробовщик. Как бы абсурдно это ни звучало. Но я не могла позвонить Алому. У него не было телефона.
Я опустила голову и сказала то, что они хотели услышать.
А вечером явился он.
Тот, кто утром заставил меня напрячься. Тот, кто представился капитаном Морохиным. Я услышала его шаги ещё в коридоре... тяжёлые, размеренные, спокойные. И голос. Он говорил с врачом у двери.
— Что с ней?
— Физически здорова, но... — врач понизил голос, думая, что я не слышу. — Она странная, капитан. На вопросы отвечает уклончиво. Когда речь заходит о семье, реагирует неадекватно. Говорит крайне мало. Похоже на частичную потерю памяти. Возможно, травма. Возможно, шок. Мы бы хотели оставить её ещё на пару дней для наблюдения, хотя она этому активно сопротивляется.
— Если ей здесь так не нравится, а состояние здоровья стабильное, я могу её забрать? — сказал Леонид.
— Под вашу ответственность?
— Да.
Ответа я не услышала.
Дверь открылась. Он вошёл, и в палате сразу стало теснее. Не потому что он был большой, хотя он был большой. А потому что от него исходило ощущение... я не могла подобрать слова. Не угроза. Не опасность. Что-то другое. Как будто воздух вокруг него был плотнее и теплее, чем везде.
В руках он держал пакет. Поставил на тумбочку и начал выкладывать яблоки, виноград, коробку сока, выпечку в бумажном пакете. Никаких цветов, и слава духам — цветы я ненавижу. Они умирают слишком быстро. Моим соседкам по палате приносили срезанные цветы, пахнущие тленом. Но еда. Он принёс мне еду. Как будто я была не врагом, не подозреваемой, не проблемой, а человеком, которого нужно накормить.
Забота. Я ощутила это слово на вкус, и оно оказалось горьким. Потому что я отвыкла, потому что последним, кто проявлял ко мне заботу, был мой отец, а он ушёл во тьму столетия назад, еще до моего анабиоза.
— Привет, — сказал Леонид. — Как самочувствие?
Он сел на стул у койки, не близко, но и не у двери. Дал мне пространство и одновременно показал, что не боится. Я оценила.
— Лучше, — ответила я.
— Врач говорит, вы мало что о себе помните.
Я опустила глаза. Не от стыда — рассчитывала свои шаги. Он дал мне версию. Сам того не зная, подсказал, как отвечать.
— Мало что помню, верно — сказала я тихо. — Как оказалась там... у здания... не знаю. Откуда я... — я покачала головой. — Пусто.
— Имя? — спросил он.
— Кажется... Мор... Мар... — я запнулась, будто вспоминая, а на самом деле подбирала себе привычное для местных имя.
— Марина? — спросил капитан. Благодарю за подсказку.
— Да, точно. Марина.
Пусть будет Марина.
— Фамилия?
— Не помню.
— Где живёте?
— Не помню.
— Родственники?
Я втянула воздух. Врач сказал, что я реагирую неадекватно на вопросы о семье. Значит, нужно продолжать реагировать соответственно.
— Нет, — сказала я, и голос дрогнул ровно настолько, насколько нужно. — Никого нет. Я чувствую, что я одна в целом мире.
Пауза. Он смотрел на меня, а я смотрела в окно.
— Плохо здесь, — сказала я. Это не было ложью. Мне в самом деле было плохо. Воздух больницы был пропитан болью, страхом, надеждой, тоской — всем тем, чем я питалась, но что сейчас вызывало у меня только дурноту. Я привыкла к голоду, но не привыкла к жалости. А здесь, в этом белом склепе, я то и дело ловила себя на том, что смотрю на людей и думаю, что они не виноваты. Просто, они просто живут, а мой мир умирает, и никто из них об этом не знает.
— Я могу вас забрать, — сказал Леонид.
Я повернулась к нему.
— Куда?
— Ко мне. Ненадолго. Пока не разберёмся, кто вы и откуда. В больнице вам правда плохо, я вижу. И сам я могу к брату уехать на время, если вам кажется моё предложение... Ну, неприличным.
Я смотрела на него и пыталась понять. Кто он? Почему его эмоции не поддаются? Почему моя магия соскальзывает с него, как вода с камня?
— Почему? — спросила я. — Почему вы это делаете?
Он пожал плечами.
— Потому что вы одна и вам плохо. Потому что я опер и не могу пройти мимо человека, которому нужна помощь, тем более, что это я нашс там, на улице. Выбирайте причину, которая вам больше нравится и поехали.
Я выбрала ту, которую он не назвал. Я выбрала возможность понять, кто он такой. Понять, почему на него не действует моя сила, и что с этим делать дальше.
— Хорошо, — сказала я. — Я пойду с вами.
Он кивнул, будто ничего особенного не произошло, будто каждый вечер забирает из больниц странных девушек без документов. Подписал бумаги. Помог мне встать, мои ноги ещё держали нетвёрдо. Протянул мне куртку, потому что моя одежда была слишком лёгкой для их вечернего ветра.
Мы вышли из больницы. Вечерний воздух их мира ударил в лицо — влажный, солёный, полный запахов. Где-то шумели машины. Над Невой кричали чайки. Город жил своей обычной жизнью, не зная, что я иду по его улицам.
Я шла за человеком, чью энергию не могла нормально прочесть, на которую не могла повлиять, и которую не могла испить. За человеком, который был причастен к разрушению Малого Треугольника, и который только что, сам того не ведая, пригласил врага в свой дом.
Мне было нужно понять, кто он.
И, кажется, я начинала догадываться.
Но пока не хотела себе в этом признаваться. Мне отчаянно не хотелось, чтобы моё предположение оказалось правдой.
Глава 4
В которой рушатся привычные шаблоны
ЛЕОНИД
Марина молчала почти всю дорогу.
Сидела на пассажирском, отвернувшись к окну, и смотрела на проносящийся за стеклом город. Хмурилась. Не так, как хмурятся люди, пытающиеся что-то вспомнить, скорее, как те, кто вспоминает что-то, что лучше бы забыть навсегда.
Я не стал развлекать её разговорами. Хотя, честно говоря, хотелось. Тишина в машине стояла густая, как кисель, и она меня угнетала. Я вообще-то не люблю болтливых женщин, но безмолвность Марины расстраивала. Она была загадкой, которая не стремилась быть разгаданной. Это и бесило и вместе с тем вызывало интерес.
Загадок мне и на службе хватает. Раньше я никогда не стремился к женщинам, которые усложняют. Которые заставляют гадать. Которые устраивают для тебя следственные игры вне рабочего времени. Ну не должен дом превращается в филиал допросной. С бывшей женой было именно так, она обожала недоговаривать, а потом обижаться, что я не угадал. После развода я дал себе слово, что больше никаких ребусов в юбке. Только ясность. Только честность. А лучше вообще одному.
С Мариной всё было иначе. Она не притворялась загадочной. Она была загадкой даже для себя самой тоже. Это чувствовалось в каждом её движении, в каждом взгляде, который она бросала на город за стеклом. Она не играла в таинственность. Она была тайной. И от этого у меня внутри что-то тихо, но настойчиво трещало по швам.
Я вёл машину и молчал. И она молчала. И этот молчаливый договор устраивал нас обоих. Пока устраивал.
Квартира встретила нас тишиной и запахом остывшего кофе.
Я открыл дверь и пропустил Марину вперёд. Она вошла медленно, осторожно, словно здесь может таиться угроза. Остановилась в прихожей, огляделась.
— Заходи, — сказал я. — Обувь можешь не снимать. У меня не стерильно.
Она сделала шаг. Ещё один. Пошла по коридору, и я вдруг увидел свою квартиру её глазами. Холостяцкая берлога, чего уж там. Старый диван, который мне достался ещё от деда вместе с самой квартирой. Книжные полки до потолка, там собрания сочинений, которые я не открывал лет десять, и папки с делами, которые не мешало бы перебрать. На кухонном столе кружка с недопитым кофе. На подоконнике засохший кактус, который я забывал поливать последние полгода.
Ничего лишнего. Последний раз женщина, не связанная со мной кровным родством, была здесь пять лет назад, когда бывшая жена приезжала за остатками вещей. Связи после развода были, врать не стану, но сюда я никого не пускал. Это всегда было моё место. И место моей семьи. Да, как ни странно, у меня была семья, основной её филиал находился через лестничную площадку.
Марина тем временем ходила по комнатам. Я следил за ней краем глаза. Она двигалась бесшумно, как кошка, которую привезли в незнакомый дом. Останавливалась у книжных полок, трогала пальцем корешки. Замерла у окна, глядя на улицу и, я готов поклясться, несколько раз принюхивалась.
Я тоже принюхался. Да вроде нормально всё. Мусор выношу регулярно, канализация и вентиляция исправны.
— Здесь... пусто, — сказала она наконец.
Я не сразу понял, о чём она. А когда понял, усмехнулся.
— Это ты про мебель или про атмосферу?
— Про атмосферу, — ответила она серьёзно. — Мебели достаточно.
Я хмыкнул. Странный комплимент, но приму.
— Кухня там, — я кивнул в конец коридора. — Если хочешь есть, бери что найдёшь. Я покажу тебе комнату, где можно лечь. Завтра будем думать, что с тобой делать.
— А сегодня?
— А сегодня я, наверное, к Нику поеду. Это мой двоюродный брат, у него переночую.
Она повернулась ко мне резко, быстрее, чем я ожидал.
— Зачем?
— Ну... — я замялся. — Чтобы тебя не смущать. Девушка, чужая квартира, мужик под боком. Мало ли что ты там себе надумаешь.
— Я ничего себе не надумаю, — сказала она ровно. — Оставайтесь.
— Уверена?
— Я тебя не боюсь, капитан.
Это прозвучало так, будто она заявила о погоде за окном. Не комплимент. Не вызов. Просто констатация с резким переходом на «ты». Я вдруг почувствовал себя глупо — стою в собственной прихожей и оправдываюсь перед женщиной, которую знаю меньше суток, за своё желание просто быть вежливым.
— Ладно, — сказал я. — Остаюсь. Но если что, ты говори. Я сплю как убитый, но просыпаюсь быстро.
— Спасибо.
Она кивнула, а я пошёл на кухню ставить чайник, чувствуя спиной её взгляд. В её «оставайтесь» было что-то ещё. Не страх одиночества. Не женский каприз. Скорее, проверка.
И это «спасибо» прозвучало так, будто она не произносила его лет сто, не меньше.
Мы выпили чай почти не разговаривая.
Я показывал Марине, где лежат чистые полотенца, когда в коридоре раздался знакомый топот и звонкий голос:
— Дядь Лёнь! У тебя дверь открыта!
Софа.
Я успел только обречённо вздохнуть, прежде чем она вихрем влетела в комнату. Девять лет, два хвоста на голове, футболка с каким-то мультяшным зверем, в руках стеклянный контейнер с котлетами.
— Ба сказала, что тебя ночью вызывали и ты, наверное, голодный, потому что ничего не ешь, когда работаешь. Вот. — Она сунула мне контейнер. — И ещё сказала, чтобы ты не смел кормить меня чипсами.
И только после этого заметила Марину.
Замерла. Уставилась. Глаза настороженные, цепкие, совсем не детские. Софа вообще смотрела на мир иначе, чем другие дети.
— Здрасте, — сказала она, не отводя взгляда от Марины.
— Здравствуй, — ответила Марина.
Они изучали друг друга. Марина смотрела на Софу с каким-то странным выражением, не враждебным, не равнодушным, скорее, оценивающим. Софа смотрела на Марину пристально, чуть склонив голову набок, точь-в-точь как я, когда допрашиваю подозреваемого.
— Это Марина, — сказал я. — Она пока поживёт у меня. У неё сложная ситуация.
— Какая? — тут же спросила Софа.
— Взрослая.
— Все так говорят, когда не хотят объяснять. — Софа нахмурилась. — Ты её допрашивал?
— С чего ты взяла?
— У тебя лицо такое, словно ты ещё с работы не пришёл. А на работе ты ведь этим занимаешься.
Я крякнул. Вот же мелкая. Вся в нашу породу. И главное, как она лихо, упростила суть всей моей роботы.
— Не допрашивал, — сказал я. — Пытаюсь помочь. Разница чуешь?
Софа перевела взгляд на Марину. Та всё ещё стояла у окна, не делая попыток приблизиться или заговорить. Просто ждала.
— А вы откуда? — спросила Софа.
— Я не помню, — ответила Марина. Голос её был спокоен, но я заметил, как она чуть напряглась.
— Совсем-совсем?
— Совсем.
Софа помолчала. Потом подошла ближе — я напрягся, но останавливать не стал. Софа остановилась в двух шагах от Марины и подняла на неё глаза.
— А вы не врёте? — спросила она. — Я чувствую, когда врут.
— Софа! — одёрнул я. — Что за допрос?
Но Марина вдруг улыбнулась. Впервые за всё это время. Как будто узнала в моей племяшке что-то знакомое.
— Я не вру, — сказала Марина.
Софа моргнула. Я тоже.
— Ладно, — сказала Софа слегка настороженно. — Тогда живи. — И повернулась ко мне. — Дядь Лёнь, ба сказала проверить, есть ли у тебя нормальная еда.
— У меня есть кофе.
— Кофе — это не еда. Давай я вас котлетами накормлю.
И она деловито направилась на кухню. Я вздохнул.
— Племянница. Живёт напротив, с моими родителями. Врывается без стука. Если задержишься здесь, придётся привыкнуть к этому явлению.
— Она... — Марина запнулась. — Она необычная.
— Как и все люди, — хмыкнул я.
Марина посмотрела на меня. И вдруг сказала то, от чего у меня внутри всё перевернулось:
— Вы с ней очень похожи. Не внешне, но... Не знаю, как объяснить. Забудь!
Я замер.
— Что, прости?
Но Марина уже отвернулась и пошла вслед за Софой. А я остался стоять в коридоре, глядя ей в спину и чувствуя, как в душе что-то трещит, как прошлогодний лёд под весенним солнцем.
Надо же. Мы похожи? Софа была копией моей сестрёнки, до которой мне как до луны. Ленка была лучшим человеком на этом свете. Как же мне её не хватает...
Я выдохнул и пошёл на кухню, где Софа уже командовала, а Марина послушно расставляла тарелки.
