И удивился ещё больше, когда врач наклонился, взял этот паспорт, полистал и спокойно вернул владельцу. В качестве полиса старик предъявил уже какую-то совсем левую, пожелтевшую от времени бумажку. Но и она устроила врача. Тот вернул «документы» старику и бросил шофёру:
— Выносим! — а потом обратился ко мне. — Подержите нам двери!
Они ловко и оперативно вынесли старика и погрузили в машину. Я едва успел попрощаться.
Как только скорая отъехала в ночь, я почувствовал, как меня теребит за штанину Маудел.
— Волками ещё пахнет, парень. Пошли в дом!
Спорить я с ним не стал. В опустевшем чужом доме я почувствовал себя совсем неуютно. Маудел, видно, уловил моё состояние и предложил:
— Может, чаю ещё подогреть?
— Можно.
— Ещё могу приготовить айашпайзе.
— Что-что?
— Яичницу пожарить. С ветчиной. Будешь?
— Буду. Только это… можно с тобой на кухне потусить?
Оставаться в осиротевшей комнате один на один с ужом, свернувшимся там, где недавно лежал хозяин, мне совсем не хотелось.
— Конечно!
Мы прошли на очень просторную кухню неподалёку. Каук, как обычно, ловко взобрался на подставку и включил свет. Для этого у него тут была специальная деревянная стремяночка. Кухня поразила меня своими размерами и нечеловеческой чистотой. Для одинокого старика она была слишком просторной, электроплита и двухдверный холодильник — неожиданно современные и, подозреваю, дорогие.
— Хорошая техника, — поделился я своими наблюдениями с Мауделом.
Тот как раз с шумом перетаскивал свою стремянку к плите, остановился и с достоинством заявил:
— В достатке живём. Не бедствуем.
И поволок стремянку дальше.
— А чем твой хозяин занимается? — полюбопытствовал я, подозревая, что такую технику на пенсию не купишь.
— Исполняет служение, — ответил каук торжественно.
— Какое служение?
— Наследственное. От отца к сыну передаётся. Уже тысячу лет.
Наверное, тысяча лет — это он образно сказал. Тысячу лет назад здесь неизвестно кто обитал: то ли балты, то ли пруссы, а может, вообще славяне. Вряд ли даже в тайном мире могут жить такие долгие традиции.
Я наблюдал, как ловко он орудует плитой и сковородкой. Забавно, что каук разбивал яйца, держа каждое двумя руками. Готовил Маудел очень умело, и результат получился необыкновенно вкусным: идеально прожаренный желток, ещё не свернувшийся, но и не совсем жидкий, нежный и не пересушенный белок, подрумяненная до нежно-золотистого цвета ветчина. Половину яичницы он отдал мне, а вторую положил себе, сел напротив меня за стол, подложив что-то себе на табуретку. Если с хозяином он держался очень почтительно, то со мной вёл себя по-свойски, запросто. Видимо, я в его глазах был не великого полёта птица.
— Маудел, можно у тебя одну вещь спросить? — попробовал я завязать разговор, когда мы оба доели яичницу и принялись неспешно попивать сладкий чай из пузатых чашек.
— Спрашивай. Если могу про то говорить — отвечу.
— А тебе не про всё можно говорить?
— Конечно! Про хозяина с чужими говорить нельзя. Про домашние дела, про секреты, какие знаю, — тоже говорить заповедано.
— Жаль. Я как раз хотел тебя про хозяина спросить.
— Смотря что.
— Не знаю, можно ли тебе про это говорить. Но когда твой хозяин показывал врачу паспорт — совсем старый, который уже не действует, почему врач не удивился? Почему ничего не сказал?
— Ха! — Маудел пренебрежительно отмахнулся. — Да он ему просто глаза отвёл. Хозяину это — раз плюнуть.
— Так что, — понизил я голос, — получается, что твой хозяин — колдун?
— Сам ты колдун! — обиделся Маудел. — Я ж тебе говорил: он зиггон!
— Я не знаю, что это такое.
— Да что ты вообще знаешь! — фыркнул Маудел. — Ты ж пока как дитё малое, которое только-только на свет народилось.
— Верно, — не стал я с ним спорить. — Я пока ничего не знаю, не понимаю. Например, почему за мной погнались эти… Как их? Волколаки?
— Вилктаки, — поправил меня Маудел. — А чего тут понимать? Обозлились на тебя да и погнались.
— А в жизни чем эти вилктаки от простых людей отличаются? Как их узнать?
Маудел задумчиво подкрутил кончики своих роскошных усов.
— Ну я-то по запаху их признаю. Зверем от них сильно несёт. А так… Обычно стаей они держатся: живут рядом, одной артелью трудничают. Вожак у них завсегда есть.
Это звучало очень похоже на бригаду нашего Бугра.
— Обыкновенно занимаются они чем-то несложным: лес рубят, ямы копают. Они нелюди простые. В их натуре от зверя больше, чем от человека.
— А ты какой? Сложный?
— Да уж посложнее этих волчар буду. Мы, кауки, всю жизнь при людях живём. Людям помогаем. О доме да о хозяине заботимся.
— Понятно, — сказал я и не смог подавить зевок. Устал я за сегодня, а сытный ужин и горячий чай совсем меня разморили. Это заметил и мой собеседник.
— Ты, я вижу, спать очень хочешь, парень.
— Не отказался бы, — сказал я и опять зевнул, да так сильно, что на глаза навернулись слёзы. — Есть какой-нибудь диванчик, где я мог бы пристроиться?
Каук почесал в затылке.
— Диван у нас есть. Но спать на нём жёстко. Лучше я тебе на хозяйской кровати постелю.
— А это удобно? — усомнился я.
— Чего же неудобно? — удивился Маудел. — Кровать широкая, перина мягкая, одеяло тёплое.
— Да я хо… хо… — очередной приступ зевоты не дал мне закончить фразу.
— Чего говоришь? — спросил Маудел.
— Хорошо, говорю. Стели.
Уже через пять минут я лежал на широченной кровати, которой по виду лет сто, не меньше. Мягкие объятия перины, вкусный запах свежего белья, нежный свет прикроватного светильника — всё это напомнило мне, как я, маленький, оставался ночевать у бабушки и как сладко мне тогда спалось. Я уже начал проваливаться в сон, как вдруг услышал тяжёлый вздох за дверью.
— Маудел! — окликнул я.
— Чего?
— Это ты так тяжко вздыхаешь?
— Я.
— О чём грустишь?
— Об хозяине волнуюсь. Как он там без моего пригляда? Не залечили бы его эти лекари-злодеи.
Я собирался что-то ответить, как-то приободрить гостеприимного домового, но словно кто-то перещёлкунул выключатель у меня в голове, и я моментально вырубился.
И приснился мне странный сон. Был он похож на мои давешние видения, где событие проигрывалось один раз так, второй — эдак. Только теперь всё происходило не со мной. Мне приснилось, что я — это Конрад Иванович. Лежу я в больничной палате, рассматриваю облупившуюся побелку на потолке. Потом вдруг я оказываюсь на столе в операционной. Мне на лицо надвигается аппарат для наркоза, всё вокруг расплывается и гаснет. А потом я вижу со стороны, как хирурги возятся над моим телом. И старший из них, седой дядька с пышными усами, в вдруг резко выпрямляется и говорит злым голосом:
— Всё! Потеряли пациента! Фиксируйте время смерти.
А потом я снова лежу в палате. Рядом тот же седоусый врач. Он что-то мне доказывает, горячится, сердится. Но я ничего не слышу. Только смотрю, как шевелятся его усы. И вдруг звук пробивается в моё сознание, и врач рявкает:
— Тогда пишите отказ от операции!
Я рисую залихватскую закорючку на официальном бланке. Потом я оказываюсь дома, на той самой кровати, в которую меня уложил каук. Но ноги у меня закованы в какой-то гипсовый саркофаг. Потом саркофаг исчезает, я первый раз за долгое время спускаю ноги с кровати и пытаюсь встать, опираясь на костыли. И вот я уже на улице, неспешно хромаю, опираясь на изящную тросточку. Только вдруг я слышу, что за мной кто-то гонится. Мне, хромоногому, от погони убежать не удаётся. И этот кто-то меня догоняет, хватает сзади за плечо, трясёт и спрашивает: «Ты кто? Ты кто такой?». И я хочу ответить, но не знаю, как объяснить, что меня на самом деле зовут Кирилл Никаноров, но в данный момент я Конрад Иванович. Меня трясут так сильно, что мир вокруг ходит ходуном, не выдерживает — и рассыпается…
В этот момент я проснулся и понял, что трясли меня не во сне, а наяву. Какая-то молоденькая конопатая девчонка дёргала меня за плечо, непрерывно повторяя: «Ты кто?». Я поморгал, с трудом соображая, где я, как сюда попал и кто это передо мной? Девчонка увидела, что я проснулся, резко отстранилась и неожиданно навела на меня автомат. Натуральный автомат Калашникова! Чем-то там в нём лязгнула (затвором? или как эта фигня называется?) и спросила с нотками истерической угрозы в голосе:
— Кто ты, нафиг, такой?! И где мой дедушка?
Мы легли на живот и убрали клыки.
Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,
Чуял волчие ямы подушками лап;
Тот, кого даже пуля догнать не могла б, —
Тоже в страхе взопрел, и прилёг, и ослаб.
Высоцкий
Девчонка была совсем молоденькая, на вид лет шестнадцати, не старше. У неё были рыжие волосы, подстриженные в каре, большие широко расставленные глаза и курносый нос, усеянный веснушками. Узкие губы сурово поджаты. Одета она была как заурядная старшеклассница: чёрнjt худи, синие джинсы. В общем, совершенно типичная девочка-подросток. И именно на фоне этой обыкновенности совершенно дико смотрелся в её руках автомат Калашникова. Хотя его дуло было направлено прямо мне в лицо, я не испытывал страх — только удивление и ощущение абсурдности ситуации.
— Он для тебя не тяжеловат? — спросил я. Спросонья язык у меня ворочался с трудом, поэтому большая часть звуков проглотилась.
— Что? — девчонка уставилась на меня так, что было понятно: она ни слова не поняла.
— Автомат для тебя не слишком тяжёлый? — сказал я, и на этот раз дикция ко мне вернулась.
— Автомат? — непонимающе переспросила девчонка. — Какой автомат?
— Который у тебя в руках.
Она опустила взгляд на свои руки, потом опять подняла на меня.
— Зубы мне не заговаривай! Где дед?
— Может, ты всё-таки уберёшь оружие, и мы спокойно поговорим? — предложил я. Мне совсем не нравилось быть потенциальной мишенью.
— Не уберу! Так будем говорить!
— Ну ладно. Твой дед — это Конрад Иванович?
— Иоганнович.
— Что?
— Конрад Иоганнович Хёх.
— Э-э-э… не знаю такого. Я вчера познакомился с Конрадом Ивановичем… э-э-э… Высоковым. А про Хёха я первый раз слышу.
— Понятно, — сказала девица. — Где он?
— Кто?
— Конь в пальто! — заорала она.
Я вздрогнул от её внезапной вспышки гнева и вдруг с удивлением заметил, что в руках у неё уже не Калаш, а какой-то пистолет. Какой именно — без понятия: никогда оружием не интересовался и даже в стрелялки не играл.
— А почему… у тебя?… — я попытался узнать о причинах внезапной смены оружия, но девчонка уткнула мне ствол прямо в лоб и злобно процедила сквозь зубы:
— Где. Мой. Дед? Говори сейчас же, не то очень сильно пожалеешь!
— В больнице он! — почти выкрикнул я. Меня напугали и явная неадекватность девчонки, и то, что реальность вокруг снова становится ненадёжной: автомат ни с того ни с сего превращается в пистолет.
— В больнице? Почему? Что с ним случилось? И ты кто такой и как сюда попал?
Я, запинаясь и мекая, стараясь не упоминать ни о каких сверхъестественных существах, пересказал ей события вчерашнего вечера. Когда я закончил говорить, девчонка убрала ствол от моей головы и села рядом на кровать. Лицо у неё было растерянное и расстроенное. А в руках она уже держала не пистолет, а какую-то толстую книгу!
— Нода, это правда? — крикнула она кому-то, кто явно находился вне спальни.
— Правда, — раздался из открытой двери голосок. Был он тонкий и скрипучий, как у каука, только выше тоном. — Его Маудел вчера с улицы привёл. Хозяин пустил его переночевать, а Маудел ему даже ужин сготовил и постель постелил.
— Он зрячий? — опять крикнула девчонка своей невидимой собеседнице.
— Ну а как бы его Маудел привёл, ежели бы он слепой был?
— Тогда всё понятно… — сказала девчонка, успокаиваясь.
— Тебя… вас Олеся зовут? Правильно? — спросил я.
— Откуда знаешь? — сверкнула на меня зелёными глазищами девчонка.
— Дедушка про вас рассказывал. С гордостью. А как его правильно зовут: Конрад Иванович или Иоганнович?
— Его отца — моего прапрадеда — звали Иоганн, — шмыгнув носом, сказала девчонка. — Но в паспорте он записан Ивановичем. Говорит, чтобы люди язык не ломали.
— И как правильно: Высоков или Хёх?
— Правильно — Ауттум, — непонятно ответила Олеся. — А тебя как зовут, спасатель?
Мне не понравился её ёрнический тон. Не то, чтобы я спас её деду (или прадеду?) жизнь, но, по крайней мере, избавил от лишних суток беспомощного лежания на полу. Впрочем, ничего объяснять или доказывать ей я не стал, а просто представился:
— Кирилл.
— Ну, будем знакомы.
— Будем. Я прошу прощения, а что вы имели в виду…
— Ты. Давай на «ты».
— Окей. Что ты имела в виду, когда сказала: «Тогда всё понятно»?
Олеся надула губы и с шумом выпустила сквозь них воздух.
— Всё — значит всё. Понятно, как сюда попал. Понятно, почему ты бурт почти распознал. А в какую больницу деда увезли, не знаешь?
— Знаю, в БСМП. А что такое бурт?
— Ты зрячий, и не знаешь что такое бурт? — с недоверием спросила Олеся.
— Я… как бы… совсем недавно стал зрячим. Твой дедушка называл меня «проснувшимся».
— А-а-а, ясно. Короче, бурт — это когда ты заставляешь чела увидеть то, что тебе надо. Мне надо было тебя припугнуть и заставить всё рассказать. Но ты, видимо, просёк, что дело нечисто.
— И что?
— Если бы ты был слепошарый, как почти все, то не почуял бы ничего странного. Чего ты боишься, то и увидел бы. Может, нож, может, змею ядовитую — без разницы. Но напугался бы до усрачки и сразу всё рассказал бы.
— Ага. Поэтому мне всё и показалось таким странным — школьница с автоматом в руках.
— Я не школьница! — возмутилась Олеся. — Я уже в универе учусь. Мне восемнадцать через полгода.
— Круто. Ты не могла бы выйти на минуту? Я одеться хочу.
Олеся презрительно фыркнула, встала с кровати и покинула комнату. Я вылез из-под одеяла и принялся разыскивать одежду. Она обнаружилась на стуле в углу, сложенная настолько аккуратно, что я сразу понял: складывал её не я. А вот Мауделу нужно будет лишний раз сказать спасибо.
Когда я вышел из спальни, никого рядом не обнаружил. Почти наугад я пошёл к лестнице, спустился на первый этаж и по грохоту посуды понял, что кто-то хозяйничает на кухне. Я заглянул туда и увидел, что это Олеся хлопает дверцами шкафчиков.
— Капец ты длинный! — заявила она, увидев меня.
Как оригинально!
— Ты голодный?
— Да.
— И я голоднющая. Позавтракать не успела. С утра пораньше поехала к деду первым же автобусом в шесть утра. Пересрала, что он на телефон не отвечает.
— Он у него разбился.
— Ага, мне уже рассказали. Слушай, ты не мог бы выйти из кухни. Нода тогда нам на двоих завтрак замутит.
— А Нода — это кто?
— Нода — это наша дейве.
— Вот вообще не стало понятнее.
— Пошли, объясню, пока она нам готовит.
Олеся почти выпихнула меня из кухни и закрыла за собой дверь.
— Короче, дейве — это типа жена каука. Нашего каука, Маудела, ты же вчера видал?
— Да.
— Вот. А Нода, она — дейве, его жена. Но кауки могут показываться на глаза только мужикам, а дейве — только женщинам. Поэтому Нода при тебе готовить не будет.
— Она меня стесняется?
— Нет. Это просто… ну, типа, традиция такая. Так принято. Маудел передо мной тоже очень редко показывается, только если дед прикажет.
Да уж. Сколько, оказывается, мне ещё предстоит узнать об этой стороне жизни. А ведь меньше суток назад я даже не догадывался, что они существуют — все эти кауки, дейве, вилктаки.
По моей просьбе Олеся показала мне, где в доме ванная.
— Выносим! — а потом обратился ко мне. — Подержите нам двери!
Они ловко и оперативно вынесли старика и погрузили в машину. Я едва успел попрощаться.
Как только скорая отъехала в ночь, я почувствовал, как меня теребит за штанину Маудел.
— Волками ещё пахнет, парень. Пошли в дом!
Спорить я с ним не стал. В опустевшем чужом доме я почувствовал себя совсем неуютно. Маудел, видно, уловил моё состояние и предложил:
— Может, чаю ещё подогреть?
— Можно.
— Ещё могу приготовить айашпайзе.
— Что-что?
— Яичницу пожарить. С ветчиной. Будешь?
— Буду. Только это… можно с тобой на кухне потусить?
Оставаться в осиротевшей комнате один на один с ужом, свернувшимся там, где недавно лежал хозяин, мне совсем не хотелось.
— Конечно!
Мы прошли на очень просторную кухню неподалёку. Каук, как обычно, ловко взобрался на подставку и включил свет. Для этого у него тут была специальная деревянная стремяночка. Кухня поразила меня своими размерами и нечеловеческой чистотой. Для одинокого старика она была слишком просторной, электроплита и двухдверный холодильник — неожиданно современные и, подозреваю, дорогие.
— Хорошая техника, — поделился я своими наблюдениями с Мауделом.
Тот как раз с шумом перетаскивал свою стремянку к плите, остановился и с достоинством заявил:
— В достатке живём. Не бедствуем.
И поволок стремянку дальше.
— А чем твой хозяин занимается? — полюбопытствовал я, подозревая, что такую технику на пенсию не купишь.
— Исполняет служение, — ответил каук торжественно.
— Какое служение?
— Наследственное. От отца к сыну передаётся. Уже тысячу лет.
Наверное, тысяча лет — это он образно сказал. Тысячу лет назад здесь неизвестно кто обитал: то ли балты, то ли пруссы, а может, вообще славяне. Вряд ли даже в тайном мире могут жить такие долгие традиции.
Я наблюдал, как ловко он орудует плитой и сковородкой. Забавно, что каук разбивал яйца, держа каждое двумя руками. Готовил Маудел очень умело, и результат получился необыкновенно вкусным: идеально прожаренный желток, ещё не свернувшийся, но и не совсем жидкий, нежный и не пересушенный белок, подрумяненная до нежно-золотистого цвета ветчина. Половину яичницы он отдал мне, а вторую положил себе, сел напротив меня за стол, подложив что-то себе на табуретку. Если с хозяином он держался очень почтительно, то со мной вёл себя по-свойски, запросто. Видимо, я в его глазах был не великого полёта птица.
— Маудел, можно у тебя одну вещь спросить? — попробовал я завязать разговор, когда мы оба доели яичницу и принялись неспешно попивать сладкий чай из пузатых чашек.
— Спрашивай. Если могу про то говорить — отвечу.
— А тебе не про всё можно говорить?
— Конечно! Про хозяина с чужими говорить нельзя. Про домашние дела, про секреты, какие знаю, — тоже говорить заповедано.
— Жаль. Я как раз хотел тебя про хозяина спросить.
— Смотря что.
— Не знаю, можно ли тебе про это говорить. Но когда твой хозяин показывал врачу паспорт — совсем старый, который уже не действует, почему врач не удивился? Почему ничего не сказал?
— Ха! — Маудел пренебрежительно отмахнулся. — Да он ему просто глаза отвёл. Хозяину это — раз плюнуть.
— Так что, — понизил я голос, — получается, что твой хозяин — колдун?
— Сам ты колдун! — обиделся Маудел. — Я ж тебе говорил: он зиггон!
— Я не знаю, что это такое.
— Да что ты вообще знаешь! — фыркнул Маудел. — Ты ж пока как дитё малое, которое только-только на свет народилось.
— Верно, — не стал я с ним спорить. — Я пока ничего не знаю, не понимаю. Например, почему за мной погнались эти… Как их? Волколаки?
— Вилктаки, — поправил меня Маудел. — А чего тут понимать? Обозлились на тебя да и погнались.
— А в жизни чем эти вилктаки от простых людей отличаются? Как их узнать?
Маудел задумчиво подкрутил кончики своих роскошных усов.
— Ну я-то по запаху их признаю. Зверем от них сильно несёт. А так… Обычно стаей они держатся: живут рядом, одной артелью трудничают. Вожак у них завсегда есть.
Это звучало очень похоже на бригаду нашего Бугра.
— Обыкновенно занимаются они чем-то несложным: лес рубят, ямы копают. Они нелюди простые. В их натуре от зверя больше, чем от человека.
— А ты какой? Сложный?
— Да уж посложнее этих волчар буду. Мы, кауки, всю жизнь при людях живём. Людям помогаем. О доме да о хозяине заботимся.
— Понятно, — сказал я и не смог подавить зевок. Устал я за сегодня, а сытный ужин и горячий чай совсем меня разморили. Это заметил и мой собеседник.
— Ты, я вижу, спать очень хочешь, парень.
— Не отказался бы, — сказал я и опять зевнул, да так сильно, что на глаза навернулись слёзы. — Есть какой-нибудь диванчик, где я мог бы пристроиться?
Каук почесал в затылке.
— Диван у нас есть. Но спать на нём жёстко. Лучше я тебе на хозяйской кровати постелю.
— А это удобно? — усомнился я.
— Чего же неудобно? — удивился Маудел. — Кровать широкая, перина мягкая, одеяло тёплое.
— Да я хо… хо… — очередной приступ зевоты не дал мне закончить фразу.
— Чего говоришь? — спросил Маудел.
— Хорошо, говорю. Стели.
Уже через пять минут я лежал на широченной кровати, которой по виду лет сто, не меньше. Мягкие объятия перины, вкусный запах свежего белья, нежный свет прикроватного светильника — всё это напомнило мне, как я, маленький, оставался ночевать у бабушки и как сладко мне тогда спалось. Я уже начал проваливаться в сон, как вдруг услышал тяжёлый вздох за дверью.
— Маудел! — окликнул я.
— Чего?
— Это ты так тяжко вздыхаешь?
— Я.
— О чём грустишь?
— Об хозяине волнуюсь. Как он там без моего пригляда? Не залечили бы его эти лекари-злодеи.
Я собирался что-то ответить, как-то приободрить гостеприимного домового, но словно кто-то перещёлкунул выключатель у меня в голове, и я моментально вырубился.
И приснился мне странный сон. Был он похож на мои давешние видения, где событие проигрывалось один раз так, второй — эдак. Только теперь всё происходило не со мной. Мне приснилось, что я — это Конрад Иванович. Лежу я в больничной палате, рассматриваю облупившуюся побелку на потолке. Потом вдруг я оказываюсь на столе в операционной. Мне на лицо надвигается аппарат для наркоза, всё вокруг расплывается и гаснет. А потом я вижу со стороны, как хирурги возятся над моим телом. И старший из них, седой дядька с пышными усами, в вдруг резко выпрямляется и говорит злым голосом:
— Всё! Потеряли пациента! Фиксируйте время смерти.
А потом я снова лежу в палате. Рядом тот же седоусый врач. Он что-то мне доказывает, горячится, сердится. Но я ничего не слышу. Только смотрю, как шевелятся его усы. И вдруг звук пробивается в моё сознание, и врач рявкает:
— Тогда пишите отказ от операции!
Я рисую залихватскую закорючку на официальном бланке. Потом я оказываюсь дома, на той самой кровати, в которую меня уложил каук. Но ноги у меня закованы в какой-то гипсовый саркофаг. Потом саркофаг исчезает, я первый раз за долгое время спускаю ноги с кровати и пытаюсь встать, опираясь на костыли. И вот я уже на улице, неспешно хромаю, опираясь на изящную тросточку. Только вдруг я слышу, что за мной кто-то гонится. Мне, хромоногому, от погони убежать не удаётся. И этот кто-то меня догоняет, хватает сзади за плечо, трясёт и спрашивает: «Ты кто? Ты кто такой?». И я хочу ответить, но не знаю, как объяснить, что меня на самом деле зовут Кирилл Никаноров, но в данный момент я Конрад Иванович. Меня трясут так сильно, что мир вокруг ходит ходуном, не выдерживает — и рассыпается…
В этот момент я проснулся и понял, что трясли меня не во сне, а наяву. Какая-то молоденькая конопатая девчонка дёргала меня за плечо, непрерывно повторяя: «Ты кто?». Я поморгал, с трудом соображая, где я, как сюда попал и кто это передо мной? Девчонка увидела, что я проснулся, резко отстранилась и неожиданно навела на меня автомат. Натуральный автомат Калашникова! Чем-то там в нём лязгнула (затвором? или как эта фигня называется?) и спросила с нотками истерической угрозы в голосе:
— Кто ты, нафиг, такой?! И где мой дедушка?
Мы легли на живот и убрали клыки.
Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,
Чуял волчие ямы подушками лап;
Тот, кого даже пуля догнать не могла б, —
Тоже в страхе взопрел, и прилёг, и ослаб.
Высоцкий
Девчонка была совсем молоденькая, на вид лет шестнадцати, не старше. У неё были рыжие волосы, подстриженные в каре, большие широко расставленные глаза и курносый нос, усеянный веснушками. Узкие губы сурово поджаты. Одета она была как заурядная старшеклассница: чёрнjt худи, синие джинсы. В общем, совершенно типичная девочка-подросток. И именно на фоне этой обыкновенности совершенно дико смотрелся в её руках автомат Калашникова. Хотя его дуло было направлено прямо мне в лицо, я не испытывал страх — только удивление и ощущение абсурдности ситуации.
— Он для тебя не тяжеловат? — спросил я. Спросонья язык у меня ворочался с трудом, поэтому большая часть звуков проглотилась.
— Что? — девчонка уставилась на меня так, что было понятно: она ни слова не поняла.
— Автомат для тебя не слишком тяжёлый? — сказал я, и на этот раз дикция ко мне вернулась.
— Автомат? — непонимающе переспросила девчонка. — Какой автомат?
— Который у тебя в руках.
Она опустила взгляд на свои руки, потом опять подняла на меня.
— Зубы мне не заговаривай! Где дед?
— Может, ты всё-таки уберёшь оружие, и мы спокойно поговорим? — предложил я. Мне совсем не нравилось быть потенциальной мишенью.
— Не уберу! Так будем говорить!
— Ну ладно. Твой дед — это Конрад Иванович?
— Иоганнович.
— Что?
— Конрад Иоганнович Хёх.
— Э-э-э… не знаю такого. Я вчера познакомился с Конрадом Ивановичем… э-э-э… Высоковым. А про Хёха я первый раз слышу.
— Понятно, — сказала девица. — Где он?
— Кто?
— Конь в пальто! — заорала она.
Я вздрогнул от её внезапной вспышки гнева и вдруг с удивлением заметил, что в руках у неё уже не Калаш, а какой-то пистолет. Какой именно — без понятия: никогда оружием не интересовался и даже в стрелялки не играл.
— А почему… у тебя?… — я попытался узнать о причинах внезапной смены оружия, но девчонка уткнула мне ствол прямо в лоб и злобно процедила сквозь зубы:
— Где. Мой. Дед? Говори сейчас же, не то очень сильно пожалеешь!
— В больнице он! — почти выкрикнул я. Меня напугали и явная неадекватность девчонки, и то, что реальность вокруг снова становится ненадёжной: автомат ни с того ни с сего превращается в пистолет.
— В больнице? Почему? Что с ним случилось? И ты кто такой и как сюда попал?
Я, запинаясь и мекая, стараясь не упоминать ни о каких сверхъестественных существах, пересказал ей события вчерашнего вечера. Когда я закончил говорить, девчонка убрала ствол от моей головы и села рядом на кровать. Лицо у неё было растерянное и расстроенное. А в руках она уже держала не пистолет, а какую-то толстую книгу!
— Нода, это правда? — крикнула она кому-то, кто явно находился вне спальни.
— Правда, — раздался из открытой двери голосок. Был он тонкий и скрипучий, как у каука, только выше тоном. — Его Маудел вчера с улицы привёл. Хозяин пустил его переночевать, а Маудел ему даже ужин сготовил и постель постелил.
— Он зрячий? — опять крикнула девчонка своей невидимой собеседнице.
— Ну а как бы его Маудел привёл, ежели бы он слепой был?
— Тогда всё понятно… — сказала девчонка, успокаиваясь.
— Тебя… вас Олеся зовут? Правильно? — спросил я.
— Откуда знаешь? — сверкнула на меня зелёными глазищами девчонка.
— Дедушка про вас рассказывал. С гордостью. А как его правильно зовут: Конрад Иванович или Иоганнович?
— Его отца — моего прапрадеда — звали Иоганн, — шмыгнув носом, сказала девчонка. — Но в паспорте он записан Ивановичем. Говорит, чтобы люди язык не ломали.
— И как правильно: Высоков или Хёх?
— Правильно — Ауттум, — непонятно ответила Олеся. — А тебя как зовут, спасатель?
Мне не понравился её ёрнический тон. Не то, чтобы я спас её деду (или прадеду?) жизнь, но, по крайней мере, избавил от лишних суток беспомощного лежания на полу. Впрочем, ничего объяснять или доказывать ей я не стал, а просто представился:
— Кирилл.
— Ну, будем знакомы.
— Будем. Я прошу прощения, а что вы имели в виду…
— Ты. Давай на «ты».
— Окей. Что ты имела в виду, когда сказала: «Тогда всё понятно»?
Олеся надула губы и с шумом выпустила сквозь них воздух.
— Всё — значит всё. Понятно, как сюда попал. Понятно, почему ты бурт почти распознал. А в какую больницу деда увезли, не знаешь?
— Знаю, в БСМП. А что такое бурт?
— Ты зрячий, и не знаешь что такое бурт? — с недоверием спросила Олеся.
— Я… как бы… совсем недавно стал зрячим. Твой дедушка называл меня «проснувшимся».
— А-а-а, ясно. Короче, бурт — это когда ты заставляешь чела увидеть то, что тебе надо. Мне надо было тебя припугнуть и заставить всё рассказать. Но ты, видимо, просёк, что дело нечисто.
— И что?
— Если бы ты был слепошарый, как почти все, то не почуял бы ничего странного. Чего ты боишься, то и увидел бы. Может, нож, может, змею ядовитую — без разницы. Но напугался бы до усрачки и сразу всё рассказал бы.
— Ага. Поэтому мне всё и показалось таким странным — школьница с автоматом в руках.
— Я не школьница! — возмутилась Олеся. — Я уже в универе учусь. Мне восемнадцать через полгода.
— Круто. Ты не могла бы выйти на минуту? Я одеться хочу.
Олеся презрительно фыркнула, встала с кровати и покинула комнату. Я вылез из-под одеяла и принялся разыскивать одежду. Она обнаружилась на стуле в углу, сложенная настолько аккуратно, что я сразу понял: складывал её не я. А вот Мауделу нужно будет лишний раз сказать спасибо.
Когда я вышел из спальни, никого рядом не обнаружил. Почти наугад я пошёл к лестнице, спустился на первый этаж и по грохоту посуды понял, что кто-то хозяйничает на кухне. Я заглянул туда и увидел, что это Олеся хлопает дверцами шкафчиков.
— Капец ты длинный! — заявила она, увидев меня.
Как оригинально!
— Ты голодный?
— Да.
— И я голоднющая. Позавтракать не успела. С утра пораньше поехала к деду первым же автобусом в шесть утра. Пересрала, что он на телефон не отвечает.
— Он у него разбился.
— Ага, мне уже рассказали. Слушай, ты не мог бы выйти из кухни. Нода тогда нам на двоих завтрак замутит.
— А Нода — это кто?
— Нода — это наша дейве.
— Вот вообще не стало понятнее.
— Пошли, объясню, пока она нам готовит.
Олеся почти выпихнула меня из кухни и закрыла за собой дверь.
— Короче, дейве — это типа жена каука. Нашего каука, Маудела, ты же вчера видал?
— Да.
— Вот. А Нода, она — дейве, его жена. Но кауки могут показываться на глаза только мужикам, а дейве — только женщинам. Поэтому Нода при тебе готовить не будет.
— Она меня стесняется?
— Нет. Это просто… ну, типа, традиция такая. Так принято. Маудел передо мной тоже очень редко показывается, только если дед прикажет.
Да уж. Сколько, оказывается, мне ещё предстоит узнать об этой стороне жизни. А ведь меньше суток назад я даже не догадывался, что они существуют — все эти кауки, дейве, вилктаки.
По моей просьбе Олеся показала мне, где в доме ванная.
