Я бы тоже сбежал. Я также понял, почему ты не хочешь петь для публики. Детская травма. Но ты извини, Мири, твой Максимилиан плохой человек. Я не понимаю, как можно наказывать такую чудесную девочку, как ты. И не понимаю, как ты могла любить этого негодяя, и почему ты не жаловалась в органы опеки.
- Нет, Максимилиан неплохой человек. Он много сделал для меня. А что наказы-вал, так это было за дело, я доставляла ему хлопоты.
- Ну какие ты могла доставлять хлопоты?
- Доставляла. Один раз я чуть не разнесла весь дом. Делала опыты по физике.
- А где твои родители, Мири?
- У меня нет родителей. Я выросла в доме у Максимилиана, и он единственный мой близкий человек.
- Сейчас я твой близкий человек. Иди ко мне.
Он обнял её.
- Я тебя зацелую, и ты забудешь всех оборотней.
- Я уже забыла.
Утром Даниель уже не нашёл Мирославы. Она опять проснулась рано и, скорее всего, была на кухне. Так и оказалось. Мири готовила завтрак, вернее, уже приготовила и ждала его.
- Я решила, что голодные дни опасны при такой активной постельной жизни, и приготовила завтрак. Сейчас накрою стол.
Он подошёл её обнять.
- Что, правда, активная жизнь? Ты устала?
- Я не устала, а вот голодать не хочу.
Даниель посмотрел на неё. На бледном лице, кроме сияющих глаз, ни одной краски, щеки впали, скулы заострились, губы белые. У Даниеля кольнуло в сердце. За-мучил всё-таки девчонку.
- Мири, ты выглядишь больной. Тебе надо подольше спать. Заканчивай с готов-кой и иди отдыхать.
- Нет-нет. Я не болею, я никогда ничем не болею. У меня только иногда голова побаливает. Я нашла для тебя продолжение фильма про Мод и Аргстона. Посмотрела немного, и голова разболелась. Сейчас съем что-нибудь и всё пройдёт. Накрывать?
- Накрывай.
На его тарелке лежали два золотистых блина, чуть присыпанных зеленью. Края блинов были подняты в конверт, в центре конверта желтело запечённое яйцо. Выглядело очень аппетитно. Даниель разрезал один конвертик, и он оказался с сюрпризом: внутри была ветчина. Он проглотил его в одно мгновение и тут же принялся за другой. Во вто-ром конвертике сюрпризом оказался козий сыр. Второй конвертик Даниель ел уже мед-ленней, наслаждаясь каждым кусочком.
- Мири, это очень вкусно. Какой там ресторан! Ты лучший повар на свете.
- Я рада. Но это ещё не всё.
И она достала из СВЧ-печи стеклянный поднос, на котором из белых кружек тор-чали разноцветные шапочки кексов.
- Что это?
- Это маффины-пятиминутки. Тебе какой?
- Выбери сама.
Она поставила перед ним шоколадный маффин, присыпанный белой пудрой.
- Это фантастика! Настоящий кекс за пять минут?
- Сейчас это модный… забыла слово. Ах да, модный тренд.
Она уже совсем не выглядела больной - щёки порозовели, губы снова розовые, сладкие.
- Иди сюда.
Он посадил девушку на колено, погладил по щеке, убрал волосы за уши, нащупал вибрирующий квадратик, послушал, как прекратилась вибрация под его пальцами.
- Ты сейчас будешь отдыхать, ничего не делать, ничего не убирать, ничего не смотреть. Лежать на веранде и спать. Планшет я заберу. Почему-то, когда этот планшет у тебя, ты всегда себя плохо чувствуешь. Сейчас я буду заниматься, а потом мы пойдём гулять. Хорошо?
- Хорошо. Но я не хочу спать, я хочу готовить. Мы нагуляемся, и нас будет ждать обед. Пожалуйста, не запрещай мне. Мне так нравится готовить для тебя.
Даниель вспомнил, как Мирослава рассказывала про своего опекуна, и его слова: «Ты будешь делать то, что хочу я», и подумал: «А я ведь тоже командую Мирославой. Скоро я превращусь в её опекуна. Надо немедленно прекратить».
- Готовь. Но как устанешь, сразу отдыхать. Хорошо?
Она обняла его за шею.
- Хорошо. Спасибо, Даниель.
Нехотя, но он ушёл все-таки заниматься.
С первой нотой пришла наработанная годами чёткость и гладкость звука, чистота приемов, штрихов и атак. Он всегда ждал этого и всегда несколько секунд боялся, что не придёт. Но вскоре и руки, и каждый нерв тела оживали. Он решил сыграть ноктюрн из второго струнного квартета Бородина. Тихая, задумчивая мелодия, но в тоже время взволнованная и страстная, как ночная игра света и тени, окутала светлое утро призрач-ным сиянием луны. Скрипка грелась, плавилась под руками, и казалось, что музыка рождается не из неё, а из него, Даниеля. Музыка говорила с ним, звуки лились, летели, кружились вокруг и уносили с собой. Он так увлёкся, что не заметил, что прошло уже несколько часов. Он остановился, вынырнул из звуков музыки и прислушался к реаль-ному миру.
В доме царила тишина. Не слышно лёгких Мириных шагов, постукивания ка-стрюль, жужжания блендера. Он знал, что Мирослава старается всё делать тихо, чтобы не мешать ему. Но как бы она ни старалась, небольшой шум всё же добирался до него. «Спит, наверное», - решил он. Но она не спала. И вообще, её нигде не было. Он прове-рил на месте ли эльфийское платье. Платье отсутствовало. У Даниеля отчаянно застуча-ло сердце. Он обошёл весь дом, даже зашёл в гараж. Он не знал, что и подумать. Неуже-ли она убежала, не сказав ему ни слова на прощание? От этой мысли ему стало нехоро-шо.
Даниель выбежал на улицу, огляделся по сторонам, и солнце мгновенно ослепило его. Улица была пустынна, он стоял на ней, одинокий и растерянный, и не знал, что де-лать, куда бежать, где искать Мири. Огромное горе затопило его, но вдруг в вязкую по-душку ужаса проник любимый звонкий голосок. И он увидел её.
Мирослава, в белом эльфийском платье, стояла возле соседнего дома. В нём жила зажиточная итальянская пара с двумя детьми. Даниель их никогда не видел, но слышал о них. Синьора Манчини убирала и в этом доме и часто рассказывала Даниелю про эту семью, ничуть не беспокоясь тем, что Даниель почти не вникает в её болтовню. Вот с одним из этих детей и разговаривала Мирослава. Вернее, даже не разговаривала. Она пела.
Мири и юноша - да, соседский ребенок оказался юношей лет девятнадцати, - рас-певали народную неаполитанскую песню «Санта Лючия». Даниель любил играть её. Как-то шутки ради, он целый час играл в венском парке, и больше всего денег в футляр накидали именно на эту песню.
Мирослава пела звонко, радостно, голос её звенел колокольчиком. Парень вторил ей приятным тенором. Они пели и останавливались.
- Sei una bella, dolce e tenera rosa! Canti come un usignolo ,- восхищённо твердил парень.
Мирослава сердилась:
- Ну что ты заладил одно и то же: bella, bella.
- Sei venuta da una stella?
- Da una stella?
Мирослава задумалась.
- Si', dalla Betelgeuse.
- Sei una fata della stella.
- Non parlare, cantiamo!
Они пели, останавливались, смеялись, жестикулировали. Потом собрались и, не прерываясь, чисто спели два куплета.
Над морем сияют
Серебряные звёзды,
Безмятежно море,
Попутный ветер.
Лети легка,
Лодочка моя!
Санта Лючия,
Санта Лючия.
Их голоса, выпевая эту прекрасную итальянскую песенку, вплетались в яркий солнечный день, становясь его неотъемлемой, неразрывной частью. Даниель слушал их и думал, какое чувство у него сейчас преобладает - радость от того, что Мирослава нашлась, или ревность к этому парню, её ровеснику, ревность к молодости, объединяю-щей их. Его Мири, его девочка стояла перед этим парнем, переступала своими длинны-ми ногами с носочков на пятки, так же как переступала в день их с Даниелем встречи. Она смеялась, и голос её звенел колокольчиком не для него. Он повернулся и пошёл назад в дом.
Но Мирослава почувствовала его.
- Даниель, - закричала она, - я здесь.
Она махнула парню «Ciao!», и убежала, даже не оглянувшись. Она повисла у Да-ниеля на шее, смотрела на него сияющими глазами.
- Torna la fata! – донеслось вслед.
- Я приготовила обед. Ты ещё занимался, и я не хотела тебе мешать. Я вышла на улицу и познакомилась с Джованни. Он живет в соседнем доме. Мне очень хотелось спеть эту неаполитанскую песню. Мы пели и спорили.
- О чем же вы спорили?
- Он говорил, что я пою неправильные слова. Но на самом деле я пела оригиналь-ные слова, то есть на неаполитанском диалекте, а Джованни поет в переводе с этого диалекта на классический итальянский язык,- рассказала девушка.
Он обнимал её, гладил тёплую макушку. Сердце перестало стучать, отступил ужас, испарилось отчаяние.
- Не пугай меня так. Я думал, что ты убежала.
- Разве я могу убежать, не попрощавшись? – недоумевала Мирослава.
- А попрощавшись, сможешь? – огорчился Даниель.
Она замолчала. Радость её погасла.
- Что с тобой? Ты боишься своего опекуна? Не бойся, я тебя не отдам. Он не забе-рёт тебя. И никто не заберёт. Пойдём.
Они вернулись в дом, и он прижал её к себе.
- Никогда больше так не делай. Если ты куда-то уходишь, то сообщай мне, куда идёшь, а лучше вообще никуда не уходи.
Она стояла, прижавшись к нему, в глазах её блестели слезы.
- Мири, а вот плакать не надо. Только что ты пела и смеялась, а теперь плачешь. Ну что мне с тобой делать? – растерялся Даниель.
- Ты знаешь, что делать.
- Да, действительно. Пойдём.
Эльфийское платье она расстегнула сама, а он снял его, бросил на пол, стянул бе-лые трусики.
- А где твоё красивое бельё? В следующий раз надень его, а я буду снимать.
- Оно кусается.
- Я тоже кусаюсь. Вот сейчас ты и узнаешь, как я кусаюсь.
Они бросаются в кровать, страсть накрывает их с головой и не оставляет ни се-кунды на нежности и изыски. Он вдавливает тонкое тело в постель и очень торопится.
- Прости меня, я спешу, я не могу больше ждать.
Она что-то говорит, но он не слышит. Её губы пахнут чем-то сладким, и он целует их, стукаясь о зубы, маленькая грудь расплющилась под его весом. Девушка вздраги-вает, сердце её бьётся с немыслимой частотой, горячие руки прожигают клеймо на спине.
- Is e mo thiarna gra mo shaoil, le ea nisse ,- вздыхает она в перерывах между нака-тывающими всплесками.
Спадает первая волна, и он находит в себе силы оторваться от неё и поцеловать в ямочку над ключицами
- Я не понимаю, что ты говоришь, но это неважно, ты такая горячая, нежная, у те-бя внутри бьётся пульс, и я всё время хочу тебя,- говорит он.
Но заглядывает в затуманенные родниковые глаза и её дрожь снова увлекает его в водоворот.
- Я говорю, продолжай, не останавливайся. Я сейчас расплавлюсь, и некого будет кусать,- шепчет девушка.
- А я уже расплавился.
Он прижимает её к себе, гладит растрепавшиеся волосы, целует всё, что не успел поцеловать до огненного шквала. Пламя тлеет, уползает в клетку приручённым зверем, на время оставив своих жертв.
- Кто-то пришёл, я слышу чьи-то шаги,- вздрагивает Мирослава и снова раздувает пламя.
«Наверное, это никогда не кончится, я забуду про всё и буду терзать это тонкое тело постоянно».
- Тебе показалось. Я закрыл дверь. Лежи и молчи, нет, не молчи, говори. Ты ведь помнишь, ни одного сантиметра твоего тела не должно быть без меня. Хотя я очень люблю, как ты гладишь меня по спине, но руки тоже убери под меня. Ты моя вся, цели-ком. Повтори,- говорит он как заклинание.
- Я твоя вся, целиком,- подтверждает девушка. - Но, Даниель, остановись,- просит она, однако горячие руки гладят спину, и горелка продолжает полыхать. - Очень красивая женщина стоит за дверью уже несколько минут. Я думаю, это твоя мать,- настойчиво говорит Мирослава.
Мысль о приехавшей матери заливает горелку холодной водой, и он оглядывается назад.
- Да, ты права.
Его мать стоит возле спальни и смотрит на них сквозь матовое стекло двери.
- Даниель, мне очень жаль, что я вам помешала. Но тебе придётся встать, и уде-лить мне время,- говорит она низким голосом коллекционного шоколада.
- Мама, как ты сюда попала? – он торопится быстро натянуть джинсы.
- Взяла ключ у домработницы, у синьоры Манчини. Твой телефон молчит уже два дня, до тебя никто не может дозвониться. Твои друзья в панике. Я приехала узнать, что с тобой случилось. И вижу, что, к счастью, всё хорошо. Эта милая растрёпанная девушка в твоей постели и есть Мирослава? Познакомь нас.
- Мама, дай нам одеться, и я, конечно же, познакомлю вас.
- Я подожду вас в гостиной.
Даниель занервничал.
- Мири, это моя мать. Я очень хочу, чтобы ты понравилась ей, и чтобы вы пола-дили.
- Конечно, Даниель. Твоя мать - удивительно красивая женщина. Ты похож на неё.
Мирослава, которая, обычно одевалась-раздевалась быстро, как солдат, долго во-зилась возле шкафа, и Даниель вышел к матери один. Почему-то он чувствовал себя нашкодившим школьником.
Его мать была, как всегда, хороша и элегантна. Тёмные шерстяные брюки, свет-лая водолазка подчёркивали стройную подтянутую фигуру. Аккуратно убранные волосы обрамляли тонкое породистое лицо, в ушах качались длинные серьги. Даниель понял, что купил для Мири именно такие серьги, какие любила его мать.
- А где твоя девушка? – поинтересовалась она.
- Сейчас придёт. Мама, Мирослава необычная девушка. Она сирота, живёт оди-ноко в доме своего опекуна и плохо разбирается в современной жизни. Пожалуйста, не обижай её.
Даниель старается заранее сгладить все углы.
- С чего ты решил, что я обижу её? Я само дружелюбие. Но, Даниель, эта необыч-ная, как ты говоришь, сиротка, прекрасно разбирается в том, как лежать под тобой. Про-сти, но я слышала ваше воркование. Очень эротично. И трогательно. Похоже, что дев-чонка задурила тебе мозги. Надеюсь, что это, как обычно, ненадолго,- шоколадные нот-ки перетекают в густое какао. - Странно, конечно, что ты отключил телефон и не выхо-дишь на связь. Но ты можешь себе это позволить, пусть научатся обходиться без тебя.
- Мама, прошу тебя, не надо,- раздражённо сказал Даниель.
Даниель любил мать, но она очень хорошо умела выводить его из себя. Он злил-ся, что сейчас пропадёт радость этого дня - дня, в котором он обрёл Мири, после того, как потерял её.
- А вот и она,- проворковала мать. - Даниель, познакомь нас.
- Мирослава, это моя мать, миссис Кэтрин Остин.
Мирослава вошла, вернее, вплыла в гостиную, подошла к его матери, и изящно поклонилась. Даниель не узнал её. Девушка, которая несколько минут назад, такая го-рячая и желанная, лежала под ним, плавилась в его объятиях, превратилась в благород-ную красавицу. Она надела тёмно-серые джинсы, светлый свитер, туфли на каблуках. Блестящие медовые волосы мягкими волнами обрамляли чистое, как будто подсвечен-ное изнутри, лицо, розовая помада осторожно подчёркивала изгиб нежных губ, в ушах сияли изумрудом витые серьги, родниковые глаза таинственно переливались. Она была такая же, как в ресторанный вечер: юная, прекрасная и удивительно нездешняя, девочка со звезды.
Его мать тоже зачаровалась Мири, но быстро опомнилась, осмотрела её с головы до ног оценивающим женским взглядом.
- Здравствуйте, госпожа Остин, - прозвучало изысканное обращение, - я рада по-знакомиться с вами. Вы, наверное, устали с дороги? Подать вам воды? Может быть, вы голодны? Я приготовила обед, не согласитесь ли вы пообедать с нами?
- Я с удовольствием пообедаю с вами, дорогая. Ты, наверное, знаешь, какая не-вкусная еда в этих самолётах. Надеюсь, ты готовишь получше, хотя я давно не встречала современную девушку, которая умела бы готовить что-нибудь посложнее яичницы.
- Я надеюсь, вам понравится, госпожа Остин. Мне понадобится всего несколько минут, чтобы накрыть стол.
- Нет, Максимилиан неплохой человек. Он много сделал для меня. А что наказы-вал, так это было за дело, я доставляла ему хлопоты.
- Ну какие ты могла доставлять хлопоты?
- Доставляла. Один раз я чуть не разнесла весь дом. Делала опыты по физике.
- А где твои родители, Мири?
- У меня нет родителей. Я выросла в доме у Максимилиана, и он единственный мой близкий человек.
- Сейчас я твой близкий человек. Иди ко мне.
Он обнял её.
- Я тебя зацелую, и ты забудешь всех оборотней.
- Я уже забыла.
Прода от 12.04.2020, 11:32
Глава 17. День седьмой. Утро
Утром Даниель уже не нашёл Мирославы. Она опять проснулась рано и, скорее всего, была на кухне. Так и оказалось. Мири готовила завтрак, вернее, уже приготовила и ждала его.
- Я решила, что голодные дни опасны при такой активной постельной жизни, и приготовила завтрак. Сейчас накрою стол.
Он подошёл её обнять.
- Что, правда, активная жизнь? Ты устала?
- Я не устала, а вот голодать не хочу.
Даниель посмотрел на неё. На бледном лице, кроме сияющих глаз, ни одной краски, щеки впали, скулы заострились, губы белые. У Даниеля кольнуло в сердце. За-мучил всё-таки девчонку.
- Мири, ты выглядишь больной. Тебе надо подольше спать. Заканчивай с готов-кой и иди отдыхать.
- Нет-нет. Я не болею, я никогда ничем не болею. У меня только иногда голова побаливает. Я нашла для тебя продолжение фильма про Мод и Аргстона. Посмотрела немного, и голова разболелась. Сейчас съем что-нибудь и всё пройдёт. Накрывать?
- Накрывай.
На его тарелке лежали два золотистых блина, чуть присыпанных зеленью. Края блинов были подняты в конверт, в центре конверта желтело запечённое яйцо. Выглядело очень аппетитно. Даниель разрезал один конвертик, и он оказался с сюрпризом: внутри была ветчина. Он проглотил его в одно мгновение и тут же принялся за другой. Во вто-ром конвертике сюрпризом оказался козий сыр. Второй конвертик Даниель ел уже мед-ленней, наслаждаясь каждым кусочком.
- Мири, это очень вкусно. Какой там ресторан! Ты лучший повар на свете.
- Я рада. Но это ещё не всё.
И она достала из СВЧ-печи стеклянный поднос, на котором из белых кружек тор-чали разноцветные шапочки кексов.
- Что это?
- Это маффины-пятиминутки. Тебе какой?
- Выбери сама.
Она поставила перед ним шоколадный маффин, присыпанный белой пудрой.
- Это фантастика! Настоящий кекс за пять минут?
- Сейчас это модный… забыла слово. Ах да, модный тренд.
Она уже совсем не выглядела больной - щёки порозовели, губы снова розовые, сладкие.
- Иди сюда.
Он посадил девушку на колено, погладил по щеке, убрал волосы за уши, нащупал вибрирующий квадратик, послушал, как прекратилась вибрация под его пальцами.
- Ты сейчас будешь отдыхать, ничего не делать, ничего не убирать, ничего не смотреть. Лежать на веранде и спать. Планшет я заберу. Почему-то, когда этот планшет у тебя, ты всегда себя плохо чувствуешь. Сейчас я буду заниматься, а потом мы пойдём гулять. Хорошо?
- Хорошо. Но я не хочу спать, я хочу готовить. Мы нагуляемся, и нас будет ждать обед. Пожалуйста, не запрещай мне. Мне так нравится готовить для тебя.
Даниель вспомнил, как Мирослава рассказывала про своего опекуна, и его слова: «Ты будешь делать то, что хочу я», и подумал: «А я ведь тоже командую Мирославой. Скоро я превращусь в её опекуна. Надо немедленно прекратить».
- Готовь. Но как устанешь, сразу отдыхать. Хорошо?
Она обняла его за шею.
- Хорошо. Спасибо, Даниель.
Нехотя, но он ушёл все-таки заниматься.
С первой нотой пришла наработанная годами чёткость и гладкость звука, чистота приемов, штрихов и атак. Он всегда ждал этого и всегда несколько секунд боялся, что не придёт. Но вскоре и руки, и каждый нерв тела оживали. Он решил сыграть ноктюрн из второго струнного квартета Бородина. Тихая, задумчивая мелодия, но в тоже время взволнованная и страстная, как ночная игра света и тени, окутала светлое утро призрач-ным сиянием луны. Скрипка грелась, плавилась под руками, и казалось, что музыка рождается не из неё, а из него, Даниеля. Музыка говорила с ним, звуки лились, летели, кружились вокруг и уносили с собой. Он так увлёкся, что не заметил, что прошло уже несколько часов. Он остановился, вынырнул из звуков музыки и прислушался к реаль-ному миру.
В доме царила тишина. Не слышно лёгких Мириных шагов, постукивания ка-стрюль, жужжания блендера. Он знал, что Мирослава старается всё делать тихо, чтобы не мешать ему. Но как бы она ни старалась, небольшой шум всё же добирался до него. «Спит, наверное», - решил он. Но она не спала. И вообще, её нигде не было. Он прове-рил на месте ли эльфийское платье. Платье отсутствовало. У Даниеля отчаянно застуча-ло сердце. Он обошёл весь дом, даже зашёл в гараж. Он не знал, что и подумать. Неуже-ли она убежала, не сказав ему ни слова на прощание? От этой мысли ему стало нехоро-шо.
Даниель выбежал на улицу, огляделся по сторонам, и солнце мгновенно ослепило его. Улица была пустынна, он стоял на ней, одинокий и растерянный, и не знал, что де-лать, куда бежать, где искать Мири. Огромное горе затопило его, но вдруг в вязкую по-душку ужаса проник любимый звонкий голосок. И он увидел её.
Мирослава, в белом эльфийском платье, стояла возле соседнего дома. В нём жила зажиточная итальянская пара с двумя детьми. Даниель их никогда не видел, но слышал о них. Синьора Манчини убирала и в этом доме и часто рассказывала Даниелю про эту семью, ничуть не беспокоясь тем, что Даниель почти не вникает в её болтовню. Вот с одним из этих детей и разговаривала Мирослава. Вернее, даже не разговаривала. Она пела.
Мири и юноша - да, соседский ребенок оказался юношей лет девятнадцати, - рас-певали народную неаполитанскую песню «Санта Лючия». Даниель любил играть её. Как-то шутки ради, он целый час играл в венском парке, и больше всего денег в футляр накидали именно на эту песню.
Мирослава пела звонко, радостно, голос её звенел колокольчиком. Парень вторил ей приятным тенором. Они пели и останавливались.
- Sei una bella, dolce e tenera rosa! Canti come un usignolo ,- восхищённо твердил парень.
Мирослава сердилась:
- Ну что ты заладил одно и то же: bella, bella.
- Sei venuta da una stella?
- Da una stella?
Мирослава задумалась.
- Si', dalla Betelgeuse.
- Sei una fata della stella.
- Non parlare, cantiamo!
Они пели, останавливались, смеялись, жестикулировали. Потом собрались и, не прерываясь, чисто спели два куплета.
Над морем сияют
Серебряные звёзды,
Безмятежно море,
Попутный ветер.
Лети легка,
Лодочка моя!
Санта Лючия,
Санта Лючия.
Их голоса, выпевая эту прекрасную итальянскую песенку, вплетались в яркий солнечный день, становясь его неотъемлемой, неразрывной частью. Даниель слушал их и думал, какое чувство у него сейчас преобладает - радость от того, что Мирослава нашлась, или ревность к этому парню, её ровеснику, ревность к молодости, объединяю-щей их. Его Мири, его девочка стояла перед этим парнем, переступала своими длинны-ми ногами с носочков на пятки, так же как переступала в день их с Даниелем встречи. Она смеялась, и голос её звенел колокольчиком не для него. Он повернулся и пошёл назад в дом.
Но Мирослава почувствовала его.
- Даниель, - закричала она, - я здесь.
Она махнула парню «Ciao!», и убежала, даже не оглянувшись. Она повисла у Да-ниеля на шее, смотрела на него сияющими глазами.
- Torna la fata! – донеслось вслед.
- Я приготовила обед. Ты ещё занимался, и я не хотела тебе мешать. Я вышла на улицу и познакомилась с Джованни. Он живет в соседнем доме. Мне очень хотелось спеть эту неаполитанскую песню. Мы пели и спорили.
- О чем же вы спорили?
- Он говорил, что я пою неправильные слова. Но на самом деле я пела оригиналь-ные слова, то есть на неаполитанском диалекте, а Джованни поет в переводе с этого диалекта на классический итальянский язык,- рассказала девушка.
Он обнимал её, гладил тёплую макушку. Сердце перестало стучать, отступил ужас, испарилось отчаяние.
- Не пугай меня так. Я думал, что ты убежала.
- Разве я могу убежать, не попрощавшись? – недоумевала Мирослава.
- А попрощавшись, сможешь? – огорчился Даниель.
Она замолчала. Радость её погасла.
- Что с тобой? Ты боишься своего опекуна? Не бойся, я тебя не отдам. Он не забе-рёт тебя. И никто не заберёт. Пойдём.
Они вернулись в дом, и он прижал её к себе.
- Никогда больше так не делай. Если ты куда-то уходишь, то сообщай мне, куда идёшь, а лучше вообще никуда не уходи.
Она стояла, прижавшись к нему, в глазах её блестели слезы.
- Мири, а вот плакать не надо. Только что ты пела и смеялась, а теперь плачешь. Ну что мне с тобой делать? – растерялся Даниель.
- Ты знаешь, что делать.
- Да, действительно. Пойдём.
Эльфийское платье она расстегнула сама, а он снял его, бросил на пол, стянул бе-лые трусики.
- А где твоё красивое бельё? В следующий раз надень его, а я буду снимать.
- Оно кусается.
- Я тоже кусаюсь. Вот сейчас ты и узнаешь, как я кусаюсь.
Они бросаются в кровать, страсть накрывает их с головой и не оставляет ни се-кунды на нежности и изыски. Он вдавливает тонкое тело в постель и очень торопится.
- Прости меня, я спешу, я не могу больше ждать.
Она что-то говорит, но он не слышит. Её губы пахнут чем-то сладким, и он целует их, стукаясь о зубы, маленькая грудь расплющилась под его весом. Девушка вздраги-вает, сердце её бьётся с немыслимой частотой, горячие руки прожигают клеймо на спине.
- Is e mo thiarna gra mo shaoil, le ea nisse ,- вздыхает она в перерывах между нака-тывающими всплесками.
Спадает первая волна, и он находит в себе силы оторваться от неё и поцеловать в ямочку над ключицами
- Я не понимаю, что ты говоришь, но это неважно, ты такая горячая, нежная, у те-бя внутри бьётся пульс, и я всё время хочу тебя,- говорит он.
Но заглядывает в затуманенные родниковые глаза и её дрожь снова увлекает его в водоворот.
- Я говорю, продолжай, не останавливайся. Я сейчас расплавлюсь, и некого будет кусать,- шепчет девушка.
- А я уже расплавился.
Он прижимает её к себе, гладит растрепавшиеся волосы, целует всё, что не успел поцеловать до огненного шквала. Пламя тлеет, уползает в клетку приручённым зверем, на время оставив своих жертв.
- Кто-то пришёл, я слышу чьи-то шаги,- вздрагивает Мирослава и снова раздувает пламя.
«Наверное, это никогда не кончится, я забуду про всё и буду терзать это тонкое тело постоянно».
- Тебе показалось. Я закрыл дверь. Лежи и молчи, нет, не молчи, говори. Ты ведь помнишь, ни одного сантиметра твоего тела не должно быть без меня. Хотя я очень люблю, как ты гладишь меня по спине, но руки тоже убери под меня. Ты моя вся, цели-ком. Повтори,- говорит он как заклинание.
- Я твоя вся, целиком,- подтверждает девушка. - Но, Даниель, остановись,- просит она, однако горячие руки гладят спину, и горелка продолжает полыхать. - Очень красивая женщина стоит за дверью уже несколько минут. Я думаю, это твоя мать,- настойчиво говорит Мирослава.
Мысль о приехавшей матери заливает горелку холодной водой, и он оглядывается назад.
- Да, ты права.
Прода от 14.04.2020, 10:01
Глава 18. День седьмой. Приезд Кэтрин
Его мать стоит возле спальни и смотрит на них сквозь матовое стекло двери.
- Даниель, мне очень жаль, что я вам помешала. Но тебе придётся встать, и уде-лить мне время,- говорит она низким голосом коллекционного шоколада.
- Мама, как ты сюда попала? – он торопится быстро натянуть джинсы.
- Взяла ключ у домработницы, у синьоры Манчини. Твой телефон молчит уже два дня, до тебя никто не может дозвониться. Твои друзья в панике. Я приехала узнать, что с тобой случилось. И вижу, что, к счастью, всё хорошо. Эта милая растрёпанная девушка в твоей постели и есть Мирослава? Познакомь нас.
- Мама, дай нам одеться, и я, конечно же, познакомлю вас.
- Я подожду вас в гостиной.
Даниель занервничал.
- Мири, это моя мать. Я очень хочу, чтобы ты понравилась ей, и чтобы вы пола-дили.
- Конечно, Даниель. Твоя мать - удивительно красивая женщина. Ты похож на неё.
Мирослава, которая, обычно одевалась-раздевалась быстро, как солдат, долго во-зилась возле шкафа, и Даниель вышел к матери один. Почему-то он чувствовал себя нашкодившим школьником.
Его мать была, как всегда, хороша и элегантна. Тёмные шерстяные брюки, свет-лая водолазка подчёркивали стройную подтянутую фигуру. Аккуратно убранные волосы обрамляли тонкое породистое лицо, в ушах качались длинные серьги. Даниель понял, что купил для Мири именно такие серьги, какие любила его мать.
- А где твоя девушка? – поинтересовалась она.
- Сейчас придёт. Мама, Мирослава необычная девушка. Она сирота, живёт оди-ноко в доме своего опекуна и плохо разбирается в современной жизни. Пожалуйста, не обижай её.
Даниель старается заранее сгладить все углы.
- С чего ты решил, что я обижу её? Я само дружелюбие. Но, Даниель, эта необыч-ная, как ты говоришь, сиротка, прекрасно разбирается в том, как лежать под тобой. Про-сти, но я слышала ваше воркование. Очень эротично. И трогательно. Похоже, что дев-чонка задурила тебе мозги. Надеюсь, что это, как обычно, ненадолго,- шоколадные нот-ки перетекают в густое какао. - Странно, конечно, что ты отключил телефон и не выхо-дишь на связь. Но ты можешь себе это позволить, пусть научатся обходиться без тебя.
- Мама, прошу тебя, не надо,- раздражённо сказал Даниель.
Даниель любил мать, но она очень хорошо умела выводить его из себя. Он злил-ся, что сейчас пропадёт радость этого дня - дня, в котором он обрёл Мири, после того, как потерял её.
- А вот и она,- проворковала мать. - Даниель, познакомь нас.
- Мирослава, это моя мать, миссис Кэтрин Остин.
Мирослава вошла, вернее, вплыла в гостиную, подошла к его матери, и изящно поклонилась. Даниель не узнал её. Девушка, которая несколько минут назад, такая го-рячая и желанная, лежала под ним, плавилась в его объятиях, превратилась в благород-ную красавицу. Она надела тёмно-серые джинсы, светлый свитер, туфли на каблуках. Блестящие медовые волосы мягкими волнами обрамляли чистое, как будто подсвечен-ное изнутри, лицо, розовая помада осторожно подчёркивала изгиб нежных губ, в ушах сияли изумрудом витые серьги, родниковые глаза таинственно переливались. Она была такая же, как в ресторанный вечер: юная, прекрасная и удивительно нездешняя, девочка со звезды.
Его мать тоже зачаровалась Мири, но быстро опомнилась, осмотрела её с головы до ног оценивающим женским взглядом.
- Здравствуйте, госпожа Остин, - прозвучало изысканное обращение, - я рада по-знакомиться с вами. Вы, наверное, устали с дороги? Подать вам воды? Может быть, вы голодны? Я приготовила обед, не согласитесь ли вы пообедать с нами?
- Я с удовольствием пообедаю с вами, дорогая. Ты, наверное, знаешь, какая не-вкусная еда в этих самолётах. Надеюсь, ты готовишь получше, хотя я давно не встречала современную девушку, которая умела бы готовить что-нибудь посложнее яичницы.
- Я надеюсь, вам понравится, госпожа Остин. Мне понадобится всего несколько минут, чтобы накрыть стол.
