– Ну, манерам нас уже учили, – хмыкнула Янина, бросив быстрый взгляд на Кассиана. – Осталось только понять, как заставить это павлинье чудо отдать нам камень без боя. Хотя я всегда за то, чтобы просто стащить его ночью.
– В этот раз, Янина, мы будем действовать тоньше, – холодно произнес Кассиан, отодвигая чашку. – Мы пойдем к нему как ценители прекрасного. И я очень надеюсь, что твоё «прекрасное» не ограничится знанием сортов болотного мха.
Он уже чувствовал, что этот Октавиус станет проблемой. Не магической, а какой-то другой, более личной и раздражающей. Но глядя на то, как решительно Янина сжимает кулаки, Кассиан понял: этот меценат еще не знает, что в его идеально распланированную жизнь вот-вот ворвется стихийное бедствие в изумрудном платье.
Городской парк Озерного края выглядел так, словно его каждое утро вылизывали языками специально обученные единороги. Всё здесь было слишком правильным: идеально подстриженные кусты, дорожки из белого мрамора и фонтаны, которые журчали в тональности си-мажор. Кассиан, шагающий впереди отряда, чувствовал себя здесь как сорняк в королевской оранжерее, хотя его магистерская мантия стоила дороже, чем вся эта парковая мебель вместе взятая.
В центре этого триумфа ландшафтного дизайна, окруженный толпой прихлебателей и дам в шляпах размером с небольшую беседку, стоял Октавиус. Он картинно прислонился к статуе нимфы, изящно помахивая рукой, затянутой в тончайшую шелковую перчатку.
– Чистота линий, господа, – вещал он голосом, в котором самодовольства было больше, чем пузырьков в дешевом шампанском. – Искусство – это не то, что вы видите, а то, как я это вам преподношу. Если линия не стремится к бесконечному совершенству, она мертва. Как и автор, её породивший.
Кассиан поморщился. Ему за триста лет жизни доводилось встречать разных фанатиков, но этот тип вызывал у него зуд в районе магических каналов.
Магистр решил не тратить время на реверансы. Он вышел вперед, чеканя каждый шаг, и его лицо приняло то самое выражение «я знаю о мироздании всё, а вы – лишь пыль под моими сандалиями», которое обычно заставляло академиков впадать в ступор.
– Господин Октавиус, я полагаю? – голос Кассиана прозвучал как удар ледяного молота по хрусталю. – Моё имя Магистр Кассиан Гроуд. Я здесь по вопросу, касающемуся вашей коллекции редких артефактов доэпохального периода. В частности, меня интересует один конкретный минерал, известный как Алмаз Ярости. Его историческая ценность значительно превышает его рыночную стоимость, и...
Октавиус даже не дослушал. Он просто поднял руку, прерывая Кассиана на полуслове, словно тот был назойливым комаром, посмевшим пискнуть во время симфонии. Меценат медленно повернул голову, но его взгляд прошел сквозь магистра, не задерживаясь ни на секунду. Он уставился на Янину.
Ведьма стояла чуть позади, всё еще в том самом изумрудном платье, которое Кассиан купил ей в Оксенфурте. На фоне вылизанного парка она выглядела как лесной пожар, случайно запертый в стеклянной банке.
– О... – выдохнул Октавиус, и в его глазах вспыхнул огонек, который Кассиану крайне не понравился. – Какая... необузданная геометрия. Какая дикая, первобытная симметрия.
Магистр почувствовал, как внутри него что-то неприятно хрустнуло. Это была его выдержка. Он привык, что его интеллект – это таран, перед которым открываются любые двери, но этот раздутый павлин в шелках просто отодвинул его в сторону, чтобы получше рассмотреть «экспонат».
Октавиус подошел ближе, бесцеремонно сокращая дистанцию. Его оценивающий взгляд скользнул по фигуре Янины, задерживаясь на линии шеи, на изгибе губ, на рыжих кудрях, которые сейчас казались особенно яркими под солнцем.
– Скажите мне, милейший, – бросил меценат, не оборачиваясь к Кассиану. – Чья это «редкая жемчужина»? Она принадлежит кому-то из вас? Или это случайный подарок судьбы, занесенный в мой парк весенним ветром?
В голове Кассиана, словно набат, ударило одно-единственное слово: «Моя!». Оно было настолько громким и властным, что он едва не выкрикнул его вслух. Это было иррационально, глупо и совершенно не вязалось с кодексом магистров, но осознание того, что этот липкий червь смотрит на Янину как на вещь в своей витрине, привело Кассиана в состояние тихой, морозной ярости. Его пальцы под широкими рукавами мантии непроизвольно сжались, и между ними проскочили крошечные голубоватые искры.
Прежде чем Магистр успел совершить какую-нибудь глупость, вроде превращения мецената в садового гнома, вперед выскочил Леопольд.
– О, благородный господин! – провозгласил рыцарь, сияя своей белозубой улыбкой. – Позвольте представить вам нашу прекрасную спутницу! Это леди Янина, наша свободная сестра по походу и свет нашей маленькой компании.
Кассиан одарил Леопольда взглядом, который обещал рыцарю долгую, мучительную и очень скучную смерть в компании немых библиотекарей. «Свободная сестра»? Серьезно? Более идиотской формулировки мир еще не слышал.
– Свободная? – Октавиус прикусил губу, и его губы растянулись в хищной ухмылке. – Как это поэтично. И как... перспективно. Леди, вы обладаете лицом, которое заставляет краски на палитре плакать от собственной неполноценности.
Янина стояла неподвижно, но Кассиан видел, как подрагивают кончики её пальцев. Она не была напугана – ведьма была в бешенстве. Её «болотная натура» явно требовала проклясть этого пижона до седьмого колена, превратив его шелковые панталоны в ядовитых змей.
– К чему вы клоните, господин Октавиус? – спросила она, и в её голосе послышался опасный медовый оттенок, который Кассиан уже научился распознавать как признак надвигающейся катастрофы.
– Я хочу запечатлеть вас, – выдохнул меценат, игнорируя всё остальное человечество. – Моя новая галерея нуждается в центре силы. В чем-то, что будет одновременно прекрасным и пугающим. Станьте моей моделью. Я напишу ваш портрет, и о вас будут говорить столетиями.
Кассиана затошнило.
Мысль о том, что этот человек будет часами сидеть напротив Янины, изучать малейшую тень в её глазах, ловить поворот её головы и, возможно, прикасаться к ней, чтобы поправить позу... Это было невыносимо. Для него она больше не была просто «язвой» или «занозой». Она была частью его самого, странной, колючей и необходимой, как дыхание.
– Это исключено, – отрезал Кассиан, делая шаг вперед и заслоняя собой Янину. – У нас нет времени на ваши художественные капризы. Мы здесь по государственному делу, и если вы не хотите объясняться с королевскими нотариусами...
Янина вдруг положила руку ему на плечо. Её пальцы были холодными, но прикосновение подействовало на него как ведро ледяной воды.
– Погоди, Кассиан, – мягко сказала она, и в её глазах мелькнула та самая холодная усмешка, которой она обычно награждала его после удачной шутки. – Господин Октавиус так щедр. И так... ценит прекрасное. Думаю, я могла бы уделить немного времени искусству. Ведь вы покажете нам свою галерею, не так ли, господин меценат?
Она посмотрела на Кассиана через плечо, и в этом взгляде было столько издевательского торжества, что у него перехватило дыхание. Она знала. Она видела, как его коробит от одной мысли об этом портрете, и намеренно подливала масла в огонь. Но за этой насмешкой скрывался расчет: Алмаз Ярости был там, внутри поместья, и это был их шанс.
– Разумеется! – воскликнул Октавиус, едва не подпрыгнув от восторга. – Завтра днем! В моем поместье «Серебряные ивы». Я пришлю за вами экипаж, о моя лесная нимфа!
Меценат отвесил глубокий поклон, коснувшись губами воздуха рядом с рукой Янины, и, быстро развернувшись, повел свою свиту прочь, уже на ходу раздавая указания о холстах и красках.
Кассиан остался стоять на месте, глядя в спину удаляющемуся богачу. В его голове роились десятки заклинаний, и большинство из них были связаны с обрушением массивных архитектурных сооружений на конкретные затылки.
– Ты ведь это не серьезно? – прошипел он, оборачиваясь к Янине. – Ты понимаешь, что он будет на тебя смотреть? Просто... смотреть. Долго.
– Ну и пусть смотрит, – Янина пожала плечами, поправляя вырез платья с таким безразличием, которое злило Кассиана еще сильнее. – Зато пока он будет возить кисточкой по тряпке, мы выясним, где он прячет наш камешек. Или ты боишься, что я влюблюсь в его шелковые чулки?
– Я боюсь, что я не сдержусь и испепелю его поместье до того, как ты найдешь алмаз, – процедил Кассиан, разворачиваясь и направляясь к выходу из парка.
Его шаги были тяжелыми, а внутри всё еще кипела та самая темная, собственническая ярость. Он чувствовал, что эта затея с портретом обернется для него личным адом, но дороги назад уже не было. У входа в парк Кассиан на мгновение обернулся, глядя на Янину, которая шла следом с невозмутимым видом. Она была его личной язвой, и теперь он точно знал, что не позволит никому другому прикасаться к этому диагнозу.
Наступающий день в Озерном городе началсч не с пения птиц или нежного шёпота ветра, а с грохота, который мог бы издать только очень разгневанный магистр, решивший, что правила приличия придумали для слабаков и библиотекарей. Кассиан ворвался в номер Янины без тени сомнения и, что более важно, без стука. Дверь несчастно звякнула, ударившись о стопор, но мага это не заботило. Он выглядел так, будто провёл полночь, сражаясь с полтергейстом в лавке специй: волосы стояли дыбом, а в глазах горел фанатичный блеск человека, чей тщательно выстроенный мир только что признали нелепой поделкой из папье-маше.
– Это интеллектуальная катастрофа! – объявил он вместо приветствия, принимаясь мерить комнату шагами. – Нет, это не просто катастрофа, это осознанное, методичное самоубийство через приобщение к так называемому высокому искусству. Янина, ты меня слышишь? Этот Октавиус – не меценат, он ходячее недоразумение в шелковых панталонах, и его план с портретом пахнет ловушкой сильнее, чем твои сушеные жабы на солнцепеке!
Янина даже не обернулась. Она стояла перед ростовым зеркалом, отчаянно изгибаясь и пытаясь дотянуться до шнуровки того самого изумрудного платья, которое вчера стало причиной стольких душевных терзаний магистра. Ткань капризно скользила, а тонкие ленты корсета путались в её пальцах, словно живые змеи. Её рыжая шевелюра уже была частично усмирена в высокую прическу, но несколько прядей выбились, придавая ведьме вид амазонки, которая только что проиграла битву со шкафом.
– Если ты не замолчишь в ближайшие три секунды, я прокляну твои голосовые связки так, что ты будешь кукарекать при каждой попытке произнести слово «артефакт», – отозвалась она, задыхаясь от усилий. – И раз уж ты всё равно здесь, работай руками, а не только языком. Помоги мне с этой проклятой шнуровкой, пока я не задохнулась от собственного тщеславия.
Кассиан замер на середине шага, едва не споткнувшись о край ковра. Его гневный монолог о небезопасности художественных студий застрял в горле. Он посмотрел на обнаженную спину Янины – бледную, усыпанную крошечными веснушками, которые казались созвездиями на карте неведомого мира. Магистр почувствовал, как во рту внезапно пересохло. Он был великим магом, пережившим века в стазисе, но сейчас обычные шелковые ленты пугали его больше, чем восстание нежити в полнолуние.
– Я... я не думаю, что это уместно, – пробормотал он, делая нерешительный шаг вперед. – Этикет ясно гласит, что...
– Этикет может катиться в самую глубокую яму Мрака! – рявкнула Янина, в очередной раз упустив ленту. – Или ты помогаешь, или я иду к Октавиусу в расстегнутом виде. Уверена, он найдет это «чрезвычайно вдохновляющим».
Это было запрещенным приемом. Кассиан, ворча под нос что-то о «бестактных лесных дикарках» и «полном отсутствии дисциплины», подошел вплотную. От неё пахло лесом, дождем и какими-то терпкими травами, которые он никак не мог классифицировать. Его пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям с магическими потоками, внезапно стали тяжелыми и непослушными. Когда он коснулся прохладной кожи её спины, по комнате прошел едва слышный гул.
– Дыши тише, – прошептал он, пытаясь сосредоточиться на шнуровке, хотя его руки слегка дрожали. – Твои эмоции бьют меня по голове, как кузнечный молот. Ты нервничаешь. Почему?
– Потому что великий магистр Кассиан Гроуд дышит мне в затылок так, будто собирается его откусить, – огрызнулась она, но её голос прозвучал куда тише и слабее, чем обычно. – И перестань так сильно тянуть, я хочу дышать, а не превратиться в песочные часы.
Тишина в комнате стала густой и вязкой. Слышно было только прерывистое дыхание Янины и шорох ткани. Кассиан медленно перекрещивал ленты, чувствуя, как под его пальцами пульсирует жизнь. Он замер, затягивая последний узел.
– Отмени это, Янина, – его голос теперь звучал глухо, лишенный привычного сарказма. – Мы можем найти другой способ попасть в его сокровищницу. Леопольд может вызвать его на дуэль, Серафина может зачитать его до обморока... Что угодно. Но не иди туда одна. Этот человек смотрит на тебя не как на личность, а как на трофей. А я не привык отдавать свои трофеи.
Янина медленно повернулась к нему, не разрывая опасной близости. Её глаза, зеленые, как болотная вода в полдень, смотрели с вызовом. Она поправила воротник его мантии, намеренно затягивая момент.
– О, – протянула она, и на её губах заиграла та самая едкая улыбочка. – Неужели наш ледяной магистр боится конкуренции со стороны барона? Не волнуйся, Кассиан. У него, конечно, есть павлины, золотые фонтаны и, вероятно, очень мягкие шелковые простыни, но у него нет твоего... невыносимого характера. Это делает тебя уникальным экземпляром.
Она легонько щелкнула его по носу, наслаждаясь тем, как полыхнули его глаза. Мысли этот момент выдали такую гамму чувств – от желания немедленно её поцеловать до желания запереть в башне под семью замками, – что Кассиан едва удержался на ногах.
– Я не боюсь конкуренции с этим напудренным павлином, – процедил Кассиан, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. – Я просто констатирую факт: твоя безопасность под угрозой, а я несу ответственность за успех миссии. Если ты позволишь ему... хоть на шаг преступить границы...
Договорить он не успел. С улицы донесся оглушительный грохот, сопровождаемый трубными звуками и восторженными криками прохожих. Кассиан поморщился так, словно у него внезапно разболелись все зубы сразу. Он выглянул в окно и замер в немом ужасе.
У входа в отель затормозил экипаж, который мог принадлежать только Октавиусу. Это было не просто транспортное средство, это был передвижной памятник дурновкусию. Карета, выкрашенная в кричащий лазурный цвет с золотыми вензелями, была украшена настоящими павлиньими перьями, которые торчали из углов крыши. Лошади, белее самого чистого снега, были затянуты в сбрую с колокольчиками, звенящими в тональности, которую Кассиан счел бы личным оскорблением.
– Кажется, мой принц на павлиньем ходу прибыл, – хихикнула Янина, подхватывая подол платья. – Не скучай, магистр. Постарайся не испепелить отель от избытка чувств. Увидимся за ужином. Расскажу, какой из меня получился шедевр.
Она выпорхнула из номера, обдав его облаком своего дерзкого аромата, и Кассиан остался стоять один, сжимая кулаки. Тишина, воцарившаяся в комнате, казалась ему издевательством. Амулет на его груди всё еще пульсировал теплом, передавая её веселое возбуждение, которое смешивалось с его собственной яростью.
– В этот раз, Янина, мы будем действовать тоньше, – холодно произнес Кассиан, отодвигая чашку. – Мы пойдем к нему как ценители прекрасного. И я очень надеюсь, что твоё «прекрасное» не ограничится знанием сортов болотного мха.
Он уже чувствовал, что этот Октавиус станет проблемой. Не магической, а какой-то другой, более личной и раздражающей. Но глядя на то, как решительно Янина сжимает кулаки, Кассиан понял: этот меценат еще не знает, что в его идеально распланированную жизнь вот-вот ворвется стихийное бедствие в изумрудном платье.
***
Городской парк Озерного края выглядел так, словно его каждое утро вылизывали языками специально обученные единороги. Всё здесь было слишком правильным: идеально подстриженные кусты, дорожки из белого мрамора и фонтаны, которые журчали в тональности си-мажор. Кассиан, шагающий впереди отряда, чувствовал себя здесь как сорняк в королевской оранжерее, хотя его магистерская мантия стоила дороже, чем вся эта парковая мебель вместе взятая.
В центре этого триумфа ландшафтного дизайна, окруженный толпой прихлебателей и дам в шляпах размером с небольшую беседку, стоял Октавиус. Он картинно прислонился к статуе нимфы, изящно помахивая рукой, затянутой в тончайшую шелковую перчатку.
– Чистота линий, господа, – вещал он голосом, в котором самодовольства было больше, чем пузырьков в дешевом шампанском. – Искусство – это не то, что вы видите, а то, как я это вам преподношу. Если линия не стремится к бесконечному совершенству, она мертва. Как и автор, её породивший.
Кассиан поморщился. Ему за триста лет жизни доводилось встречать разных фанатиков, но этот тип вызывал у него зуд в районе магических каналов.
Магистр решил не тратить время на реверансы. Он вышел вперед, чеканя каждый шаг, и его лицо приняло то самое выражение «я знаю о мироздании всё, а вы – лишь пыль под моими сандалиями», которое обычно заставляло академиков впадать в ступор.
– Господин Октавиус, я полагаю? – голос Кассиана прозвучал как удар ледяного молота по хрусталю. – Моё имя Магистр Кассиан Гроуд. Я здесь по вопросу, касающемуся вашей коллекции редких артефактов доэпохального периода. В частности, меня интересует один конкретный минерал, известный как Алмаз Ярости. Его историческая ценность значительно превышает его рыночную стоимость, и...
Октавиус даже не дослушал. Он просто поднял руку, прерывая Кассиана на полуслове, словно тот был назойливым комаром, посмевшим пискнуть во время симфонии. Меценат медленно повернул голову, но его взгляд прошел сквозь магистра, не задерживаясь ни на секунду. Он уставился на Янину.
Ведьма стояла чуть позади, всё еще в том самом изумрудном платье, которое Кассиан купил ей в Оксенфурте. На фоне вылизанного парка она выглядела как лесной пожар, случайно запертый в стеклянной банке.
– О... – выдохнул Октавиус, и в его глазах вспыхнул огонек, который Кассиану крайне не понравился. – Какая... необузданная геометрия. Какая дикая, первобытная симметрия.
Магистр почувствовал, как внутри него что-то неприятно хрустнуло. Это была его выдержка. Он привык, что его интеллект – это таран, перед которым открываются любые двери, но этот раздутый павлин в шелках просто отодвинул его в сторону, чтобы получше рассмотреть «экспонат».
Октавиус подошел ближе, бесцеремонно сокращая дистанцию. Его оценивающий взгляд скользнул по фигуре Янины, задерживаясь на линии шеи, на изгибе губ, на рыжих кудрях, которые сейчас казались особенно яркими под солнцем.
– Скажите мне, милейший, – бросил меценат, не оборачиваясь к Кассиану. – Чья это «редкая жемчужина»? Она принадлежит кому-то из вас? Или это случайный подарок судьбы, занесенный в мой парк весенним ветром?
В голове Кассиана, словно набат, ударило одно-единственное слово: «Моя!». Оно было настолько громким и властным, что он едва не выкрикнул его вслух. Это было иррационально, глупо и совершенно не вязалось с кодексом магистров, но осознание того, что этот липкий червь смотрит на Янину как на вещь в своей витрине, привело Кассиана в состояние тихой, морозной ярости. Его пальцы под широкими рукавами мантии непроизвольно сжались, и между ними проскочили крошечные голубоватые искры.
Прежде чем Магистр успел совершить какую-нибудь глупость, вроде превращения мецената в садового гнома, вперед выскочил Леопольд.
– О, благородный господин! – провозгласил рыцарь, сияя своей белозубой улыбкой. – Позвольте представить вам нашу прекрасную спутницу! Это леди Янина, наша свободная сестра по походу и свет нашей маленькой компании.
Кассиан одарил Леопольда взглядом, который обещал рыцарю долгую, мучительную и очень скучную смерть в компании немых библиотекарей. «Свободная сестра»? Серьезно? Более идиотской формулировки мир еще не слышал.
– Свободная? – Октавиус прикусил губу, и его губы растянулись в хищной ухмылке. – Как это поэтично. И как... перспективно. Леди, вы обладаете лицом, которое заставляет краски на палитре плакать от собственной неполноценности.
Янина стояла неподвижно, но Кассиан видел, как подрагивают кончики её пальцев. Она не была напугана – ведьма была в бешенстве. Её «болотная натура» явно требовала проклясть этого пижона до седьмого колена, превратив его шелковые панталоны в ядовитых змей.
– К чему вы клоните, господин Октавиус? – спросила она, и в её голосе послышался опасный медовый оттенок, который Кассиан уже научился распознавать как признак надвигающейся катастрофы.
– Я хочу запечатлеть вас, – выдохнул меценат, игнорируя всё остальное человечество. – Моя новая галерея нуждается в центре силы. В чем-то, что будет одновременно прекрасным и пугающим. Станьте моей моделью. Я напишу ваш портрет, и о вас будут говорить столетиями.
Кассиана затошнило.
Мысль о том, что этот человек будет часами сидеть напротив Янины, изучать малейшую тень в её глазах, ловить поворот её головы и, возможно, прикасаться к ней, чтобы поправить позу... Это было невыносимо. Для него она больше не была просто «язвой» или «занозой». Она была частью его самого, странной, колючей и необходимой, как дыхание.
– Это исключено, – отрезал Кассиан, делая шаг вперед и заслоняя собой Янину. – У нас нет времени на ваши художественные капризы. Мы здесь по государственному делу, и если вы не хотите объясняться с королевскими нотариусами...
Янина вдруг положила руку ему на плечо. Её пальцы были холодными, но прикосновение подействовало на него как ведро ледяной воды.
– Погоди, Кассиан, – мягко сказала она, и в её глазах мелькнула та самая холодная усмешка, которой она обычно награждала его после удачной шутки. – Господин Октавиус так щедр. И так... ценит прекрасное. Думаю, я могла бы уделить немного времени искусству. Ведь вы покажете нам свою галерею, не так ли, господин меценат?
Она посмотрела на Кассиана через плечо, и в этом взгляде было столько издевательского торжества, что у него перехватило дыхание. Она знала. Она видела, как его коробит от одной мысли об этом портрете, и намеренно подливала масла в огонь. Но за этой насмешкой скрывался расчет: Алмаз Ярости был там, внутри поместья, и это был их шанс.
– Разумеется! – воскликнул Октавиус, едва не подпрыгнув от восторга. – Завтра днем! В моем поместье «Серебряные ивы». Я пришлю за вами экипаж, о моя лесная нимфа!
Меценат отвесил глубокий поклон, коснувшись губами воздуха рядом с рукой Янины, и, быстро развернувшись, повел свою свиту прочь, уже на ходу раздавая указания о холстах и красках.
Кассиан остался стоять на месте, глядя в спину удаляющемуся богачу. В его голове роились десятки заклинаний, и большинство из них были связаны с обрушением массивных архитектурных сооружений на конкретные затылки.
– Ты ведь это не серьезно? – прошипел он, оборачиваясь к Янине. – Ты понимаешь, что он будет на тебя смотреть? Просто... смотреть. Долго.
– Ну и пусть смотрит, – Янина пожала плечами, поправляя вырез платья с таким безразличием, которое злило Кассиана еще сильнее. – Зато пока он будет возить кисточкой по тряпке, мы выясним, где он прячет наш камешек. Или ты боишься, что я влюблюсь в его шелковые чулки?
– Я боюсь, что я не сдержусь и испепелю его поместье до того, как ты найдешь алмаз, – процедил Кассиан, разворачиваясь и направляясь к выходу из парка.
Его шаги были тяжелыми, а внутри всё еще кипела та самая темная, собственническая ярость. Он чувствовал, что эта затея с портретом обернется для него личным адом, но дороги назад уже не было. У входа в парк Кассиан на мгновение обернулся, глядя на Янину, которая шла следом с невозмутимым видом. Она была его личной язвой, и теперь он точно знал, что не позволит никому другому прикасаться к этому диагнозу.
***
Наступающий день в Озерном городе началсч не с пения птиц или нежного шёпота ветра, а с грохота, который мог бы издать только очень разгневанный магистр, решивший, что правила приличия придумали для слабаков и библиотекарей. Кассиан ворвался в номер Янины без тени сомнения и, что более важно, без стука. Дверь несчастно звякнула, ударившись о стопор, но мага это не заботило. Он выглядел так, будто провёл полночь, сражаясь с полтергейстом в лавке специй: волосы стояли дыбом, а в глазах горел фанатичный блеск человека, чей тщательно выстроенный мир только что признали нелепой поделкой из папье-маше.
– Это интеллектуальная катастрофа! – объявил он вместо приветствия, принимаясь мерить комнату шагами. – Нет, это не просто катастрофа, это осознанное, методичное самоубийство через приобщение к так называемому высокому искусству. Янина, ты меня слышишь? Этот Октавиус – не меценат, он ходячее недоразумение в шелковых панталонах, и его план с портретом пахнет ловушкой сильнее, чем твои сушеные жабы на солнцепеке!
Янина даже не обернулась. Она стояла перед ростовым зеркалом, отчаянно изгибаясь и пытаясь дотянуться до шнуровки того самого изумрудного платья, которое вчера стало причиной стольких душевных терзаний магистра. Ткань капризно скользила, а тонкие ленты корсета путались в её пальцах, словно живые змеи. Её рыжая шевелюра уже была частично усмирена в высокую прическу, но несколько прядей выбились, придавая ведьме вид амазонки, которая только что проиграла битву со шкафом.
– Если ты не замолчишь в ближайшие три секунды, я прокляну твои голосовые связки так, что ты будешь кукарекать при каждой попытке произнести слово «артефакт», – отозвалась она, задыхаясь от усилий. – И раз уж ты всё равно здесь, работай руками, а не только языком. Помоги мне с этой проклятой шнуровкой, пока я не задохнулась от собственного тщеславия.
Кассиан замер на середине шага, едва не споткнувшись о край ковра. Его гневный монолог о небезопасности художественных студий застрял в горле. Он посмотрел на обнаженную спину Янины – бледную, усыпанную крошечными веснушками, которые казались созвездиями на карте неведомого мира. Магистр почувствовал, как во рту внезапно пересохло. Он был великим магом, пережившим века в стазисе, но сейчас обычные шелковые ленты пугали его больше, чем восстание нежити в полнолуние.
– Я... я не думаю, что это уместно, – пробормотал он, делая нерешительный шаг вперед. – Этикет ясно гласит, что...
– Этикет может катиться в самую глубокую яму Мрака! – рявкнула Янина, в очередной раз упустив ленту. – Или ты помогаешь, или я иду к Октавиусу в расстегнутом виде. Уверена, он найдет это «чрезвычайно вдохновляющим».
Это было запрещенным приемом. Кассиан, ворча под нос что-то о «бестактных лесных дикарках» и «полном отсутствии дисциплины», подошел вплотную. От неё пахло лесом, дождем и какими-то терпкими травами, которые он никак не мог классифицировать. Его пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям с магическими потоками, внезапно стали тяжелыми и непослушными. Когда он коснулся прохладной кожи её спины, по комнате прошел едва слышный гул.
– Дыши тише, – прошептал он, пытаясь сосредоточиться на шнуровке, хотя его руки слегка дрожали. – Твои эмоции бьют меня по голове, как кузнечный молот. Ты нервничаешь. Почему?
– Потому что великий магистр Кассиан Гроуд дышит мне в затылок так, будто собирается его откусить, – огрызнулась она, но её голос прозвучал куда тише и слабее, чем обычно. – И перестань так сильно тянуть, я хочу дышать, а не превратиться в песочные часы.
Тишина в комнате стала густой и вязкой. Слышно было только прерывистое дыхание Янины и шорох ткани. Кассиан медленно перекрещивал ленты, чувствуя, как под его пальцами пульсирует жизнь. Он замер, затягивая последний узел.
– Отмени это, Янина, – его голос теперь звучал глухо, лишенный привычного сарказма. – Мы можем найти другой способ попасть в его сокровищницу. Леопольд может вызвать его на дуэль, Серафина может зачитать его до обморока... Что угодно. Но не иди туда одна. Этот человек смотрит на тебя не как на личность, а как на трофей. А я не привык отдавать свои трофеи.
Янина медленно повернулась к нему, не разрывая опасной близости. Её глаза, зеленые, как болотная вода в полдень, смотрели с вызовом. Она поправила воротник его мантии, намеренно затягивая момент.
– О, – протянула она, и на её губах заиграла та самая едкая улыбочка. – Неужели наш ледяной магистр боится конкуренции со стороны барона? Не волнуйся, Кассиан. У него, конечно, есть павлины, золотые фонтаны и, вероятно, очень мягкие шелковые простыни, но у него нет твоего... невыносимого характера. Это делает тебя уникальным экземпляром.
Она легонько щелкнула его по носу, наслаждаясь тем, как полыхнули его глаза. Мысли этот момент выдали такую гамму чувств – от желания немедленно её поцеловать до желания запереть в башне под семью замками, – что Кассиан едва удержался на ногах.
– Я не боюсь конкуренции с этим напудренным павлином, – процедил Кассиан, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. – Я просто констатирую факт: твоя безопасность под угрозой, а я несу ответственность за успех миссии. Если ты позволишь ему... хоть на шаг преступить границы...
Договорить он не успел. С улицы донесся оглушительный грохот, сопровождаемый трубными звуками и восторженными криками прохожих. Кассиан поморщился так, словно у него внезапно разболелись все зубы сразу. Он выглянул в окно и замер в немом ужасе.
У входа в отель затормозил экипаж, который мог принадлежать только Октавиусу. Это было не просто транспортное средство, это был передвижной памятник дурновкусию. Карета, выкрашенная в кричащий лазурный цвет с золотыми вензелями, была украшена настоящими павлиньими перьями, которые торчали из углов крыши. Лошади, белее самого чистого снега, были затянуты в сбрую с колокольчиками, звенящими в тональности, которую Кассиан счел бы личным оскорблением.
– Кажется, мой принц на павлиньем ходу прибыл, – хихикнула Янина, подхватывая подол платья. – Не скучай, магистр. Постарайся не испепелить отель от избытка чувств. Увидимся за ужином. Расскажу, какой из меня получился шедевр.
Она выпорхнула из номера, обдав его облаком своего дерзкого аромата, и Кассиан остался стоять один, сжимая кулаки. Тишина, воцарившаяся в комнате, казалась ему издевательством. Амулет на его груди всё еще пульсировал теплом, передавая её веселое возбуждение, которое смешивалось с его собственной яростью.
