– Невыносимая. Совершенно, абсолютно невыносимая женщина, – прошептал он, обращаясь к пустому зеркалу. – И я совершенно точно не оставлю её наедине с этим живописцем-недоучкой.
Он резко обернулся и вылетел в коридор, где наткнулся на Леопольда, который как раз собирался предложить Янине свои услуги в качестве сопровождающего. Рыцарь сиял, начищенный до блеска, и вид имел крайне воодушевленный.
– Леопольд! – Кассиан схватил его за плечо с такой силой, что латы протестующе скрипнули. – Слушай внимательно. Ты берешь Серафину и следуешь за этой павлиньей повозкой. Держитесь на расстоянии, не высовывайтесь, но не спускайте глаз с поместья. Если увидишь дым или услышишь взрывы – это, скорее всего, Янина. Ждите моего сигнала.
– А вы, Магистр? – удивился рыцарь, пытаясь поправить покосившийся шлем. – Вы разве не с нами?
– У меня есть свой план, – отрезал Кассиан, и на его лице появилось выражение, которое не сулило ничего хорошего мировой истории искусств. – И он требует некоторой... смены гардероба.
Через десять минут Кассиан уже стоял в тени кухонного двора отеля. Его взгляд упал на сонного лакея, который лениво потягивался, ожидая распоряжений. Магистр прошептал несколько слов на древнем языке, и воздух вокруг него на мгновение подернулся дымкой. Секунду спустя на месте величественного мага стоял неприметный слуга в поношенной ливрее, с лицом настолько обыденным, что его невозможно было бы запомнить даже при большом желании.
Настоящий лакей, внезапно обнаруживший себя без формы и в глубоком сне за мусорными баками, даже не понял, что произошло. Кассиан поправил неудобный воротник чужой одежды и поморщился. Ткань была дешевой, кусачей и пахла прогорклым жиром.
– Что я делаю со своей жизнью? – риторически спросил он у пробегавшей мимо кошки. – Я – великий Кассиан, человек, чьё имя заставляло королей дрожать. И теперь я ворую ливреи и собираюсь прыгать на запятки кареты.
Павлиний экипаж как раз тронулся с места, издавая невыносимый звон. Кассиан дождался, пока карета завернет за угол, и с ловкостью, которой сам от себя не ожидал, запрыгнул на запятки, вцепившись в золоченые поручни. Колеса загрохотали по мостовой, и Магистр, проклиная Октавиуса, Янину и всё человечество в целом, приготовился к самой унизительной поездке в своей трехсотлетней карьере.
– Если она узнает об этом, я никогда не услышу конца этой истории, – пробормотал он, стараясь удержать равновесие. – Но если этот барон хотя бы коснется её руки дольше, чем того требует приличие, я превращу его галерею в кучу пепла, и мне будет плевать на все алмазы мира.
Карета неслась к поместью «Серебряные ивы», увозя ведьму навстречу сомнительной славе, а великого мага – навстречу его самому большому кошмару: роли безмолвного свидетеля чужих ухаживаний.
Поместье «Серебряные ивы» выглядело именно так, как Кассиан и ожидал — как гигантское пирожное, которое забыли на солнце, и оно слегка подтаяло, расплывшись пафосными колоннами и безвкусной позолотой по изумрудному газону. Магистр, скрытый под личиной неприметного слуги, едва не споткнулся о ковер в прихожей, когда его ноздри заполнил аромат тяжелых благовоний и старой пудры. Его собственная ливрея, позаимствованная у бедолаги-лакея, была тесной в плечах, пахла чем-то средним между прогорклым маслом и отчаянием, а стоячий воротник впивался в горло с таким рвением, словно пытался задушить в Кассиане остатки его великого достоинства.
— Поставь поднос сюда и не отсвечивай, болван, — бросил ему через плечо дворецкий, даже не взглянув на «нового» сотрудника. Кассиан стиснул зубы так, что челюсть заныла.
«Болван». Он — Магистр Гроуд, человек, который читал лекции богам и спорил с ветром, теперь официально числился «болваном» с подносом. Кассиан представил, как медленно и со вкусом он превратит этот дом в горку пепла, если план Янины провалится.
Они прошли в мастерскую, которая больше напоминала святилище самолюбования. Повсюду висели незаконченные портреты хозяина: Октавиус на коне, Октавиус с арфой, Октавиус, кормящий лебедей... В центре этого безумия стояла Янина. Она уже успела занять место на постаменте, и изумрудное платье, которое Кассиан так тщательно выбирал, в лучах полуденного солнца казалось живым пламенем.
— О, божественно! Эти линии, этот изгиб... — Октавиус кружил вокруг неё, размахивая кистью, как дирижерской палочкой. Его шелковые панталоны нелепо шуршали при каждом движении. — Но чего-то не хватает. Маленькой детали, которая оживит холст!
Кассиан застыл в углу, стараясь слиться с гобеленом. Поднос в его руках казался весом в тонну. Через амулет, который он спрятал под грубой тканью ливреи, донеслось едкое веселье Янины. Она знала, что он здесь. Она чувствовала его бессильную ярость, и это, кажется, доставляло ей почти физическое удовольствие.
Барон подошел к Янине вплотную. Его пухлые, ухоженные пальцы коснулись её плеча, а затем скользнули выше, к шее.
«Убери свои сардельки от неё, — мысленно прорычал Кассиан, чувствуя, как на кончиках его пальцев, сжимающих поднос, начинают плясать искры. — Если ты сместишь её воротник еще на миллиметр, я превращу твои руки в куриные крылышки. Жареные».
Октавиус, не подозревая о близости магического холокоста, бесцеремонно поправил локон на виске Янины. Его прикосновение было липким, оценивающим. Он наклонился так близко к её лицу, что Кассиан увидел капли пота на его припудренном лбу.
— Ваша кожа... — прошептал меценат. — Она требует иного освещения. Подбородок чуть выше, дорогая. Вот так.
Он обхватил её за талию, якобы чтобы подкорректировать позу. Резонанс в голове Кассиана взорвался сверхновой. Это не было просто раздражением. Это была первобытная, темная ярость, которая требовала крови и, возможно, небольшого землетрясения.
— О, господин Октавиус, вы так чутки к деталям, — пропела она голосом, в котором Кассиан узнал интонации сирены, заманивающей моряков на острые скалы. — Мне кажется, вы видите саму суть моей души.
«Твоя душа сейчас напоминает старое болото с голодными крокодилами, — мрачно подумал маг. — Прекрати это немедленно».
Янина не только не прекратила, но и сделала вид, что слегка покачнулась. Октавиус, разумеется, тут же прижал её к себе крепче, поддерживая за локоть.
— Вы утомлены, моя муза! Нам нужен перерыв. Эй, ты! Болван с подносом! — Октавиус щелкнул пальцами в сторону Кассиана. — Подойди и налей даме вина. Того самого, из фиолетовой бутылки.
Кассиан, сохраняя каменное лицо, подошел к столу. Когда он наклонился, чтобы налить вино, он увидел специфическое, едва заметное розоватое свечение в жидкости. «Искристое сердце». Зелье притяжения. Не самое сильное, но действующее безотказно на тех, чей разум затуманен лестью.
«Этот никчемный червь пытается опоить мою... эту ведьму?» — Кассиан едва не опрокинул бутылку.
Он встретился взглядом с Яниной. В её глазах плясали бесенята. Она прекрасно видела свечение, но с вызовом приняла бокал из рук «слуги», намеренно коснувшись своими пальцами его ладони. Разряд тока прошел через обоих. Кассиан едва не выронил поднос, а Янина лишь сладко пригубила напиток.
— Какое необычное вино, — протянула она, глядя прямо на Кассиана поверх края бокала. — Оно вызывает такое... странное волнение в груди. Не находите, господин Октавиус?
Барон довольно хохотнул, потирая руки. Он уже видел себя победителем во всех смыслах.
— Это вино из моих личных погребов, оно раскрывает истинную страсть. Но скажите, дивная леди, о каком артефакте вы упоминали по дороге сюда? О чем-то, что сделает ваш образ по-настоящему величественным?
Янина поставила бокал на стол. Её движения стали более плавными, взор — чуть более туманным. Магия вина начала действовать, смешиваясь с её собственным ведовством.
— О, это старая легенда моего рода, — она подошла к окну, картинно подставив лицо свету. — Говорят, существует Алмаз Ярости. Его свет настолько чист и гневен, что любая женщина, надевшая его, становится подобна богине войны. Если бы я могла позировать в нем... О, ваша картина стала бы не просто шедевром. Она стала бы иконой, перед которой склонялись бы короли.
Октавиус замер. Жадность в его глазах боролась с осторожностью, но вино и аромат Янины перевесили всё.
— Алмаз Ярости? — он облизнул пересохшие губы. — Вы имеете в виду ту самую безделушку, которую я приобрел на аукционе в прошлом году? Я считал её просто редким камнем, но если он способен на такое...
Он подошел к ней и взял её за руки. Кассиан, стоящий за его спиной, уже представлял, как ломает барону пальцы один за другим, используя только силу воли.
— Я принесу его, — выдохнул Октавиус. — Но при одном условии. Для финальной части портрета вы должны сменить это платье на... нечто более интимное. У меня есть чудесный шелковый халат, привезенный из южных стран.
Кассиан почувствовал, как в его голове что-то звонко лопнуло. Это было терпение. Последняя тонкая ниточка, удерживавшая его от того, чтобы не швырнуть поднос в это самодовольное лицо.
— Я согласна, — Янина одарила барона такой улыбкой, что тот едва не лишился чувств прямо на месте. — Принесите камень. А я пойду в гардеробную, чтобы подготовиться к превращению в вашу богиню.
Она осушила бокал для храбрости и направилась к дверям в конце зала, пошатываясь чуть сильнее, чем того требовала роль. Жар в её крови уже не был притворным — вино Октавиуса оказалось на редкость качественным.
— Иди за ней, болван! — приказал барон Кассиану. — Помоги даме дойти до гардеробной и проследи, чтобы она ни в чем не нуждалась. А я скоро буду. С сюрпризом.
Кассиан не заставил себя ждать. Он двинулся за Яниной, скрываясь в тенях коридора. Его шаги были бесшумными, а взгляд — пугающим. Лицо слуги исчезло, уступая место маске разгневанного бога.
Янина уже скрылась за тяжелыми дубовыми дверями гардеробной, даже не подозревая, что её «верный лакей» следует за ней не для того, чтобы подавать шелка, а чтобы устроить грандиозный скандал, который, возможно, войдет в анналы магической истории как «Великое Побоище из-за Шелкового Халата».
Они вошли в гардеробную, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира.
Янина обернулась. Её глаза, обычно острые, как кинжалы, сейчас казались глубокими омутами, в которых отражался свет магических ламп. Она сделала шаг к Кассиану, и он почувствовал, как от неё исходит тепло – смесь её собственного ведьмовского жара и винного дурмана.
– О... какой красивый призрак, – прошептала она, протягивая руку к его лицу. – Ты из какой эпохи, милый? У тебя такой суровый взгляд, будто ты только что проклял целое королевство за плохой завтрак.
Кассиан застыл. Её пальцы, прохладные и тонкие, коснулись его щеки, исследуя линию челюсти. Магистр чувствовал, как его хваленое самообладание, ковавшееся веками, рассыпается в прах под этим невесомым прикосновением. Он должен был разозлиться, должен был одернуть её, напомнить о деле, об Алмазе Ярости, о том, что барон скоро будет здесь. Но вместо этого он просто стоял, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение.
– Янина, прекрати, – его голос прозвучал глухо, почти незнакомо. – Это вино... оно туманит твой разум.
– Разум? – она хихикнула, и этот звук отозвался в его груди странной, болезненной нежностью. – Кому нужен разум, когда вокруг такие галлюцинации? Знаешь, я всегда гадала, какой вкус у твоих губ. Наверное, они пахнут старыми книгами и грозой. И немножко высокомерием. Очень вкусным высокомерием.
Она придвинулась еще ближе, почти прижавшись к нему своим изумрудным телом. Кассиан чувствовал, как резонанс амулетов взрывается у него в мозгу миллионами искр. Её дыхание, пахнущее сладким вином и какими-то дикими травами, щекотало его кожу. Это была пытка. Самая изощренная пытка в его долгой жизни.
– Я не галлюцинация, язва ты болотная, – прошипел он, пытаясь сохранить остатки здравого смысла.
– Тсс... – она прижала палец к его губам. – Призраки не должны ворчать. Призраки должны целовать прекрасных ведьм и исчезать в тумане.
В этот момент дверь гардеробной распахнулась.
Октавиус ворвался в комнату, сияя как начищенный таз. В его руках была бархатная коробочка, в которой, пульсируя багровым светом, лежал Алмаз Ярости. Увидев своего «лакея», стоящего в непозволительной близости к модели, барон замер, и его лицо начало стремительно менять цвет с розового на пурпурный.
– Что здесь происходит?! – взвизгнул он. – Ты! Грязный слуга! Как ты смеешь прикасаться к...
Кассиан не стал ждать окончания тирады. Ему было достаточно. Последняя капля упала в чашу его терпения, и та не просто переполнилась – она взорвалась. Он не использовал заклинания высокого круга, это было бы слишком честно. Он просто щелкнул пальцами, и ковер под ногами Октавиуса превратился в скользкую жижу. Барон взмахнул руками, как раненая птица, и с грохотом повалился на пол, выронив коробочку.
– Какая жалость, – сухо констатировал Кассиан, подхватывая алмаз на лету.
Он посмотрел на Янину. Она всё еще улыбалась своей блуждающей улыбкой, явно не осознавая серьезности момента.
– Пора уходить, – сказал он, подхватывая её на руки.
Ведьма оказалась удивительно легкой, почти невесомой, словно была соткана из того самого тумана, о котором только что говорила. Она тут же обвила его шею руками, уткнувшись носом в его плечо.
– О, мой призрак решил меня похитить! Как романтично... – пробормотала она.
Кассиан выскочил в окно, смягчив падение магическим импульсом. Ночной воздух Озерного города был прохладным, но он этого не чувствовал. В его руках была женщина, которая заставляла его сердце биться с частотой кузнечного молота, а в кармане жгли кожу два магических камня.
Погоня началась почти сразу. Октавиус, придя в себя, поднял на ноги всю свою охрану. Магические фонари замелькали в саду, послышались крики и топот ног.
– Держись крепче, – приказал Кассиан, переходя на бег.
Это было нелегко. Янина решила, что сейчас самое время для нежностей. Её ласки – неловкие, затуманенные вином, но от того еще более опасные – мешали ему сосредоточиться на плетении скрывающих заклинаний. Она уткнулась в его в шею, перебирала пальцами его волосы и что-то шептала о том, что его ливрея «ужасно колючая и мешает ей дышать».
«Убью. Сначала её, потом себя, потом этот город», – думал Кассиан, уворачиваясь от очередного патруля в темном переулке.
Его магия бурлила, откликаясь на её близость. Каждый её вздох, каждое движение тела в его руках создавало помехи в ментальном поле. Он едва не врезался в стену, когда она кусила его мочку уха.
– Прекрати! – выдохнул он, сворачивая за угол.
– Почему? Тебе же нравится, – отозвалась она с обезоруживающей честностью.
Через полчаса нечеловеческих усилий и нескольких рискованных телепортаций на короткие дистанции, они достигли гостиницы. Кассиан, не разбирая дороги, пронес её через холл, игнорируя ошеломленный взгляд портье, и ворвался в её номер.
Он опустил её на кровать, но она не спешила отпускать его шею.
– Останься... – прошептала она, глядя на него снизу вверх. Её глаза блестели, и в них была такая хрупкая мольба, что Кассиан почувствовал, как его последняя защита рушится.
Он посмотрел на её припухшие губы, на рыжие локоны, рассыпавшиеся по подушке, на изумрудное платье, которое так и не сменили на «интимный халат». И в этот момент он многоступенчато выругался. Он сдался. Полностью.
Он резко обернулся и вылетел в коридор, где наткнулся на Леопольда, который как раз собирался предложить Янине свои услуги в качестве сопровождающего. Рыцарь сиял, начищенный до блеска, и вид имел крайне воодушевленный.
– Леопольд! – Кассиан схватил его за плечо с такой силой, что латы протестующе скрипнули. – Слушай внимательно. Ты берешь Серафину и следуешь за этой павлиньей повозкой. Держитесь на расстоянии, не высовывайтесь, но не спускайте глаз с поместья. Если увидишь дым или услышишь взрывы – это, скорее всего, Янина. Ждите моего сигнала.
– А вы, Магистр? – удивился рыцарь, пытаясь поправить покосившийся шлем. – Вы разве не с нами?
– У меня есть свой план, – отрезал Кассиан, и на его лице появилось выражение, которое не сулило ничего хорошего мировой истории искусств. – И он требует некоторой... смены гардероба.
Через десять минут Кассиан уже стоял в тени кухонного двора отеля. Его взгляд упал на сонного лакея, который лениво потягивался, ожидая распоряжений. Магистр прошептал несколько слов на древнем языке, и воздух вокруг него на мгновение подернулся дымкой. Секунду спустя на месте величественного мага стоял неприметный слуга в поношенной ливрее, с лицом настолько обыденным, что его невозможно было бы запомнить даже при большом желании.
Настоящий лакей, внезапно обнаруживший себя без формы и в глубоком сне за мусорными баками, даже не понял, что произошло. Кассиан поправил неудобный воротник чужой одежды и поморщился. Ткань была дешевой, кусачей и пахла прогорклым жиром.
– Что я делаю со своей жизнью? – риторически спросил он у пробегавшей мимо кошки. – Я – великий Кассиан, человек, чьё имя заставляло королей дрожать. И теперь я ворую ливреи и собираюсь прыгать на запятки кареты.
Павлиний экипаж как раз тронулся с места, издавая невыносимый звон. Кассиан дождался, пока карета завернет за угол, и с ловкостью, которой сам от себя не ожидал, запрыгнул на запятки, вцепившись в золоченые поручни. Колеса загрохотали по мостовой, и Магистр, проклиная Октавиуса, Янину и всё человечество в целом, приготовился к самой унизительной поездке в своей трехсотлетней карьере.
– Если она узнает об этом, я никогда не услышу конца этой истории, – пробормотал он, стараясь удержать равновесие. – Но если этот барон хотя бы коснется её руки дольше, чем того требует приличие, я превращу его галерею в кучу пепла, и мне будет плевать на все алмазы мира.
Карета неслась к поместью «Серебряные ивы», увозя ведьму навстречу сомнительной славе, а великого мага – навстречу его самому большому кошмару: роли безмолвного свидетеля чужих ухаживаний.
***
Поместье «Серебряные ивы» выглядело именно так, как Кассиан и ожидал — как гигантское пирожное, которое забыли на солнце, и оно слегка подтаяло, расплывшись пафосными колоннами и безвкусной позолотой по изумрудному газону. Магистр, скрытый под личиной неприметного слуги, едва не споткнулся о ковер в прихожей, когда его ноздри заполнил аромат тяжелых благовоний и старой пудры. Его собственная ливрея, позаимствованная у бедолаги-лакея, была тесной в плечах, пахла чем-то средним между прогорклым маслом и отчаянием, а стоячий воротник впивался в горло с таким рвением, словно пытался задушить в Кассиане остатки его великого достоинства.
— Поставь поднос сюда и не отсвечивай, болван, — бросил ему через плечо дворецкий, даже не взглянув на «нового» сотрудника. Кассиан стиснул зубы так, что челюсть заныла.
«Болван». Он — Магистр Гроуд, человек, который читал лекции богам и спорил с ветром, теперь официально числился «болваном» с подносом. Кассиан представил, как медленно и со вкусом он превратит этот дом в горку пепла, если план Янины провалится.
Они прошли в мастерскую, которая больше напоминала святилище самолюбования. Повсюду висели незаконченные портреты хозяина: Октавиус на коне, Октавиус с арфой, Октавиус, кормящий лебедей... В центре этого безумия стояла Янина. Она уже успела занять место на постаменте, и изумрудное платье, которое Кассиан так тщательно выбирал, в лучах полуденного солнца казалось живым пламенем.
— О, божественно! Эти линии, этот изгиб... — Октавиус кружил вокруг неё, размахивая кистью, как дирижерской палочкой. Его шелковые панталоны нелепо шуршали при каждом движении. — Но чего-то не хватает. Маленькой детали, которая оживит холст!
Кассиан застыл в углу, стараясь слиться с гобеленом. Поднос в его руках казался весом в тонну. Через амулет, который он спрятал под грубой тканью ливреи, донеслось едкое веселье Янины. Она знала, что он здесь. Она чувствовала его бессильную ярость, и это, кажется, доставляло ей почти физическое удовольствие.
Барон подошел к Янине вплотную. Его пухлые, ухоженные пальцы коснулись её плеча, а затем скользнули выше, к шее.
«Убери свои сардельки от неё, — мысленно прорычал Кассиан, чувствуя, как на кончиках его пальцев, сжимающих поднос, начинают плясать искры. — Если ты сместишь её воротник еще на миллиметр, я превращу твои руки в куриные крылышки. Жареные».
Октавиус, не подозревая о близости магического холокоста, бесцеремонно поправил локон на виске Янины. Его прикосновение было липким, оценивающим. Он наклонился так близко к её лицу, что Кассиан увидел капли пота на его припудренном лбу.
— Ваша кожа... — прошептал меценат. — Она требует иного освещения. Подбородок чуть выше, дорогая. Вот так.
Он обхватил её за талию, якобы чтобы подкорректировать позу. Резонанс в голове Кассиана взорвался сверхновой. Это не было просто раздражением. Это была первобытная, темная ярость, которая требовала крови и, возможно, небольшого землетрясения.
— О, господин Октавиус, вы так чутки к деталям, — пропела она голосом, в котором Кассиан узнал интонации сирены, заманивающей моряков на острые скалы. — Мне кажется, вы видите саму суть моей души.
«Твоя душа сейчас напоминает старое болото с голодными крокодилами, — мрачно подумал маг. — Прекрати это немедленно».
Янина не только не прекратила, но и сделала вид, что слегка покачнулась. Октавиус, разумеется, тут же прижал её к себе крепче, поддерживая за локоть.
— Вы утомлены, моя муза! Нам нужен перерыв. Эй, ты! Болван с подносом! — Октавиус щелкнул пальцами в сторону Кассиана. — Подойди и налей даме вина. Того самого, из фиолетовой бутылки.
Кассиан, сохраняя каменное лицо, подошел к столу. Когда он наклонился, чтобы налить вино, он увидел специфическое, едва заметное розоватое свечение в жидкости. «Искристое сердце». Зелье притяжения. Не самое сильное, но действующее безотказно на тех, чей разум затуманен лестью.
«Этот никчемный червь пытается опоить мою... эту ведьму?» — Кассиан едва не опрокинул бутылку.
Он встретился взглядом с Яниной. В её глазах плясали бесенята. Она прекрасно видела свечение, но с вызовом приняла бокал из рук «слуги», намеренно коснувшись своими пальцами его ладони. Разряд тока прошел через обоих. Кассиан едва не выронил поднос, а Янина лишь сладко пригубила напиток.
— Какое необычное вино, — протянула она, глядя прямо на Кассиана поверх края бокала. — Оно вызывает такое... странное волнение в груди. Не находите, господин Октавиус?
Барон довольно хохотнул, потирая руки. Он уже видел себя победителем во всех смыслах.
— Это вино из моих личных погребов, оно раскрывает истинную страсть. Но скажите, дивная леди, о каком артефакте вы упоминали по дороге сюда? О чем-то, что сделает ваш образ по-настоящему величественным?
Янина поставила бокал на стол. Её движения стали более плавными, взор — чуть более туманным. Магия вина начала действовать, смешиваясь с её собственным ведовством.
— О, это старая легенда моего рода, — она подошла к окну, картинно подставив лицо свету. — Говорят, существует Алмаз Ярости. Его свет настолько чист и гневен, что любая женщина, надевшая его, становится подобна богине войны. Если бы я могла позировать в нем... О, ваша картина стала бы не просто шедевром. Она стала бы иконой, перед которой склонялись бы короли.
Октавиус замер. Жадность в его глазах боролась с осторожностью, но вино и аромат Янины перевесили всё.
— Алмаз Ярости? — он облизнул пересохшие губы. — Вы имеете в виду ту самую безделушку, которую я приобрел на аукционе в прошлом году? Я считал её просто редким камнем, но если он способен на такое...
Он подошел к ней и взял её за руки. Кассиан, стоящий за его спиной, уже представлял, как ломает барону пальцы один за другим, используя только силу воли.
— Я принесу его, — выдохнул Октавиус. — Но при одном условии. Для финальной части портрета вы должны сменить это платье на... нечто более интимное. У меня есть чудесный шелковый халат, привезенный из южных стран.
Кассиан почувствовал, как в его голове что-то звонко лопнуло. Это было терпение. Последняя тонкая ниточка, удерживавшая его от того, чтобы не швырнуть поднос в это самодовольное лицо.
— Я согласна, — Янина одарила барона такой улыбкой, что тот едва не лишился чувств прямо на месте. — Принесите камень. А я пойду в гардеробную, чтобы подготовиться к превращению в вашу богиню.
Она осушила бокал для храбрости и направилась к дверям в конце зала, пошатываясь чуть сильнее, чем того требовала роль. Жар в её крови уже не был притворным — вино Октавиуса оказалось на редкость качественным.
— Иди за ней, болван! — приказал барон Кассиану. — Помоги даме дойти до гардеробной и проследи, чтобы она ни в чем не нуждалась. А я скоро буду. С сюрпризом.
Кассиан не заставил себя ждать. Он двинулся за Яниной, скрываясь в тенях коридора. Его шаги были бесшумными, а взгляд — пугающим. Лицо слуги исчезло, уступая место маске разгневанного бога.
Янина уже скрылась за тяжелыми дубовыми дверями гардеробной, даже не подозревая, что её «верный лакей» следует за ней не для того, чтобы подавать шелка, а чтобы устроить грандиозный скандал, который, возможно, войдет в анналы магической истории как «Великое Побоище из-за Шелкового Халата».
***
Они вошли в гардеробную, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира.
Янина обернулась. Её глаза, обычно острые, как кинжалы, сейчас казались глубокими омутами, в которых отражался свет магических ламп. Она сделала шаг к Кассиану, и он почувствовал, как от неё исходит тепло – смесь её собственного ведьмовского жара и винного дурмана.
– О... какой красивый призрак, – прошептала она, протягивая руку к его лицу. – Ты из какой эпохи, милый? У тебя такой суровый взгляд, будто ты только что проклял целое королевство за плохой завтрак.
Кассиан застыл. Её пальцы, прохладные и тонкие, коснулись его щеки, исследуя линию челюсти. Магистр чувствовал, как его хваленое самообладание, ковавшееся веками, рассыпается в прах под этим невесомым прикосновением. Он должен был разозлиться, должен был одернуть её, напомнить о деле, об Алмазе Ярости, о том, что барон скоро будет здесь. Но вместо этого он просто стоял, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение.
– Янина, прекрати, – его голос прозвучал глухо, почти незнакомо. – Это вино... оно туманит твой разум.
– Разум? – она хихикнула, и этот звук отозвался в его груди странной, болезненной нежностью. – Кому нужен разум, когда вокруг такие галлюцинации? Знаешь, я всегда гадала, какой вкус у твоих губ. Наверное, они пахнут старыми книгами и грозой. И немножко высокомерием. Очень вкусным высокомерием.
Она придвинулась еще ближе, почти прижавшись к нему своим изумрудным телом. Кассиан чувствовал, как резонанс амулетов взрывается у него в мозгу миллионами искр. Её дыхание, пахнущее сладким вином и какими-то дикими травами, щекотало его кожу. Это была пытка. Самая изощренная пытка в его долгой жизни.
– Я не галлюцинация, язва ты болотная, – прошипел он, пытаясь сохранить остатки здравого смысла.
– Тсс... – она прижала палец к его губам. – Призраки не должны ворчать. Призраки должны целовать прекрасных ведьм и исчезать в тумане.
В этот момент дверь гардеробной распахнулась.
Октавиус ворвался в комнату, сияя как начищенный таз. В его руках была бархатная коробочка, в которой, пульсируя багровым светом, лежал Алмаз Ярости. Увидев своего «лакея», стоящего в непозволительной близости к модели, барон замер, и его лицо начало стремительно менять цвет с розового на пурпурный.
– Что здесь происходит?! – взвизгнул он. – Ты! Грязный слуга! Как ты смеешь прикасаться к...
Кассиан не стал ждать окончания тирады. Ему было достаточно. Последняя капля упала в чашу его терпения, и та не просто переполнилась – она взорвалась. Он не использовал заклинания высокого круга, это было бы слишком честно. Он просто щелкнул пальцами, и ковер под ногами Октавиуса превратился в скользкую жижу. Барон взмахнул руками, как раненая птица, и с грохотом повалился на пол, выронив коробочку.
– Какая жалость, – сухо констатировал Кассиан, подхватывая алмаз на лету.
Он посмотрел на Янину. Она всё еще улыбалась своей блуждающей улыбкой, явно не осознавая серьезности момента.
– Пора уходить, – сказал он, подхватывая её на руки.
Ведьма оказалась удивительно легкой, почти невесомой, словно была соткана из того самого тумана, о котором только что говорила. Она тут же обвила его шею руками, уткнувшись носом в его плечо.
– О, мой призрак решил меня похитить! Как романтично... – пробормотала она.
Кассиан выскочил в окно, смягчив падение магическим импульсом. Ночной воздух Озерного города был прохладным, но он этого не чувствовал. В его руках была женщина, которая заставляла его сердце биться с частотой кузнечного молота, а в кармане жгли кожу два магических камня.
Погоня началась почти сразу. Октавиус, придя в себя, поднял на ноги всю свою охрану. Магические фонари замелькали в саду, послышались крики и топот ног.
– Держись крепче, – приказал Кассиан, переходя на бег.
Это было нелегко. Янина решила, что сейчас самое время для нежностей. Её ласки – неловкие, затуманенные вином, но от того еще более опасные – мешали ему сосредоточиться на плетении скрывающих заклинаний. Она уткнулась в его в шею, перебирала пальцами его волосы и что-то шептала о том, что его ливрея «ужасно колючая и мешает ей дышать».
«Убью. Сначала её, потом себя, потом этот город», – думал Кассиан, уворачиваясь от очередного патруля в темном переулке.
Его магия бурлила, откликаясь на её близость. Каждый её вздох, каждое движение тела в его руках создавало помехи в ментальном поле. Он едва не врезался в стену, когда она кусила его мочку уха.
– Прекрати! – выдохнул он, сворачивая за угол.
– Почему? Тебе же нравится, – отозвалась она с обезоруживающей честностью.
Через полчаса нечеловеческих усилий и нескольких рискованных телепортаций на короткие дистанции, они достигли гостиницы. Кассиан, не разбирая дороги, пронес её через холл, игнорируя ошеломленный взгляд портье, и ворвался в её номер.
Он опустил её на кровать, но она не спешила отпускать его шею.
– Останься... – прошептала она, глядя на него снизу вверх. Её глаза блестели, и в них была такая хрупкая мольба, что Кассиан почувствовал, как его последняя защита рушится.
Он посмотрел на её припухшие губы, на рыжие локоны, рассыпавшиеся по подушке, на изумрудное платье, которое так и не сменили на «интимный халат». И в этот момент он многоступенчато выругался. Он сдался. Полностью.
