Он чувствовал её усталость, перемешанную с раздражением и какой-то странной, пугающей его самого теплотой, оставшейся после их прикосновения над картой. Это было похоже на то, как если бы в твою голову без спроса вломился бродячий оркестр и начал репетировать похоронный марш вперемешку с кадрилью.
– Довольно, – холодно произнес он, протягивая руку. – Отдай камень, Янина. Нам обоим нужно выспаться, а не слушать ментальный дребезг друг друга всю ночь.
Янина замерла, её рука непроизвольно прижалась к потайному карману, где лежал Алмаз Стойкости. Она посмотрела на Кассиана – колюче, с вызовом, но в её глазах мелькнуло нечто, похожее на облегчение. Без лишних слов она извлекла реликвию. Алмаз в её ладони казался куском застывшего солнечного света, дерзко спорящим с серой унылостью руин. Когда Кассиан принял камень, их пальцы снова соприкоснулись, и по телу магистра прошла короткая, злая искра резонанса, прежде чем он уложил алмаз в специальный футляр рядом со своим центральным амулетом.
И тишина наступила мгновенно.
Это было похоже на то, как если бы захлопнули тяжелую дубовую дверь, отсекая шум ярмарки. В голове Кассиана воцарился благословенный, звенящий вакуум. Он больше не слышал её едких комментариев о состоянии своего плаща, не чувствовал зуда её любопытства и, что самое важное, не ощущал того щекочущего трепета, который Янина испытывала, когда он оказывался слишком близко. Магистр шумно выдохнул, расправляя плечи. Снова хозяин собственной головы. Снова великий и недосягаемый, а не просто объект для ведьминских подначек.
– О боги, – выдохнула Янина, привалившись спиной к колонне. – Какое счастье. Я уже начала забывать, как звучат мои собственные мысли без твоих бесконечных лекций о «правильной магической конфигурации». Считай, что я официально ушла в отпуск из твоей головы.
– Надеюсь, ты там ничего не прихватила на память, – съязвил Кассиан, хотя в его голосе уже не было прежней ледяной ярости. Скорее, это была привычная, почти уютная пикировка. – Ложись спать, заноза. Завтра нам нужно быть в Озерном крае до того, как туман решит, что мы — его законная добыча.
Ведьма лишь что-то неразборчиво буркнула, сворачиваясь калачиком на своей куче соломы. В свете догорающего костра, который Леопольд поддерживал с усердием провинившегося лакея, она выглядела непривычно маленькой и хрупкой. Сэр рыцарь уже вовсю храпел, издавая звуки, напоминающие скрежет доспехов о камнедробилку, а Серафина, зарывшись в свои манускрипты, кажется, умудрилась уснуть сидя, не выпуская пера из пальцев.
Кассиан остался на страже. Он сидел на обломке алтаря, прямой и неподвижный, как статуя самого себя. Тишина, о которой он так мечтал, теперь почему-то казалась ему слишком... пустой. Раньше, в своей башне, он обожал это безмолвие. Оно было признаком контроля. Но сейчас, лишившись эмпатического шума Янины, он вдруг осознал, что его собственное сердце бьется неприлично громко. Оно стучало ритмично, тяжело, и каждый удар словно шептал: «Ты здесь, ты жив, и ты совершенно не понимаешь, что делать с этой девчонкой».
Он перевел взгляд на Янину. Она спала, уткнувшись носом в изгиб собственного локтя. Огненные пряди волос разметались по соломе, впитывая золотистые отблески пламени. Без своей брони из сарказма и прищуренных глаз она казалась Кассиану существом из совершенно другого мира – не из того, где ведьмы сушат жаб и воруют кошельки, а из того, где существует искренность, не требующая магических доказательств.
Магистр поймал себя на мысли, что изучает её лицо с тем же фанатичным вниманием, с каким когда-то расшифровывал свитки Первых Эпох. Вот крошечная веснушка на переносице, которую он не замечал раньше. Вот шрам на костяшках пальцев – вероятно, результат какой-то бурной алхимической неудачи или драки в болотном кабаке. А вот линия её губ, которые даже во сне сохраняли легкий оттенок насмешливости.
Она была загадкой. Не той, что решается подстановкой переменных в уравнение, а той, что ломает саму структуру гримуара. Почему она, при всей своей жадности до золота, рискнула жизнью в Призрачной пади? Почему её движения в этом изумрудном платье были более благородными, чем у всех придворных дам, которых он помнил из своей прошлой жизни? Кассиан чувствовал раздражение от того, что его блестящий аналитический ум пасует перед какой-то рыжей девчонкой с окраины.
Ночь дышала холодом. Сквозняк, пробравшийся сквозь пустые глазницы окон, заставил Янину поежиться во сне. Она подтянула колени к подбородку, пытаясь сохранить остатки тепла в своем поношенном дорожном костюме. Кассиан нахмурился. Его внутренний голос, обычно циничный и рассудительный, вдруг выдал нечто совершенно неуместное: «Ей холодно, дурак. А ты сидишь на камне и думаешь о структуре мироздания».
Магистр медленно поднялся. Его суставы не издали ни звука – многолетняя привычка к скрытности работала даже в руинах. Он подошел к спящей ведьме, чувствуя, как внутри него снова начинает ворочаться то самое чувство, которое он так старательно выжигал из себя столетиями. Сочувствие? Нет, слишком слабо. Ответственность? Слишком официально. Это была какая-то густая, темная привязанность, похожая на корни тех самых растений в лесу, от которых они едва спаслись.
Он потянул за застежку своего тяжелого магистерского плаща. Ткань, сотканная из шерсти горных яков и укрепленная десятком защитных плетений, ощущалась на руках как доспех. Этот плащ был символом его статуса, его броней против внешнего мира. Кассиан осторожно, затаив дыхание, набросил его на плечи Янины. Плащ был ей велик – она почти утонула в нем, скрытая под слоями дорогой шерсти, пахнущей озоном, старым пергаментом и тем едва уловимым ароматом, который он сам считал «запахом вечности».
Янина не проснулась, но её дыхание выровнялось. Она инстинктивно прижалась щекой к мягкому меху воротника, и Кассиан замер, боясь, что даже стук его сердца может её разбудить. В этот момент он понял, что его 98-процентная совместимость, о которой твердил прибор Серафины, – это не ошибка и не саботаж. Это была приговор. Приговор его одиночеству и его размеренной, скучной жизни в каменной клетке.
«Ты — невыносимая язва, Янина, – подумал он, возвращаясь к своему алтарю. – Самая сложная, самая грязная и самая притягательная загадка изо всех, что мне попадались. И я боюсь, что, разгадав тебя, я окончательно потеряю себя».
Он снова сел на обломок камня, но теперь его взгляд не блуждал по теням в углах часовни. Он смотрел только на темный силуэт под магистерским плащом. Амулеты в его футляре продолжали хранить тишину, обеспечивая им иллюзию покоя. Кассиан знал, что утром они снова наденут свои маски, снова будут обмениваться ядовитыми фразами и спорить о том, чья магия круче. Но сейчас, в предрассветном сумраке заброшенной часовни, он позволил себе просто быть рядом. Быть тем, кто охраняет её сон, пока мир за стенами медленно погружается во Мрак.
Время застыло, превращаясь в густой мед. Кассиан чувствовал, как усталость наконец берет свое, но он не позволял себе закрыть глаза. Он был Магистром, Первым Хранителем, величайшим умом своей эпохи – и сейчас его высшим достижением было то, что одна вредная ведьма наконец-то перестала дрожать от холода.
Рассвет в руинах часовни был таким же неуютным, как и сама ночь: серый свет нехотя просачивался сквозь дыры в крыше, высвечивая танцующую пыль и физиономию спящего Леопольда, который даже во сне умудрялся выглядеть так, словно только что сошел с парадного портрета. Янина открыла глаза и тут же зажмурилась. Первое, что она почувствовала — это не запах плесени, а тяжелое, окутывающее тепло, пахнущее озоном, старым пергаментом и какой-то бесконечно далекой, морозной свежестью. Плащ Кассиана.
Она не пошевелилась. Мысль о том, что Великий и Ужасный Магистр, чья гордыня могла бы послужить фундаментом для новой башни, самолично укрыл её ночью, была слишком... дезориентирующей. Это не лезло ни в какие ворота её привычного мира, где за каждый жест доброты обычно выставляли счет с огромными процентами. Ведьма затаила дыхание, притворяясь спящей корягой. Ей хотелось еще хотя бы пару минут пожить в этой иллюзии защищенности, где не нужно было скалить зубы и ждать удара в спину. Под плотной шерстью было так спокойно, что даже вечный зуд авантюризма в коленках на мгновение затих.
Кассиан, тем временем, занимался тем, что умел лучше всего — страдал от собственного благородства. Он сидел у крошечного костерка, над которым в медном ковше булькало некое подобие кофе, и выглядел так, будто всю ночь сражался с армией демонов, а не просто сторожил сон одной рыжей девицы. В его голове, обычно стройной и логичной, как математическая формула, царил форменный кавардак.
Зачем я это сделал? – вопрошал он себя, хмуро глядя на пузырьки в ковше. – Это просто ткань. Инструмент для терморегуляции. Но нет, магистр, ты же решил поиграть в рыцаря без страха, упрека и лишних мозгов. Теперь она решит, что я размяк. Что я... сочувствую. А сочувствие к болотным ведьмам — это первый шаг к тому, чтобы начать коллекционировать сушеных жаб и верить в предсказания по внутренностям слизней.
Он чувствовал её взгляд даже через закрытые веки. Или ему так казалось. Без амулета на шее всё стало сложнее: он не мог просто «прочитать» её состояние, и эта неопределенность бесила его больше, чем отсутствие сахара к утреннему напитку. Кассиан резко поднялся, чувствуя, как затекшая спина отзывается возмущенным хрустом. Его 300-летний стазис явно не предусматривал ночевки на обломках алтарей.
– Хватит изображать из себя мешок с овсом, Янина, – сухо бросил он, даже не оборачиваясь. – Я прекрасно вижу, что твои ресницы дрожат чаще, чем хвост испуганного зайца. Верни мой плащ. Ты его уже достаточно пропитала своим болотным амбре.
Янина неохотно откинула край тяжелой ткани и села, щурясь на свет. Её волосы, и без того склонные к анархии, после ночи на соломе окончательно превратились в нечто, напоминающее гнездо очень сердитой птицы. Она с вызовом посмотрела на Кассиана, но промолчала — редкий случай, когда едкое слово застряло где-то в районе горла.
– Держи, Ископаемое Высочество, – она протянула ему плащ, стараясь, чтобы пальцы не соприкоснулись. – Твоя ветошь едва спасла меня от обморожения. Мог бы и подогреть её заклинанием, раз уж такой заботливый.
Кассиан выхватил плащ с излишней поспешностью, едва ли не дернув его на себя. Он тут же облачился в него, словно восстанавливая свою привычную броню, и принялся разливать кофе по кружкам с таким видом, будто это был священный ритуал очищения. Леопольд и Серафина начали подавать признаки жизни, ворча и потягиваясь, но магистр игнорировал их присутствие.
Завтрак прошел в суровом молчании, прерываемом лишь хрустом сухарей и шелестом карт Серафины. Кассиан то и дело ловил себя на том, что смотрит на Янину, которая с аппетитом уплетал какую-то подозрительную лепешку. В его мыслях она была системной ошибкой, багом в идеально отлаженной программе его жизни. 98 процентов совместимости. Эта цифра жгла его изнутри сильнее, чем горячий кофе. Как прибор мог найти гармонию между его тягой к порядку и её любовью к хаосу?
– Лошади готовы, – объявил Кассиан, когда последний сухарь исчез в недрах сумки Янины. – Мы потеряли слишком много времени. До Озерного города нужно добраться к полудню, если вы не хотите ночевать в камышах под аккомпанемент водяных крыс.
Поскольку карету пришлось оставить, а количество коней сократилось, Янине снова пришлось ехать с Кассианом. На этот раз она решила занять место позади магистра. Для Кассиана эта часть пути превратилась в изощренную пытку. Когда её руки нерешительно обхватили его за талию, он почувствовал, как вся его хваленая ментальная концентрация осыпается сухой штукатуркой.
Каждое движение её тела, каждый толчок лошади на рытвинах заставляли его сердце совершать акробатические кульбиты. Он чувствовал тепло её ладоней сквозь ткань камзола, и это ощущение было пугающе реальным, лишенным всякой магической подоплеки. Кассиан заставил себя смотреть строго вперед, вцепившись в поводья так, что костяшки пальцев побелели.
– Не прижимайся ко мне так, словно ты — банный лист, – проворчал он через плечо, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. – Ты нарушаешь мою аэродинамику и отвлекаешь от анализа магических потоков.
– Ой, прости, Магистр Одуванчик, – Янина в ответ лишь плотнее прижалась щекой к его спине, издевательски фыркнув. – Боюсь, если я отпущу твою «аэродинамику», то в ближайшей канаве буду анализировать только структуру грязи. Потерпишь. Ты же у нас древний, привык ко всяким тяготам.
– Невыносимая язва, – процедил он, хотя в глубине души — так глубоко, что он сам боялся туда заглядывать — ему вовсе не хотелось, чтобы она отстранялась.
Дорога к Озерному городу вилась вдоль берега, постепенно открывая вид на шпили и мосты, отражающиеся в зеркальной глади воды. Воздух здесь был влажным и тяжелым, напоминая Янине о родных болотах, но городская суета, долетавшая до них, быстро развеивала романтический флер. Кассиан чувствовал, как растет его раздражение: чем ближе они были к цивилизации, тем острее он ощущал необходимость выстроить стену между собой и этой девчонкой.
Когда они наконец въехали в городские ворота и остановились перед гостиницей «Озерный шепот», Кассиан первым спрыгнул с лошади, едва не уронив Янину в спешке. Он выглядел как человек, который только что вышел из камеры пыток и отчаянно нуждается в глотке свежего воздуха. А лучше — в паре миль свободного пространства.
– Четыре отдельных номера, – отрезал он, едва они переступили порог холла. – Никаких смежных комнат, никаких общих балконов. Мне нужно пространство для... медитации.
– И для того, чтобы подлечить свое ущемленное достоинство? – подмигнула ему Янина, забирая свой баул у запыхавшегося слуги.
Кассиан ничего не ответил, лишь одарил её взглядом, способным заморозить небольшой пруд, и скрылся на лестнице. Ему нужно было смыть с себя этот запах озона и ведьминских интриг, прийти в норму и вспомнить, что он — спаситель мира, а не извозчик для рыжеволосого бедствия. Однако, стоя в своем номере перед зеркалом, он понял, что тишина в голове больше не приносит ему того удовлетворения, что раньше.
Спустя час они встретились в обеденном зале отеля. Атмосфера была деловой, хотя Леопольд всё еще пытался заигрывать с официантками, а Серафина с маниакальным блеском в глазах раскладывала на столе свежие газеты и листовки.
– Наша цель опознана, – негромко произнесла Серафина, кивнув на гравюру в одном из альманахов искусств. – Господин Октавиус. Богатейший меценат, коллекционер и, по слухам, человек, чье тщеславие может сравниться только с его банковским счетом. Алмаз Ярости находится в его частной галерее.
Кассиан сделал глоток кофе и прищурился, глядя на изображение холеного мужчины в пышном воротнике. Он почувствовал, как внутри снова просыпается холодный азарт исследователя, но при этом его взгляд невольно скользнул к Янине. Она рассматривала гравюру с тем же выражением лица, с каким лиса смотрит на запертый курятник.
– Октавиус помешан на уникальности, – продолжала Серафина. – Он не просто собирает вещи, он ищет истории. Чтобы подойти к нему, нам понадобится нечто большее, чем просто королевская печать. Нам нужно стать частью его мира.
– Довольно, – холодно произнес он, протягивая руку. – Отдай камень, Янина. Нам обоим нужно выспаться, а не слушать ментальный дребезг друг друга всю ночь.
Янина замерла, её рука непроизвольно прижалась к потайному карману, где лежал Алмаз Стойкости. Она посмотрела на Кассиана – колюче, с вызовом, но в её глазах мелькнуло нечто, похожее на облегчение. Без лишних слов она извлекла реликвию. Алмаз в её ладони казался куском застывшего солнечного света, дерзко спорящим с серой унылостью руин. Когда Кассиан принял камень, их пальцы снова соприкоснулись, и по телу магистра прошла короткая, злая искра резонанса, прежде чем он уложил алмаз в специальный футляр рядом со своим центральным амулетом.
И тишина наступила мгновенно.
Это было похоже на то, как если бы захлопнули тяжелую дубовую дверь, отсекая шум ярмарки. В голове Кассиана воцарился благословенный, звенящий вакуум. Он больше не слышал её едких комментариев о состоянии своего плаща, не чувствовал зуда её любопытства и, что самое важное, не ощущал того щекочущего трепета, который Янина испытывала, когда он оказывался слишком близко. Магистр шумно выдохнул, расправляя плечи. Снова хозяин собственной головы. Снова великий и недосягаемый, а не просто объект для ведьминских подначек.
– О боги, – выдохнула Янина, привалившись спиной к колонне. – Какое счастье. Я уже начала забывать, как звучат мои собственные мысли без твоих бесконечных лекций о «правильной магической конфигурации». Считай, что я официально ушла в отпуск из твоей головы.
– Надеюсь, ты там ничего не прихватила на память, – съязвил Кассиан, хотя в его голосе уже не было прежней ледяной ярости. Скорее, это была привычная, почти уютная пикировка. – Ложись спать, заноза. Завтра нам нужно быть в Озерном крае до того, как туман решит, что мы — его законная добыча.
Ведьма лишь что-то неразборчиво буркнула, сворачиваясь калачиком на своей куче соломы. В свете догорающего костра, который Леопольд поддерживал с усердием провинившегося лакея, она выглядела непривычно маленькой и хрупкой. Сэр рыцарь уже вовсю храпел, издавая звуки, напоминающие скрежет доспехов о камнедробилку, а Серафина, зарывшись в свои манускрипты, кажется, умудрилась уснуть сидя, не выпуская пера из пальцев.
Кассиан остался на страже. Он сидел на обломке алтаря, прямой и неподвижный, как статуя самого себя. Тишина, о которой он так мечтал, теперь почему-то казалась ему слишком... пустой. Раньше, в своей башне, он обожал это безмолвие. Оно было признаком контроля. Но сейчас, лишившись эмпатического шума Янины, он вдруг осознал, что его собственное сердце бьется неприлично громко. Оно стучало ритмично, тяжело, и каждый удар словно шептал: «Ты здесь, ты жив, и ты совершенно не понимаешь, что делать с этой девчонкой».
Он перевел взгляд на Янину. Она спала, уткнувшись носом в изгиб собственного локтя. Огненные пряди волос разметались по соломе, впитывая золотистые отблески пламени. Без своей брони из сарказма и прищуренных глаз она казалась Кассиану существом из совершенно другого мира – не из того, где ведьмы сушат жаб и воруют кошельки, а из того, где существует искренность, не требующая магических доказательств.
Магистр поймал себя на мысли, что изучает её лицо с тем же фанатичным вниманием, с каким когда-то расшифровывал свитки Первых Эпох. Вот крошечная веснушка на переносице, которую он не замечал раньше. Вот шрам на костяшках пальцев – вероятно, результат какой-то бурной алхимической неудачи или драки в болотном кабаке. А вот линия её губ, которые даже во сне сохраняли легкий оттенок насмешливости.
Она была загадкой. Не той, что решается подстановкой переменных в уравнение, а той, что ломает саму структуру гримуара. Почему она, при всей своей жадности до золота, рискнула жизнью в Призрачной пади? Почему её движения в этом изумрудном платье были более благородными, чем у всех придворных дам, которых он помнил из своей прошлой жизни? Кассиан чувствовал раздражение от того, что его блестящий аналитический ум пасует перед какой-то рыжей девчонкой с окраины.
Ночь дышала холодом. Сквозняк, пробравшийся сквозь пустые глазницы окон, заставил Янину поежиться во сне. Она подтянула колени к подбородку, пытаясь сохранить остатки тепла в своем поношенном дорожном костюме. Кассиан нахмурился. Его внутренний голос, обычно циничный и рассудительный, вдруг выдал нечто совершенно неуместное: «Ей холодно, дурак. А ты сидишь на камне и думаешь о структуре мироздания».
Магистр медленно поднялся. Его суставы не издали ни звука – многолетняя привычка к скрытности работала даже в руинах. Он подошел к спящей ведьме, чувствуя, как внутри него снова начинает ворочаться то самое чувство, которое он так старательно выжигал из себя столетиями. Сочувствие? Нет, слишком слабо. Ответственность? Слишком официально. Это была какая-то густая, темная привязанность, похожая на корни тех самых растений в лесу, от которых они едва спаслись.
Он потянул за застежку своего тяжелого магистерского плаща. Ткань, сотканная из шерсти горных яков и укрепленная десятком защитных плетений, ощущалась на руках как доспех. Этот плащ был символом его статуса, его броней против внешнего мира. Кассиан осторожно, затаив дыхание, набросил его на плечи Янины. Плащ был ей велик – она почти утонула в нем, скрытая под слоями дорогой шерсти, пахнущей озоном, старым пергаментом и тем едва уловимым ароматом, который он сам считал «запахом вечности».
Янина не проснулась, но её дыхание выровнялось. Она инстинктивно прижалась щекой к мягкому меху воротника, и Кассиан замер, боясь, что даже стук его сердца может её разбудить. В этот момент он понял, что его 98-процентная совместимость, о которой твердил прибор Серафины, – это не ошибка и не саботаж. Это была приговор. Приговор его одиночеству и его размеренной, скучной жизни в каменной клетке.
«Ты — невыносимая язва, Янина, – подумал он, возвращаясь к своему алтарю. – Самая сложная, самая грязная и самая притягательная загадка изо всех, что мне попадались. И я боюсь, что, разгадав тебя, я окончательно потеряю себя».
Он снова сел на обломок камня, но теперь его взгляд не блуждал по теням в углах часовни. Он смотрел только на темный силуэт под магистерским плащом. Амулеты в его футляре продолжали хранить тишину, обеспечивая им иллюзию покоя. Кассиан знал, что утром они снова наденут свои маски, снова будут обмениваться ядовитыми фразами и спорить о том, чья магия круче. Но сейчас, в предрассветном сумраке заброшенной часовни, он позволил себе просто быть рядом. Быть тем, кто охраняет её сон, пока мир за стенами медленно погружается во Мрак.
Время застыло, превращаясь в густой мед. Кассиан чувствовал, как усталость наконец берет свое, но он не позволял себе закрыть глаза. Он был Магистром, Первым Хранителем, величайшим умом своей эпохи – и сейчас его высшим достижением было то, что одна вредная ведьма наконец-то перестала дрожать от холода.
Глава 10 Тяжелый путь к алмазу
Рассвет в руинах часовни был таким же неуютным, как и сама ночь: серый свет нехотя просачивался сквозь дыры в крыше, высвечивая танцующую пыль и физиономию спящего Леопольда, который даже во сне умудрялся выглядеть так, словно только что сошел с парадного портрета. Янина открыла глаза и тут же зажмурилась. Первое, что она почувствовала — это не запах плесени, а тяжелое, окутывающее тепло, пахнущее озоном, старым пергаментом и какой-то бесконечно далекой, морозной свежестью. Плащ Кассиана.
Она не пошевелилась. Мысль о том, что Великий и Ужасный Магистр, чья гордыня могла бы послужить фундаментом для новой башни, самолично укрыл её ночью, была слишком... дезориентирующей. Это не лезло ни в какие ворота её привычного мира, где за каждый жест доброты обычно выставляли счет с огромными процентами. Ведьма затаила дыхание, притворяясь спящей корягой. Ей хотелось еще хотя бы пару минут пожить в этой иллюзии защищенности, где не нужно было скалить зубы и ждать удара в спину. Под плотной шерстью было так спокойно, что даже вечный зуд авантюризма в коленках на мгновение затих.
Кассиан, тем временем, занимался тем, что умел лучше всего — страдал от собственного благородства. Он сидел у крошечного костерка, над которым в медном ковше булькало некое подобие кофе, и выглядел так, будто всю ночь сражался с армией демонов, а не просто сторожил сон одной рыжей девицы. В его голове, обычно стройной и логичной, как математическая формула, царил форменный кавардак.
Зачем я это сделал? – вопрошал он себя, хмуро глядя на пузырьки в ковше. – Это просто ткань. Инструмент для терморегуляции. Но нет, магистр, ты же решил поиграть в рыцаря без страха, упрека и лишних мозгов. Теперь она решит, что я размяк. Что я... сочувствую. А сочувствие к болотным ведьмам — это первый шаг к тому, чтобы начать коллекционировать сушеных жаб и верить в предсказания по внутренностям слизней.
Он чувствовал её взгляд даже через закрытые веки. Или ему так казалось. Без амулета на шее всё стало сложнее: он не мог просто «прочитать» её состояние, и эта неопределенность бесила его больше, чем отсутствие сахара к утреннему напитку. Кассиан резко поднялся, чувствуя, как затекшая спина отзывается возмущенным хрустом. Его 300-летний стазис явно не предусматривал ночевки на обломках алтарей.
– Хватит изображать из себя мешок с овсом, Янина, – сухо бросил он, даже не оборачиваясь. – Я прекрасно вижу, что твои ресницы дрожат чаще, чем хвост испуганного зайца. Верни мой плащ. Ты его уже достаточно пропитала своим болотным амбре.
Янина неохотно откинула край тяжелой ткани и села, щурясь на свет. Её волосы, и без того склонные к анархии, после ночи на соломе окончательно превратились в нечто, напоминающее гнездо очень сердитой птицы. Она с вызовом посмотрела на Кассиана, но промолчала — редкий случай, когда едкое слово застряло где-то в районе горла.
– Держи, Ископаемое Высочество, – она протянула ему плащ, стараясь, чтобы пальцы не соприкоснулись. – Твоя ветошь едва спасла меня от обморожения. Мог бы и подогреть её заклинанием, раз уж такой заботливый.
Кассиан выхватил плащ с излишней поспешностью, едва ли не дернув его на себя. Он тут же облачился в него, словно восстанавливая свою привычную броню, и принялся разливать кофе по кружкам с таким видом, будто это был священный ритуал очищения. Леопольд и Серафина начали подавать признаки жизни, ворча и потягиваясь, но магистр игнорировал их присутствие.
Завтрак прошел в суровом молчании, прерываемом лишь хрустом сухарей и шелестом карт Серафины. Кассиан то и дело ловил себя на том, что смотрит на Янину, которая с аппетитом уплетал какую-то подозрительную лепешку. В его мыслях она была системной ошибкой, багом в идеально отлаженной программе его жизни. 98 процентов совместимости. Эта цифра жгла его изнутри сильнее, чем горячий кофе. Как прибор мог найти гармонию между его тягой к порядку и её любовью к хаосу?
– Лошади готовы, – объявил Кассиан, когда последний сухарь исчез в недрах сумки Янины. – Мы потеряли слишком много времени. До Озерного города нужно добраться к полудню, если вы не хотите ночевать в камышах под аккомпанемент водяных крыс.
Поскольку карету пришлось оставить, а количество коней сократилось, Янине снова пришлось ехать с Кассианом. На этот раз она решила занять место позади магистра. Для Кассиана эта часть пути превратилась в изощренную пытку. Когда её руки нерешительно обхватили его за талию, он почувствовал, как вся его хваленая ментальная концентрация осыпается сухой штукатуркой.
Каждое движение её тела, каждый толчок лошади на рытвинах заставляли его сердце совершать акробатические кульбиты. Он чувствовал тепло её ладоней сквозь ткань камзола, и это ощущение было пугающе реальным, лишенным всякой магической подоплеки. Кассиан заставил себя смотреть строго вперед, вцепившись в поводья так, что костяшки пальцев побелели.
– Не прижимайся ко мне так, словно ты — банный лист, – проворчал он через плечо, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. – Ты нарушаешь мою аэродинамику и отвлекаешь от анализа магических потоков.
– Ой, прости, Магистр Одуванчик, – Янина в ответ лишь плотнее прижалась щекой к его спине, издевательски фыркнув. – Боюсь, если я отпущу твою «аэродинамику», то в ближайшей канаве буду анализировать только структуру грязи. Потерпишь. Ты же у нас древний, привык ко всяким тяготам.
– Невыносимая язва, – процедил он, хотя в глубине души — так глубоко, что он сам боялся туда заглядывать — ему вовсе не хотелось, чтобы она отстранялась.
Дорога к Озерному городу вилась вдоль берега, постепенно открывая вид на шпили и мосты, отражающиеся в зеркальной глади воды. Воздух здесь был влажным и тяжелым, напоминая Янине о родных болотах, но городская суета, долетавшая до них, быстро развеивала романтический флер. Кассиан чувствовал, как растет его раздражение: чем ближе они были к цивилизации, тем острее он ощущал необходимость выстроить стену между собой и этой девчонкой.
Когда они наконец въехали в городские ворота и остановились перед гостиницей «Озерный шепот», Кассиан первым спрыгнул с лошади, едва не уронив Янину в спешке. Он выглядел как человек, который только что вышел из камеры пыток и отчаянно нуждается в глотке свежего воздуха. А лучше — в паре миль свободного пространства.
– Четыре отдельных номера, – отрезал он, едва они переступили порог холла. – Никаких смежных комнат, никаких общих балконов. Мне нужно пространство для... медитации.
– И для того, чтобы подлечить свое ущемленное достоинство? – подмигнула ему Янина, забирая свой баул у запыхавшегося слуги.
Кассиан ничего не ответил, лишь одарил её взглядом, способным заморозить небольшой пруд, и скрылся на лестнице. Ему нужно было смыть с себя этот запах озона и ведьминских интриг, прийти в норму и вспомнить, что он — спаситель мира, а не извозчик для рыжеволосого бедствия. Однако, стоя в своем номере перед зеркалом, он понял, что тишина в голове больше не приносит ему того удовлетворения, что раньше.
Спустя час они встретились в обеденном зале отеля. Атмосфера была деловой, хотя Леопольд всё еще пытался заигрывать с официантками, а Серафина с маниакальным блеском в глазах раскладывала на столе свежие газеты и листовки.
– Наша цель опознана, – негромко произнесла Серафина, кивнув на гравюру в одном из альманахов искусств. – Господин Октавиус. Богатейший меценат, коллекционер и, по слухам, человек, чье тщеславие может сравниться только с его банковским счетом. Алмаз Ярости находится в его частной галерее.
Кассиан сделал глоток кофе и прищурился, глядя на изображение холеного мужчины в пышном воротнике. Он почувствовал, как внутри снова просыпается холодный азарт исследователя, но при этом его взгляд невольно скользнул к Янине. Она рассматривала гравюру с тем же выражением лица, с каким лиса смотрит на запертый курятник.
– Октавиус помешан на уникальности, – продолжала Серафина. – Он не просто собирает вещи, он ищет истории. Чтобы подойти к нему, нам понадобится нечто большее, чем просто королевская печать. Нам нужно стать частью его мира.
