Конрад Иванович, хоть и лежал на полу, но смог посмотреть на меня крайне выразительным взглядом, полным снисхождения.
— Кирилл, вы уж меня извините, но вы валите в одну кучу слишком разные вещи. Я не знаю, кто такой Хогварз, но как связаны между собой домовые, оборотни и существование рая и ада? Я не вижу в ваших словах никакой логики.
Я лихорадочно потёр лоб.
— Но если есть домовые, есть оборотни, почему раньше я никогда с ними не сталкивался? Знаете, я считал, что схожу с ума, что у меня галлюцинации. Я и до сих пор не уверен: вдруг мне сейчас всё мерещится? Эта комната, ваш Маудел, вы… Извините.
Конрад Иванович пожал плечами, хотя для лежащего на спине человека этот жест смотрелся странно.
— Видите ли, Кирилл… Ваш солипсизм логически опровергнуть, вероятно, невозможно.
— Мой — что?
— Солипсизм, Кирилл. Это такая философская концепция, которая предполагает, что весь мир существует только в воображении человека, что всё это лишь игра индивидуального ума.
— Типа что всё вокруг — это только матрица?
— Матрица чего? — не понял меня старик. Было понятно, что фильмы он не смотрит.
— Неважно. Так как же мне понять: всё вокруг мне только кажется или есть на самом деле?
Конрад Иванович надолго замолчал и задумался. При этом он внимательно, не отводя глаз и даже не мигая, смотрел на меня. От такого пристального взгляда у меня мурашки по спине побежали.
— Скажите, Кирилл, — наконец заговорил он, — прав ли я буду, если предположу, что раньше в вашей жизни вы никогда не сталкивались ни с чем, что… что вам сейчас кажется каким-то удивительным и… невозможным?
— Н-ну… да, — сказал я и бросил быстрый взгляд на Маудела. — По крайней мере, ни домовых, ни оборотней я раньше не видел.
— И я полагаю, сравнительно недавно в вашей жизни начали происходить разные… э-э-э… экстраординарные события. Так?
Я мысленно прокрутил в голове всё, что случилось со мной в последние недели. Конрад Иванович был прав на сто процентов: эти события трудно назвать заурядными.
— Всё так. Навалилось на меня за последнее время всякого гов… добра, в общем.
— Так-та-ак, — сказал старичок таким тоном, словно подтвердились его самые худшие подозрения. — Теперь я понимаю, почему вы в такой ажитации, Кирилл. Я-то сначала подумал, что вы из… э-э-э… подобных мне. Но — нет. Вы совсем свеженький. Вероятно, аутоген.
— Кто-кто? — переспросил я, но мой голос внезапно заглушило громкое урчание в моём животе.
— О, я так понимаю, вы голодны? — с улыбкой поинтересовался Конрад Иванович. — Вероятно, ещё не ужинали?
— Даже не обедал, — сказал я и вздохнул, вспомнив разлетевшиеся по полу макарошки и котлеты. — Но я не понял: кем вы меня назвали?
— Я вам всё объясню, Кирилл. Но такие разговоры не стоит вести на пустой желудок, — очень категорично заявил Конрад Иванович, а потом требовательным тоном обратился к своему кауку. — Маудел! Почему ты держишь гостя голодным? Где твои манеры?!
— Сию минуту исправлюсь! — усач аж на месте подпрыгнул, а потом опрометью кинулся из комнаты.
— И мне чаю сделай! — вслед ему крикнул Конрад Иванович, но крик у него вышел крайне слабым.
— Я прошу прощения, но, может, вы всё же объясните мне сейчас? — робко спросил я. — Хотя бы в общих чертах. А то вдруг скорая быстро приедет, уже не до разговоров будет.
— Ох, Кирилл, — махнул рукой старичок, — вы слишком хорошо о них думаете. Вот года два или три назад прихватило у меня сердце. Олеся — слава богам, она как раз гостила у меня — вызвала неотложку. Так сколько бы вы думали они до нас добирались?
Он замолчал, выдерживая театральную паузу.
— Сколько?
— Четыре часа! Четыре! Вы можете себе это вообразить? За это время я мог двадцать раз отправиться на тот свет. И они даже не извинились за такое своё опоздание.
— Ужас! — поддакнул я, а потом спросил. — А Олеся — это кто?
— Моя пра… э-э-э… внучка.
Старик сделал такую странную паузу, что я так и не понял: внучка она ему или правнучка.
— Очень хорошая девочка! Очень! Красивая, умная, заботливая. Навещает меня регулярно, продукты привозит. Очень талантливая! — с гордостью заявил он. — У неё дар в области… Но, впрочем, вам это будет неинтересно. И не ленится ведь таскаться в нашу глушь. Я бы без неё совсем пропал. У нас же тут в посёлке всего три дома обитаемых круглый год. Остальные — дачники, только в сезон приезжают. А кстати, Кирилл, что вас-то привело в наши дебри?
Пришлось мне рассказать и об исчезнувших деньгах, и о вынужденной высадке из автобуса, и о коллегах, внезапно решивших, так сказать, пообщаться со мной вне рабочих рамок. Мой собеседник тут же поинтересовался, чем я их так прогневал. Пришлось рассказать и об этом.
Словом, Конрад Иванович как-то виртуозно увёл разговор в сторону от той темы, которая интересовала меня больше всего: почему вдруг я, никогда за все свои двадцать восемь лет не соприкасавшийся ни с чем сверхъестественным, начал видеть домовых и оборотней?
Я как раз собирался опять спросить об этом, но тут в комнату вернулся Маудел. В руках он держал большой металлический поднос, на котором стояли две чашки с чаем, тарелка с хлебом, тарелка с нарезанным сыром и ветчиной, маслёнка и сахарница. Мне показалось, что поднос, маслёнка, сахарница, а также ножи и чайные ложки — серебряные. Чашки и тарелки точно были фарфоровые и, кажется, антикварные. Еда была разложена очень элегантно, и от одного её вида у меня опять заурчало в животе.
— Ну и куда ты это всё собрался ставить? — ворчливо поинтересовался Конрад Иванович. — На пол?
Маудел, ничего не отвечая, с достоинством британского дворецкого прошествовал мимо, поставил поднос на небольшой столик на колёсиках, а потом подкатил его к нам. Одну чашку он наполнил чаем из пузатого фарфорового чайника и беззвучно опустил на пол рядом с хозяином.
— Какие ещё будут распоряжения? — очень торжественно спросил он.
— Пока никаких. Угощайтесь, Кирилл. Увы, кроме бутербродов на скорую руку, угостить вас нечем. У меня, знаете ли, совсем не было аппетита, и я не велел ничего готовить вчера и сегодня.
Я с огромным удовольствием накинулся на предложенное угощение. Под горячий и ароматный чай я умял не меньше пяти бутеров. И только когда Конрад Иванович убедился, что я сыт, он начал разговор.
— Итак, Кирилл, я попробую объяснить, что с вами приключилось.
Awake.
Shake dreams from your hair
my pretty child, my sweet one.
Choose the day and choose the sign of your day
the day's divinity
First thing you see.
James Douglas Morrison
Я пристально на него уставился, но Конрад Иванович вдруг замолчал и как-то нахмурился. Я испугался за его состояние. Вдруг ему плохо? Вдруг старик вырубится за секунду до того, как всё мне расскажет?
Но оказалось, что это он просто собирался с мыслями.
— Начну издалека, — наконец заговорил Конрад Иванович. — Во-первых, на свете, действительно, есть много такого, что и не снилось никаким мудрецам. Эльсинорский страдалец прав. Насчёт рая и ада не поручусь, но существуют боги, существует то, что профаны называют волшебством. Есть ведьмы и колдуны, есть вилктаки, кауки, барстуки и прочая нелюдь.
— А вампиры есть? — перебил я старика. Не то чтобы я ему безоговорочно верил или был фанатом «Сумерек». Оставалась во мне большая доля скепсиса, поэтому и спросил я не без иронии. Но Конрад Иванович, кажется, её совсем не уловил.
— Вампиры? Да как вам сказать… Встречаются люди, больные особой разновидностью порфирии. Не классической, описанной в медицинских справочниках, иной. У них развивается патологическая жажда крови и светобоязнь. Вот таких больных издревле и называли вампирами, упырями, вурдалаками, стрыгами. Само обилие имён должно наводить на мысль, что дыма, как говорится, без огня не бывает. Не так ли?
— Звучит логично. Но тогда нужно считать, что и драконы существуют. Потому что мифы о них есть и в Европе, и в Китае с Японией, и даже у этих… У инков. Или у майя? Короче, в Америке тоже.
— Про драконов ничего сказать не могу. Не встречал и не знаком с теми, кто их видел. А вот наших местных айтваров, огненных змеев, наблюдал своими глазами неоднократно. Мда.
Услышав про огненных змеев, я захотел воскресить свою теорию о сумасшествии. Сейчас она совсем не пугала. Наоборот, казалась удобной, легко всё объясняющей, даже в чём-то уютной. Вот только кто из нас псих — я или Конрад Иванович? Или мы оба? Но, как говорил папа дяди Фёдора, с ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют. И как тогда объяснить присутствие неведомой зверушки Маудела, стоящего навытяжку в головах у хозяина? Один глюк на двоих? Не бывает такого.
— Но все эти… условно назовём — «чудеса», — продолжил Конрад Иванович, — остаются невидимыми для большинства людей.
— Почему?
— Почему? Не знаю. Тайна сия велика есть. Однако факт остаётся фактом: девяносто девять человек из ста, зайдя сюда, увидят меня, увидят вас, увидят Эдвина.
Старик осторожно достал из-под пледа ужа, свернувшегося замысловатым клубком, и положил себе на грудь. Уж шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и замер.
— Не волнуйтесь, — успокоил меня Конрад Иванович, видимо, прочитав эмоции на моём лице. — Эдвин совершенно ручной. Так вот, его, меня и вас большинство людей увидят, а Маудела — нет. Просто не заметят. И даже если они на него налетят и споткнутся, уже через секунду забудут об этом.
— Это у него такая способность? У Маудела? — уточнил я.
— Нет. Дело не в нём. Просто эти люди словно сомнамбулы.
— Кто-кто?
— Сомнамбулы. Вы никогда не слышали о снохождении? Когда спящие люди встают и ходят, не просыпаясь.
— А, лунатики!
— Ну, да. Слово несколько вульгарное, на мой вкус, но если вам угодно… Итак, девяносто девять человек из ста проживают свою жизнь, как вы говорите, лунатиками и никогда не просыпаются. Но есть очень маленькая часть тех, кто бодрствует, кто держит глаза открытыми.
— И я — один из них? Я — избранный? — с иронией спросил я.
— Избранный? — непонимающе переспросил старик. — Кем? И куда?
— Простите, что перебил, — смутился я. — Не обращайте внимания на мои… Продолжайте, пожалуйста.
— Да… Итак… О чём я? А! Бодрствующие! В общем, есть люди, которым доступна потаённая сторона жизни. Я вот как раз из таких. И для меня присутствие каука в доме с самого детства естественно и привычно, как для вас, Кирилл… Н-ну… даже не знаю, с чем сравнить… Домашнее животное какое-нибудь. Например, кот.
— Но почему раньше я ничего такого не встречал?
— Вот как раз к этому я подвожу, друг мой. Среди бодрствующих есть те, кто таков практически с рождения. А есть такие, кто словно бы проснулся, внезапно пробудился от того сна, в котором жил. И происходит это обычно…
— Хозяин! — перебил Конрада Ивановича Маудел. — Машина к дому подъезжает! Надо думать, лекари пожаловали.
— Я ничего не слышал, — сказал я.
— Тут я бы полагался на Маудела, — возразил старик. — У кауков слух намного острее человеческого.
— И нюх тоже! — прихвастнул усач.
— Кирилл, друг мой! Вас не затруднит выйти, встретить лекарей, если это они пожаловали, и проводить ко мне?
Я поднялся из кресла и почувствовал, что отсидел правую ногу. От пятки до колена побежали огненные мурашки.
— Конечно, я выйду, встречу.
И направился было из комнаты, но кое-что вспомнил и на пороге остановился.
— Я прошу прощения… Но если открыть калитку — вдруг оборотни там поджидают…
— Не волнуйтесь, — уверил меня Конрад Иванович. — Войти в мой двор они не посмеют.
— Вилктакам сюда хода нет, — поддакнул Маудел.
— Ага, понял. Ладно.
Я не знал, почему они так в этом уверены. Но, конечно, им виднее. Поверю на слово.
Это действительно оказалась скорая. Я поздоровался, подтвердил, что вызывал их, повёл в дом врача в форменной тёмно-синей куртке. Он был от силы лет на пять старше меня. Но голос у него был тихий, едва слышный, а взгляд потухший — как у побитого жизнью пятидесятилетнего работяги, с ипотекой, хроническим простатитом, сыном-двоечником и стервой-женой, с которой они каждый раз собачатся — кому идти в школу, потому что их опять вызывают из-за очередной хулиганской выходки этого малолетнего дебила.
В доме врач протопал в комнату, где лежал на полу бедный Конрад Иванович, задал два-три вопроса и тут же поставил диагноз:
— Всё понятно. Перелом шейки бедра. Классика. Надо в Бэсээмпэ везти.
И отправился обратно к машине.
Пока он отсутствовал, Маудел развил бурную деятельность. Он метался от комода к комоду, двигал скрипучие ящики, доставая для хозяина какие-то пожелтевшие от времени документы, какие-то вещи, деньги, причём мне показалось, что это купюры ещё советских времён. Конрад Иванович давал кауку отрывистые сварливые указания. Я почувствовал себя тут чужим. Откашлялся, привлекая внимание, и сказал:
— Ну всё, пойду я, пожалуй. До свидания, удачи вам!
Каук и его хозяин одновременно повернулись в мою сторону и уставились на меня одинаково удивлёнными взглядами.
— Куда это вы пойдёте? — спросил Конрад Иванович.
— Домой.
— Если я правильно вас понял, Кирилл, вы живёте в Кёнигсберге. Не так ли?
— Всё так.
— И как же вы туда попадёте? В такое время автобусы уже никакие не ходят.
— Потопаю пешком.
— Ночью? В дождь? — тон у старика был странный: он говорил со сдержанным гневом, как будто я ему впаривал какую-то лютую дичь.
— Ну а что делать? Дойду как-нибудь.
— А вилктаки? — подал голос Маудел.
Я ощутил у себя в животе холодный твёрдый комок.
— Может, они уже свалили давно, — с надеждой сказал я. — Чего им меня ждать, под дождём мокнуть?
— Кирилл! — почти крикнул Конрад Иванович. — Неужели вы думаете, что я выгоню человека, который меня спас, в ночь, под дождь, на съедение вилктакам?!
— Но не могу же я тут остаться, раз сейчас вас увезут в больницу.
— Да почему же?
Мы оба искренне не понимали друг друга и злились из-за этого непонимания.
— Ну как вы себе это представляете? — спросил я. — Вы оставите в своём доме совершенно незнакомого человека, одного? Вы серьёзно?
— Кирилл! — тоном взрослого, разговаривающего с несмышлёнышем, ответил мне Конрад Иванович. — Во-первых, мы с вами уже познакомились.
— Час назад!
— Это неважно. Во-вторых, вы останетесь не один, а вместе с Мауделом. Он о вас позаботится. И в-третьих, вы меня просто обидите, если откажетесь от моего гостеприимства. Глубоко обидите!
— Но Конрад Иванович, я же…
— Всё! Не глупите! Слушать больше не желаю!
В этот момент в дом вошли врач и шофёр скорой. Они внесли и положили рядом с Конрадом Ивановичем видавшие виды носилки. Врач обратился ко мне:
— Молодой человек, вы — родственник?
Я открыл рот, чтобы возразить, но Конрад Иванович меня опередил:
— Это мой внучатый племянник!
— Хорошо, — безразличным голосом сказал врач. — Мы сейчас снизу под вашего дедушку просунем покрывало и переложим на носилки. Вы нам поможете.
Помогая переместить Конрада Ивановича, я убедился, что медики делают это часто и легко — навык доведён до автоматизма. Когда старик оказался на носилках, врач опять обратился ко мне:
— Документы вашего дедушки подготовьте. Паспорт, полис омээс, пенсионное-ветеранское, что есть.
— Всё тут у меня! — опять проявил инициативу Конрад Иванович и протянул врачу паспорт. Я очень удивился, потому что отчётливо видел на бордовой обложке герб с серпом и молотом.
— Кирилл, вы уж меня извините, но вы валите в одну кучу слишком разные вещи. Я не знаю, кто такой Хогварз, но как связаны между собой домовые, оборотни и существование рая и ада? Я не вижу в ваших словах никакой логики.
Я лихорадочно потёр лоб.
— Но если есть домовые, есть оборотни, почему раньше я никогда с ними не сталкивался? Знаете, я считал, что схожу с ума, что у меня галлюцинации. Я и до сих пор не уверен: вдруг мне сейчас всё мерещится? Эта комната, ваш Маудел, вы… Извините.
Конрад Иванович пожал плечами, хотя для лежащего на спине человека этот жест смотрелся странно.
— Видите ли, Кирилл… Ваш солипсизм логически опровергнуть, вероятно, невозможно.
— Мой — что?
— Солипсизм, Кирилл. Это такая философская концепция, которая предполагает, что весь мир существует только в воображении человека, что всё это лишь игра индивидуального ума.
— Типа что всё вокруг — это только матрица?
— Матрица чего? — не понял меня старик. Было понятно, что фильмы он не смотрит.
— Неважно. Так как же мне понять: всё вокруг мне только кажется или есть на самом деле?
Конрад Иванович надолго замолчал и задумался. При этом он внимательно, не отводя глаз и даже не мигая, смотрел на меня. От такого пристального взгляда у меня мурашки по спине побежали.
— Скажите, Кирилл, — наконец заговорил он, — прав ли я буду, если предположу, что раньше в вашей жизни вы никогда не сталкивались ни с чем, что… что вам сейчас кажется каким-то удивительным и… невозможным?
— Н-ну… да, — сказал я и бросил быстрый взгляд на Маудела. — По крайней мере, ни домовых, ни оборотней я раньше не видел.
— И я полагаю, сравнительно недавно в вашей жизни начали происходить разные… э-э-э… экстраординарные события. Так?
Я мысленно прокрутил в голове всё, что случилось со мной в последние недели. Конрад Иванович был прав на сто процентов: эти события трудно назвать заурядными.
— Всё так. Навалилось на меня за последнее время всякого гов… добра, в общем.
— Так-та-ак, — сказал старичок таким тоном, словно подтвердились его самые худшие подозрения. — Теперь я понимаю, почему вы в такой ажитации, Кирилл. Я-то сначала подумал, что вы из… э-э-э… подобных мне. Но — нет. Вы совсем свеженький. Вероятно, аутоген.
— Кто-кто? — переспросил я, но мой голос внезапно заглушило громкое урчание в моём животе.
— О, я так понимаю, вы голодны? — с улыбкой поинтересовался Конрад Иванович. — Вероятно, ещё не ужинали?
— Даже не обедал, — сказал я и вздохнул, вспомнив разлетевшиеся по полу макарошки и котлеты. — Но я не понял: кем вы меня назвали?
— Я вам всё объясню, Кирилл. Но такие разговоры не стоит вести на пустой желудок, — очень категорично заявил Конрад Иванович, а потом требовательным тоном обратился к своему кауку. — Маудел! Почему ты держишь гостя голодным? Где твои манеры?!
— Сию минуту исправлюсь! — усач аж на месте подпрыгнул, а потом опрометью кинулся из комнаты.
— И мне чаю сделай! — вслед ему крикнул Конрад Иванович, но крик у него вышел крайне слабым.
— Я прошу прощения, но, может, вы всё же объясните мне сейчас? — робко спросил я. — Хотя бы в общих чертах. А то вдруг скорая быстро приедет, уже не до разговоров будет.
— Ох, Кирилл, — махнул рукой старичок, — вы слишком хорошо о них думаете. Вот года два или три назад прихватило у меня сердце. Олеся — слава богам, она как раз гостила у меня — вызвала неотложку. Так сколько бы вы думали они до нас добирались?
Он замолчал, выдерживая театральную паузу.
— Сколько?
— Четыре часа! Четыре! Вы можете себе это вообразить? За это время я мог двадцать раз отправиться на тот свет. И они даже не извинились за такое своё опоздание.
— Ужас! — поддакнул я, а потом спросил. — А Олеся — это кто?
— Моя пра… э-э-э… внучка.
Старик сделал такую странную паузу, что я так и не понял: внучка она ему или правнучка.
— Очень хорошая девочка! Очень! Красивая, умная, заботливая. Навещает меня регулярно, продукты привозит. Очень талантливая! — с гордостью заявил он. — У неё дар в области… Но, впрочем, вам это будет неинтересно. И не ленится ведь таскаться в нашу глушь. Я бы без неё совсем пропал. У нас же тут в посёлке всего три дома обитаемых круглый год. Остальные — дачники, только в сезон приезжают. А кстати, Кирилл, что вас-то привело в наши дебри?
Пришлось мне рассказать и об исчезнувших деньгах, и о вынужденной высадке из автобуса, и о коллегах, внезапно решивших, так сказать, пообщаться со мной вне рабочих рамок. Мой собеседник тут же поинтересовался, чем я их так прогневал. Пришлось рассказать и об этом.
Словом, Конрад Иванович как-то виртуозно увёл разговор в сторону от той темы, которая интересовала меня больше всего: почему вдруг я, никогда за все свои двадцать восемь лет не соприкасавшийся ни с чем сверхъестественным, начал видеть домовых и оборотней?
Я как раз собирался опять спросить об этом, но тут в комнату вернулся Маудел. В руках он держал большой металлический поднос, на котором стояли две чашки с чаем, тарелка с хлебом, тарелка с нарезанным сыром и ветчиной, маслёнка и сахарница. Мне показалось, что поднос, маслёнка, сахарница, а также ножи и чайные ложки — серебряные. Чашки и тарелки точно были фарфоровые и, кажется, антикварные. Еда была разложена очень элегантно, и от одного её вида у меня опять заурчало в животе.
— Ну и куда ты это всё собрался ставить? — ворчливо поинтересовался Конрад Иванович. — На пол?
Маудел, ничего не отвечая, с достоинством британского дворецкого прошествовал мимо, поставил поднос на небольшой столик на колёсиках, а потом подкатил его к нам. Одну чашку он наполнил чаем из пузатого фарфорового чайника и беззвучно опустил на пол рядом с хозяином.
— Какие ещё будут распоряжения? — очень торжественно спросил он.
— Пока никаких. Угощайтесь, Кирилл. Увы, кроме бутербродов на скорую руку, угостить вас нечем. У меня, знаете ли, совсем не было аппетита, и я не велел ничего готовить вчера и сегодня.
Я с огромным удовольствием накинулся на предложенное угощение. Под горячий и ароматный чай я умял не меньше пяти бутеров. И только когда Конрад Иванович убедился, что я сыт, он начал разговор.
— Итак, Кирилл, я попробую объяснить, что с вами приключилось.
Awake.
Shake dreams from your hair
my pretty child, my sweet one.
Choose the day and choose the sign of your day
the day's divinity
First thing you see.
James Douglas Morrison
Я пристально на него уставился, но Конрад Иванович вдруг замолчал и как-то нахмурился. Я испугался за его состояние. Вдруг ему плохо? Вдруг старик вырубится за секунду до того, как всё мне расскажет?
Но оказалось, что это он просто собирался с мыслями.
— Начну издалека, — наконец заговорил Конрад Иванович. — Во-первых, на свете, действительно, есть много такого, что и не снилось никаким мудрецам. Эльсинорский страдалец прав. Насчёт рая и ада не поручусь, но существуют боги, существует то, что профаны называют волшебством. Есть ведьмы и колдуны, есть вилктаки, кауки, барстуки и прочая нелюдь.
— А вампиры есть? — перебил я старика. Не то чтобы я ему безоговорочно верил или был фанатом «Сумерек». Оставалась во мне большая доля скепсиса, поэтому и спросил я не без иронии. Но Конрад Иванович, кажется, её совсем не уловил.
— Вампиры? Да как вам сказать… Встречаются люди, больные особой разновидностью порфирии. Не классической, описанной в медицинских справочниках, иной. У них развивается патологическая жажда крови и светобоязнь. Вот таких больных издревле и называли вампирами, упырями, вурдалаками, стрыгами. Само обилие имён должно наводить на мысль, что дыма, как говорится, без огня не бывает. Не так ли?
— Звучит логично. Но тогда нужно считать, что и драконы существуют. Потому что мифы о них есть и в Европе, и в Китае с Японией, и даже у этих… У инков. Или у майя? Короче, в Америке тоже.
— Про драконов ничего сказать не могу. Не встречал и не знаком с теми, кто их видел. А вот наших местных айтваров, огненных змеев, наблюдал своими глазами неоднократно. Мда.
Услышав про огненных змеев, я захотел воскресить свою теорию о сумасшествии. Сейчас она совсем не пугала. Наоборот, казалась удобной, легко всё объясняющей, даже в чём-то уютной. Вот только кто из нас псих — я или Конрад Иванович? Или мы оба? Но, как говорил папа дяди Фёдора, с ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют. И как тогда объяснить присутствие неведомой зверушки Маудела, стоящего навытяжку в головах у хозяина? Один глюк на двоих? Не бывает такого.
— Но все эти… условно назовём — «чудеса», — продолжил Конрад Иванович, — остаются невидимыми для большинства людей.
— Почему?
— Почему? Не знаю. Тайна сия велика есть. Однако факт остаётся фактом: девяносто девять человек из ста, зайдя сюда, увидят меня, увидят вас, увидят Эдвина.
Старик осторожно достал из-под пледа ужа, свернувшегося замысловатым клубком, и положил себе на грудь. Уж шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и замер.
— Не волнуйтесь, — успокоил меня Конрад Иванович, видимо, прочитав эмоции на моём лице. — Эдвин совершенно ручной. Так вот, его, меня и вас большинство людей увидят, а Маудела — нет. Просто не заметят. И даже если они на него налетят и споткнутся, уже через секунду забудут об этом.
— Это у него такая способность? У Маудела? — уточнил я.
— Нет. Дело не в нём. Просто эти люди словно сомнамбулы.
— Кто-кто?
— Сомнамбулы. Вы никогда не слышали о снохождении? Когда спящие люди встают и ходят, не просыпаясь.
— А, лунатики!
— Ну, да. Слово несколько вульгарное, на мой вкус, но если вам угодно… Итак, девяносто девять человек из ста проживают свою жизнь, как вы говорите, лунатиками и никогда не просыпаются. Но есть очень маленькая часть тех, кто бодрствует, кто держит глаза открытыми.
— И я — один из них? Я — избранный? — с иронией спросил я.
— Избранный? — непонимающе переспросил старик. — Кем? И куда?
— Простите, что перебил, — смутился я. — Не обращайте внимания на мои… Продолжайте, пожалуйста.
— Да… Итак… О чём я? А! Бодрствующие! В общем, есть люди, которым доступна потаённая сторона жизни. Я вот как раз из таких. И для меня присутствие каука в доме с самого детства естественно и привычно, как для вас, Кирилл… Н-ну… даже не знаю, с чем сравнить… Домашнее животное какое-нибудь. Например, кот.
— Но почему раньше я ничего такого не встречал?
— Вот как раз к этому я подвожу, друг мой. Среди бодрствующих есть те, кто таков практически с рождения. А есть такие, кто словно бы проснулся, внезапно пробудился от того сна, в котором жил. И происходит это обычно…
— Хозяин! — перебил Конрада Ивановича Маудел. — Машина к дому подъезжает! Надо думать, лекари пожаловали.
— Я ничего не слышал, — сказал я.
— Тут я бы полагался на Маудела, — возразил старик. — У кауков слух намного острее человеческого.
— И нюх тоже! — прихвастнул усач.
— Кирилл, друг мой! Вас не затруднит выйти, встретить лекарей, если это они пожаловали, и проводить ко мне?
Я поднялся из кресла и почувствовал, что отсидел правую ногу. От пятки до колена побежали огненные мурашки.
— Конечно, я выйду, встречу.
И направился было из комнаты, но кое-что вспомнил и на пороге остановился.
— Я прошу прощения… Но если открыть калитку — вдруг оборотни там поджидают…
— Не волнуйтесь, — уверил меня Конрад Иванович. — Войти в мой двор они не посмеют.
— Вилктакам сюда хода нет, — поддакнул Маудел.
— Ага, понял. Ладно.
Я не знал, почему они так в этом уверены. Но, конечно, им виднее. Поверю на слово.
Это действительно оказалась скорая. Я поздоровался, подтвердил, что вызывал их, повёл в дом врача в форменной тёмно-синей куртке. Он был от силы лет на пять старше меня. Но голос у него был тихий, едва слышный, а взгляд потухший — как у побитого жизнью пятидесятилетнего работяги, с ипотекой, хроническим простатитом, сыном-двоечником и стервой-женой, с которой они каждый раз собачатся — кому идти в школу, потому что их опять вызывают из-за очередной хулиганской выходки этого малолетнего дебила.
В доме врач протопал в комнату, где лежал на полу бедный Конрад Иванович, задал два-три вопроса и тут же поставил диагноз:
— Всё понятно. Перелом шейки бедра. Классика. Надо в Бэсээмпэ везти.
И отправился обратно к машине.
Пока он отсутствовал, Маудел развил бурную деятельность. Он метался от комода к комоду, двигал скрипучие ящики, доставая для хозяина какие-то пожелтевшие от времени документы, какие-то вещи, деньги, причём мне показалось, что это купюры ещё советских времён. Конрад Иванович давал кауку отрывистые сварливые указания. Я почувствовал себя тут чужим. Откашлялся, привлекая внимание, и сказал:
— Ну всё, пойду я, пожалуй. До свидания, удачи вам!
Каук и его хозяин одновременно повернулись в мою сторону и уставились на меня одинаково удивлёнными взглядами.
— Куда это вы пойдёте? — спросил Конрад Иванович.
— Домой.
— Если я правильно вас понял, Кирилл, вы живёте в Кёнигсберге. Не так ли?
— Всё так.
— И как же вы туда попадёте? В такое время автобусы уже никакие не ходят.
— Потопаю пешком.
— Ночью? В дождь? — тон у старика был странный: он говорил со сдержанным гневом, как будто я ему впаривал какую-то лютую дичь.
— Ну а что делать? Дойду как-нибудь.
— А вилктаки? — подал голос Маудел.
Я ощутил у себя в животе холодный твёрдый комок.
— Может, они уже свалили давно, — с надеждой сказал я. — Чего им меня ждать, под дождём мокнуть?
— Кирилл! — почти крикнул Конрад Иванович. — Неужели вы думаете, что я выгоню человека, который меня спас, в ночь, под дождь, на съедение вилктакам?!
— Но не могу же я тут остаться, раз сейчас вас увезут в больницу.
— Да почему же?
Мы оба искренне не понимали друг друга и злились из-за этого непонимания.
— Ну как вы себе это представляете? — спросил я. — Вы оставите в своём доме совершенно незнакомого человека, одного? Вы серьёзно?
— Кирилл! — тоном взрослого, разговаривающего с несмышлёнышем, ответил мне Конрад Иванович. — Во-первых, мы с вами уже познакомились.
— Час назад!
— Это неважно. Во-вторых, вы останетесь не один, а вместе с Мауделом. Он о вас позаботится. И в-третьих, вы меня просто обидите, если откажетесь от моего гостеприимства. Глубоко обидите!
— Но Конрад Иванович, я же…
— Всё! Не глупите! Слушать больше не желаю!
В этот момент в дом вошли врач и шофёр скорой. Они внесли и положили рядом с Конрадом Ивановичем видавшие виды носилки. Врач обратился ко мне:
— Молодой человек, вы — родственник?
Я открыл рот, чтобы возразить, но Конрад Иванович меня опередил:
— Это мой внучатый племянник!
— Хорошо, — безразличным голосом сказал врач. — Мы сейчас снизу под вашего дедушку просунем покрывало и переложим на носилки. Вы нам поможете.
Помогая переместить Конрада Ивановича, я убедился, что медики делают это часто и легко — навык доведён до автоматизма. Когда старик оказался на носилках, врач опять обратился ко мне:
— Документы вашего дедушки подготовьте. Паспорт, полис омээс, пенсионное-ветеранское, что есть.
— Всё тут у меня! — опять проявил инициативу Конрад Иванович и протянул врачу паспорт. Я очень удивился, потому что отчётливо видел на бордовой обложке герб с серпом и молотом.
