Кресченции не остались в долгу и в качестве основателя их рода извлекли на свет Божий некоего Крискента из рода Элиев , по древности равнозначного Мамилию. Менее влиятельные лица должны были искать предков не так глубоко, и во времена Альбериха в Риме вновь воскресли из небытия фамилии Корнелиев, Лукрециев, Валериев. Семья же Орсини, например, скромно выбрала в качестве первоисточника род Юлиев — Клавдиев, то есть своим предком указала ни много ни мало самого Цезаря. Как, отчего, на каком основании — спросите у их нынешних потомков, ведь таково предание этой семьи. Справедливости ради стоит отметить, что эта легенда стала активно эксплуатироваться семьей Орсини много позже Десятого века, в годы, когда она действительно стала одной из могущественных семей Рима. Может, к тому моменту у них уже просто не было выбора, а на род Юлиев — Клавдиев просто не нашлось смельчака покуситься?
Последние годы правления Альбериха и интронизация Иоанна Двенадцатого нанесли только-только вставшей на ноги семье Орсини тяжелые удары, отбросившие эту семью обратно на римские задворки. Сначала умер Орсо Третий, еще в расцвете сил его подстерегла неизвестная болезнь. Вместе с ним завершилась и часть истории рода, связанная с купечеством. Затем погиб Орсо Четвертый, он разделил участь своего господина, сенатора Кресченция, при неизвестных обстоятельствах убитого во время папского похода в Греческую Лангобардию. Оставшийся в живых мессер Бенедетто Орсини еще до этих печальных событий был назначен охранником сыновей сенатора, тогда он воспринял это назначение с нескрываемой горечью, но на самом деле оно, вероятно, спасло ему жизнь и не позволило пресечься славной истории рода Орсини в самом зародыше. Как верный слуга и смелый, сильный, как все его «медвежьи» родственники, воин, он готов был последовать за младшим Кресченцием, его братом и сестрами в ссылку в Террачину, но Кресченций дальновидно оставил Бенедетто в Риме, рассчитывая на его преданность и ум. В последующие годы карьера Бенедетто Орсини развивалась медленно, но к моменту прихода Оттона он все-таки успел дослужиться до декарха Alta semita, шестого римского округа, или третьего церковного округа согласно новым-старым уложениям папы Иоанна.
В ведении мессера Бенедетто были ночное патрулирование округа, с юга и запада ограниченного Квиринальским, Виминальским и Эсквилинским холмами, и контроль человеческих и товарных потоков через Пинчианские, Саларские и Номентанские ворота. Это были основные людские и материальные потоки, питающие Рим, через ворота этого округа проходило людей больше, чем через все остальные ворота Рима вместе взятые, но право слово, то были далеко не самые желаемые гости Рима. Знать с севера предпочитала для въезда, как правило, ворота Фламиния, знать с юга — Остийские ворота или ворота Святого Себастьяна. А через ворота шестого округа густым потоком, перемешивающимся и переругивающимся, туда и обратно шныряло простонародье и паломники, даже купцы с их обозами предпочитали сделать лишние несколько миль в объезд, лишь бы не застрять в этом людском водовороте.
Последним, кстати, согласно указам префекта приходилось вносить плату за проезд, что приятно разнообразило жизнь стражникам соседних округов. Бенедетто же и его людям целыми днями приходилось иметь дело с голодранцами, и потому последний из Орсини страшно завидовал своим коллегам, декархам соседних округов, которым приходится иметь дело с более деликатной и благодарной публикой, причем за то же, что у Бенедетто, жалованье. Перед его же глазами весь день мельтешили изможденные оборванцы с неизменной сказкой о своем трепетном желании увидеть могилы апостолов, либо люди с опасным блеском в глазах и опять все с той же сказкой на устах. От всех них Бенедетто требовал какого-либо документа. Иной раз ему совали письмо от какого-то безвестного аббата из безвестного монастыря, но еще чаще приходилось выслушивать скулеж о неизвестной, но благодатной силе, однажды приказавшей очередному оборванцу идти в Рим за спасением своей никчемной души. Еще недавно приходилось пускать в Рим практически всех подряд, таково было распоряжение милосердных пап наподобие Бенедикта Четвертого или Льва Пятого, но уже начиная с Сергия Третьего со всех, даже самых убедительно и фанатично выглядевших паломников, приказано было брать по денарию и записывать адрес их предстоящего местожительства в Риме. Первая часть указа выполнялась с энтузиазмом и неукоснительно, со вторым постоянно возникали сложности, ибо подавляющее большинство приезжих понятия не имело, где им предстоит жить, и простодушно отвечало, что рассчитывает на милость Божью.
Монотонное течение будней декарха шестого округа было нарушено с приходом Оттона, точнее, с возвращением в Рим Кресченциев. Старший сын не забыл о своем охраннике, разыскал его, выслушал все его жалобы на жизнь, после чего мягко отказал ему в возвращении в свиту, пообещав скорое избавление от рутинной службы и предложив еще немного потерпеть. Вскоре Кресченций уехал из Рима на войну с Беренгарием, а у мессера Бенедетто, чей возраст подходил к тридцатилетнему рубежу, пределу большинства юношеских мечтаний и амбиций, начался период жесткой депрессии.
В начале июня 963 года декарх получил письмо от недавнего господина. Кресченций давал ему поручение, полностью входящее в профессиональные обязанности Бенедетто. О содержании письма Бенедетто поведал нескольким доверенным людям из числа стражи вверенных ему ворот. После чего декарх и его люди принялись неусыпно дежурить у сторожевых башен Рима и пропускать через себя весь входящий людской поток. В рвении своем они стали похожи на намывателей золота, дни напролет стоявших с ситом возле бурной реки, но покуда ловивших исключительно порожняк.
Следуя рекомендациям Кресченция, декарх также усилил контроль за записями всех людей, и его требования начали приводить к постоянным скандалам, связанным с отказом во въезде подозрительным гостям. Получая весть о новом скандале, Бенедетто выезжал на место, внимательно рассматривал рассерженных гостей Рима и… как правило, допускал их в город.
Вот и сегодня возник новый конфликт у Номентанских ворот, куда прибыла большая группа паломников якобы из Фриули. Возглавлял группу мелкий монашек, злобно щурившийся на римскую стражу и обещая муки ада тем, кто задерживает смиренных людей на пути к спасению.
— Что за люди с вами? — перебил его проклятия Бенедетто, внимательно окидывая взглядом около трех десятков человеческих столбиков, смиренно или скрытно погрузивших лица внутрь своих капюшонов.
— Двадцать семь добрых, но тяготящихся грехами душ родом из славного Фриули, — отвечал монах.
— Свободные ли это люди?
— Да, и у всех есть разрешительное письмо от их господина, его высокопреподобия отца Энгельфреда . С благословением.
— Очень хорошо, — сказал Бенедетто и обернулся к начальнику стражи ворот. Тот увидел на лице начальника признательную улыбку. В самом деле, причина для подозрений у его помощника, безусловно, была. Нечасто приходилось видеть идеально выправленные документы у лиц, проходящих через Номентанские ворота. Еще реже встречались паломники с такой добротной одеждой и, главное, обувью, — у паломников обувь зачастую отсутствовала напрочь. Фигурами же пришедшие были слишком крепки и скорее похожи на воинов, чем на постящихся много дней. Почему же вы не пришли к Фламиниевым воротам, гости дорогие? Не затем ли, чтобы попробовать затеряться в толпе?
— Покажите ваши лица, — приказал Бенедетто, и от его глаз не укрылось, с какой растерянностью оглянулся на своих собратьев монах и что все гости скинули свои капюшоны только после того, как это сделал один из них.
— Есть ли при вас оружие?
Несколько монахов, человек пять-шесть, вытащили кинжалы и положили их перед декархом. Бенедетто оценил хорошее качество оружия.
— Могу я взглянуть на письмо от патриарха Аквилеи?
Монах с готовностью протянул ему пергамент, хороший пергамент. Бенедетто сделал вид, что читает, на самом деле он лихорадочно соображал, что ему предпринять. В Рим собирается войти достаточно многочисленный отряд, пусть и вооруженный всего лишь кинжалами. В городе, если у тебя есть деньги, можно купить любого рода оружие, и при одном взгляде на этих паломников несложно было догадаться, что деньги у прибывших имеются. Как слуге римской милиции и верному солдату папы, хозяина Рима, у него имелись основания для задержания и допроса гостей, но его предыдущий хозяин, молодой Кресченций, предупреждал о подобном и просил поступить иначе.
— Где вы намерены остановиться в Риме? — спросил Бенедетто.
— В монастыре Святых Бонифация и Алексея на Авентинском холме, — старательно выпалил монах, пожалуй слишком старательно, чтобы спрашивающий с пристрастием не заподозрил бы его в заучивании.
«И хорошо знают Рим, однако!» — продолжал мучиться с решением декарх Бенедетто. Он протомил паломников еще несколько минут, пока те не начали в недоумении переглядываться между собой. Спокойствие сохранял только один из них, молодой человек с аккуратно стриженной черной бородкой и взглядом, в котором смирения было столь же мало, сколь в статуе Марка Аврелия. На недавнюю просьбу Бенедетто открыть лица он откликнулся первым.
— Romae excipit hospites, ut amicis ! — наконец произнес Бенедетто. — Проходите, гости Рима, пользуйтесь благами священного города, трепещите от величия и истории его! Сим городом управляет иерарх мира, наместник апостола, добрый брат и слуга ваш!
Проводив паломников взглядом, декарх обратился к помощнику:
— Проводи их и обрати внимание на того, кто заплатит пошлину за въезд. И купят ли они городской план.
Через короткое время помощник вернулся к Бенедетто с отчетом. Декарх не ошибся, заплатил именно тот человек с бородкой. А вот карту Рима, предтечу Mirabilia Urbis Romae , примечательное новшество, введенное Альберихом, на пергаменте которой были нанесены ориентиры для поиска основных христианских достопримечательностей города, псевдопаломники брать отказались.
— Воздай хвалу Господу, мой друг Андреа, ты заслужил награду. Но я попрошу тебя еще об одной услуге. На несколько дней я освобожу тебя от службы, жалованье твое тебе будет возмещено за эти дни втрое. Бери двух помощников и немедленно скачи в Нарни, к мессеру Кресченцию, он гостит в доме местного епископа, его родного брата Иоанна. Сообщи, что человек, похожий по описанию на того, кто указан был в его письме, этим днем вошел в Рим.
Каждый день, кроме воскресенья и за исключением крупных церковных праздников, требующих шествий по Риму, время после полудня и до оффиция девятого часа отводилось Его Святейшеством на прием посетителей. Как уже однажды отмечалось, в незапамятные времена было принято считать, что двери верховного иерарха должны быть открыты всем жаждущим спасения в любой день и в любое время. Однако благодаря понтификам, реально смотревшим на жизнь, пастве не так давно было предложено потерпеть со спасением до определенных папской канцелярией часов. Иоанн Двенадцатый в своем расписании выделил для приема середину дня, посчитав этот временной интервал для докучливых посетителей самым неудобным, особенно в летнее время, когда приходилось ждать аудиенции на солнцепеке перед папскими палатами. Однако оказалось, что ради спасения подавляющее большинство визитеров было согласно потерпеть и самое жестокое солнце. Тогда предприимчивый Иоанн придумал новый ход — раз никоим образом не удается отвертеться от назойливой паствы, то пусть тогда она хоть приносит доход. И папский препозит Кастельман, человек, которого даже в папской свите не уважал никто, потихоньку начал собирать с посетителей мзду за право попасть на порог кабинета Его Святейшества. Разумеется, это преподносилось только как инициатива самого Кастельмана, однако никакие жалобы в высшие инстанции не помогали, и всем скрягам приходилось изо дня в день томиться возле папского дворца и всякий раз слышать, как препозит упражняется в изобретательности, придумывая тысячу и одну причину, почему Раб рабов Божьих сегодня не принимает. Как правило, клиент рано или поздно, сопя и чертыхаясь, лез за монетой и платил денарий за вход. Плата вполне себе щадящая, тем более когда речь идет о вечном спасении, не правда ли? И избави вас Господь обвинять папу Иоанна в мелочности. Папа получал от препозита половину денария за каждого визитера, в день набегал целый солид, а за солид уже можно было купить сносного раба. Недельный заработок позволял приобрести корову, а за месяц-полтора можно было наскрести или на лошаденку, или на полное рыцарское вооружение, или даже на небольшое поместье. Поди плохо, да?
Сегодня первой в списке посетителей значилась некая двадцатипятилетняя Анса Раньеро, и при упоминании ее папа Иоанн приятно потянулся в своем кресле и покрутил для разминки ступнями. Неделю назад эта дама уже была у него и разыграла в общем-то нехитрую и часто разыгрываемую сцену. Ее муж, славный мессер Раньеро, римский vigiles , в прошлом месяце погиб в результате стычки с ночными грабителями. На попечении вдовы остался семилетний ребенок, в силу возраста еще не способный приносить в семью кусок хлеба, но эти куски, в случае появления их в доме, легко и в большом количестве уже уминающий. Сеньора Анса умоляла пристроить иждивенца в какой-нибудь монастырь, чтобы у нее оказались развязаны руки и она могла устроиться на какую-нибудь работу. Папа обещал похлопотать, а сам на протяжении всей ее торопливой и потому немного сбивчивой речи рассматривал подробности ее фигуры, среди которых особым образом выделил ее грудь и губы, одинаково пухлые и трепетные.
— Чем же вы предполагаете заниматься в будущем, дочь моя? — спросил он тогда синьору Раньеро.
— Мой сосед Клаудио предлагал торговать рыбой. На Бычьем рынке ему принадлежит целый ряд.
— Помилуйте, дочь моя! Вам — и торговать рыбой? К лицу ли это будет молодой, прекрасной женщине, если она насквозь пропахнет рыбной гнилью, а к рукам ее навечно прилипнет рыбья чешуя? Нет-нет-нет, ни в коем случае! Считайте, что я вам это запретил. Скажите лучше, умеете ли вы что делать по хозяйству?
Анса патетически всплеснула руками. Да как не уметь-то!
— И все-таки, например?
— Я стираю белье для всей улицы, где живу. Мой сосед Клаудио говорит, что…
— Это прекрасно, дочь моя! Я мог бы вас взять в мою прислугу. Если, конечно, ваш сосед Клаудио не будет возражать.
Анса тут же кинулась целовать подол папского платья. Иоанн ласково поднял ее, ощущая сдобную мягкость ее тела, и на мгновение встретился с ее глазами. Глазами цвета крепко заваренного чая.
— Вы рано благодарите меня, дочь моя. Чтобы работать при папском дворе, нужно соответствовать определенным требованиям. Вот вы сегодня пришли ко мне простоволосая, глаза ваши воспалены, а на руках видны следы грязи. Вы рассчитываете с такими руками работать у меня прачкой?
Анса выглядела как человек напрочь не угадавший со ставкой. Она-то, идя в Ватикан, рассчитывала своим видом как раз таки вызвать дополнительную жалость, нарочно растрепав волосы и натерев перед аудиенцией глаза луком. Выходит, не угадала.
Последние годы правления Альбериха и интронизация Иоанна Двенадцатого нанесли только-только вставшей на ноги семье Орсини тяжелые удары, отбросившие эту семью обратно на римские задворки. Сначала умер Орсо Третий, еще в расцвете сил его подстерегла неизвестная болезнь. Вместе с ним завершилась и часть истории рода, связанная с купечеством. Затем погиб Орсо Четвертый, он разделил участь своего господина, сенатора Кресченция, при неизвестных обстоятельствах убитого во время папского похода в Греческую Лангобардию. Оставшийся в живых мессер Бенедетто Орсини еще до этих печальных событий был назначен охранником сыновей сенатора, тогда он воспринял это назначение с нескрываемой горечью, но на самом деле оно, вероятно, спасло ему жизнь и не позволило пресечься славной истории рода Орсини в самом зародыше. Как верный слуга и смелый, сильный, как все его «медвежьи» родственники, воин, он готов был последовать за младшим Кресченцием, его братом и сестрами в ссылку в Террачину, но Кресченций дальновидно оставил Бенедетто в Риме, рассчитывая на его преданность и ум. В последующие годы карьера Бенедетто Орсини развивалась медленно, но к моменту прихода Оттона он все-таки успел дослужиться до декарха Alta semita, шестого римского округа, или третьего церковного округа согласно новым-старым уложениям папы Иоанна.
В ведении мессера Бенедетто были ночное патрулирование округа, с юга и запада ограниченного Квиринальским, Виминальским и Эсквилинским холмами, и контроль человеческих и товарных потоков через Пинчианские, Саларские и Номентанские ворота. Это были основные людские и материальные потоки, питающие Рим, через ворота этого округа проходило людей больше, чем через все остальные ворота Рима вместе взятые, но право слово, то были далеко не самые желаемые гости Рима. Знать с севера предпочитала для въезда, как правило, ворота Фламиния, знать с юга — Остийские ворота или ворота Святого Себастьяна. А через ворота шестого округа густым потоком, перемешивающимся и переругивающимся, туда и обратно шныряло простонародье и паломники, даже купцы с их обозами предпочитали сделать лишние несколько миль в объезд, лишь бы не застрять в этом людском водовороте.
Последним, кстати, согласно указам префекта приходилось вносить плату за проезд, что приятно разнообразило жизнь стражникам соседних округов. Бенедетто же и его людям целыми днями приходилось иметь дело с голодранцами, и потому последний из Орсини страшно завидовал своим коллегам, декархам соседних округов, которым приходится иметь дело с более деликатной и благодарной публикой, причем за то же, что у Бенедетто, жалованье. Перед его же глазами весь день мельтешили изможденные оборванцы с неизменной сказкой о своем трепетном желании увидеть могилы апостолов, либо люди с опасным блеском в глазах и опять все с той же сказкой на устах. От всех них Бенедетто требовал какого-либо документа. Иной раз ему совали письмо от какого-то безвестного аббата из безвестного монастыря, но еще чаще приходилось выслушивать скулеж о неизвестной, но благодатной силе, однажды приказавшей очередному оборванцу идти в Рим за спасением своей никчемной души. Еще недавно приходилось пускать в Рим практически всех подряд, таково было распоряжение милосердных пап наподобие Бенедикта Четвертого или Льва Пятого, но уже начиная с Сергия Третьего со всех, даже самых убедительно и фанатично выглядевших паломников, приказано было брать по денарию и записывать адрес их предстоящего местожительства в Риме. Первая часть указа выполнялась с энтузиазмом и неукоснительно, со вторым постоянно возникали сложности, ибо подавляющее большинство приезжих понятия не имело, где им предстоит жить, и простодушно отвечало, что рассчитывает на милость Божью.
Монотонное течение будней декарха шестого округа было нарушено с приходом Оттона, точнее, с возвращением в Рим Кресченциев. Старший сын не забыл о своем охраннике, разыскал его, выслушал все его жалобы на жизнь, после чего мягко отказал ему в возвращении в свиту, пообещав скорое избавление от рутинной службы и предложив еще немного потерпеть. Вскоре Кресченций уехал из Рима на войну с Беренгарием, а у мессера Бенедетто, чей возраст подходил к тридцатилетнему рубежу, пределу большинства юношеских мечтаний и амбиций, начался период жесткой депрессии.
В начале июня 963 года декарх получил письмо от недавнего господина. Кресченций давал ему поручение, полностью входящее в профессиональные обязанности Бенедетто. О содержании письма Бенедетто поведал нескольким доверенным людям из числа стражи вверенных ему ворот. После чего декарх и его люди принялись неусыпно дежурить у сторожевых башен Рима и пропускать через себя весь входящий людской поток. В рвении своем они стали похожи на намывателей золота, дни напролет стоявших с ситом возле бурной реки, но покуда ловивших исключительно порожняк.
Следуя рекомендациям Кресченция, декарх также усилил контроль за записями всех людей, и его требования начали приводить к постоянным скандалам, связанным с отказом во въезде подозрительным гостям. Получая весть о новом скандале, Бенедетто выезжал на место, внимательно рассматривал рассерженных гостей Рима и… как правило, допускал их в город.
Вот и сегодня возник новый конфликт у Номентанских ворот, куда прибыла большая группа паломников якобы из Фриули. Возглавлял группу мелкий монашек, злобно щурившийся на римскую стражу и обещая муки ада тем, кто задерживает смиренных людей на пути к спасению.
— Что за люди с вами? — перебил его проклятия Бенедетто, внимательно окидывая взглядом около трех десятков человеческих столбиков, смиренно или скрытно погрузивших лица внутрь своих капюшонов.
— Двадцать семь добрых, но тяготящихся грехами душ родом из славного Фриули, — отвечал монах.
— Свободные ли это люди?
— Да, и у всех есть разрешительное письмо от их господина, его высокопреподобия отца Энгельфреда . С благословением.
— Очень хорошо, — сказал Бенедетто и обернулся к начальнику стражи ворот. Тот увидел на лице начальника признательную улыбку. В самом деле, причина для подозрений у его помощника, безусловно, была. Нечасто приходилось видеть идеально выправленные документы у лиц, проходящих через Номентанские ворота. Еще реже встречались паломники с такой добротной одеждой и, главное, обувью, — у паломников обувь зачастую отсутствовала напрочь. Фигурами же пришедшие были слишком крепки и скорее похожи на воинов, чем на постящихся много дней. Почему же вы не пришли к Фламиниевым воротам, гости дорогие? Не затем ли, чтобы попробовать затеряться в толпе?
— Покажите ваши лица, — приказал Бенедетто, и от его глаз не укрылось, с какой растерянностью оглянулся на своих собратьев монах и что все гости скинули свои капюшоны только после того, как это сделал один из них.
— Есть ли при вас оружие?
Несколько монахов, человек пять-шесть, вытащили кинжалы и положили их перед декархом. Бенедетто оценил хорошее качество оружия.
— Могу я взглянуть на письмо от патриарха Аквилеи?
Монах с готовностью протянул ему пергамент, хороший пергамент. Бенедетто сделал вид, что читает, на самом деле он лихорадочно соображал, что ему предпринять. В Рим собирается войти достаточно многочисленный отряд, пусть и вооруженный всего лишь кинжалами. В городе, если у тебя есть деньги, можно купить любого рода оружие, и при одном взгляде на этих паломников несложно было догадаться, что деньги у прибывших имеются. Как слуге римской милиции и верному солдату папы, хозяина Рима, у него имелись основания для задержания и допроса гостей, но его предыдущий хозяин, молодой Кресченций, предупреждал о подобном и просил поступить иначе.
— Где вы намерены остановиться в Риме? — спросил Бенедетто.
— В монастыре Святых Бонифация и Алексея на Авентинском холме, — старательно выпалил монах, пожалуй слишком старательно, чтобы спрашивающий с пристрастием не заподозрил бы его в заучивании.
«И хорошо знают Рим, однако!» — продолжал мучиться с решением декарх Бенедетто. Он протомил паломников еще несколько минут, пока те не начали в недоумении переглядываться между собой. Спокойствие сохранял только один из них, молодой человек с аккуратно стриженной черной бородкой и взглядом, в котором смирения было столь же мало, сколь в статуе Марка Аврелия. На недавнюю просьбу Бенедетто открыть лица он откликнулся первым.
— Romae excipit hospites, ut amicis ! — наконец произнес Бенедетто. — Проходите, гости Рима, пользуйтесь благами священного города, трепещите от величия и истории его! Сим городом управляет иерарх мира, наместник апостола, добрый брат и слуга ваш!
Проводив паломников взглядом, декарх обратился к помощнику:
— Проводи их и обрати внимание на того, кто заплатит пошлину за въезд. И купят ли они городской план.
Через короткое время помощник вернулся к Бенедетто с отчетом. Декарх не ошибся, заплатил именно тот человек с бородкой. А вот карту Рима, предтечу Mirabilia Urbis Romae , примечательное новшество, введенное Альберихом, на пергаменте которой были нанесены ориентиры для поиска основных христианских достопримечательностей города, псевдопаломники брать отказались.
— Воздай хвалу Господу, мой друг Андреа, ты заслужил награду. Но я попрошу тебя еще об одной услуге. На несколько дней я освобожу тебя от службы, жалованье твое тебе будет возмещено за эти дни втрое. Бери двух помощников и немедленно скачи в Нарни, к мессеру Кресченцию, он гостит в доме местного епископа, его родного брата Иоанна. Сообщи, что человек, похожий по описанию на того, кто указан был в его письме, этим днем вошел в Рим.
Глава 29 - Эпизод 29. 1717-й год с даты основания Рима, 2-й год правления императора Запада Оттона Первого, 1-й год правления базилевса Никифора Второго Фоки (август 963 года от Рождества Христова).
Каждый день, кроме воскресенья и за исключением крупных церковных праздников, требующих шествий по Риму, время после полудня и до оффиция девятого часа отводилось Его Святейшеством на прием посетителей. Как уже однажды отмечалось, в незапамятные времена было принято считать, что двери верховного иерарха должны быть открыты всем жаждущим спасения в любой день и в любое время. Однако благодаря понтификам, реально смотревшим на жизнь, пастве не так давно было предложено потерпеть со спасением до определенных папской канцелярией часов. Иоанн Двенадцатый в своем расписании выделил для приема середину дня, посчитав этот временной интервал для докучливых посетителей самым неудобным, особенно в летнее время, когда приходилось ждать аудиенции на солнцепеке перед папскими палатами. Однако оказалось, что ради спасения подавляющее большинство визитеров было согласно потерпеть и самое жестокое солнце. Тогда предприимчивый Иоанн придумал новый ход — раз никоим образом не удается отвертеться от назойливой паствы, то пусть тогда она хоть приносит доход. И папский препозит Кастельман, человек, которого даже в папской свите не уважал никто, потихоньку начал собирать с посетителей мзду за право попасть на порог кабинета Его Святейшества. Разумеется, это преподносилось только как инициатива самого Кастельмана, однако никакие жалобы в высшие инстанции не помогали, и всем скрягам приходилось изо дня в день томиться возле папского дворца и всякий раз слышать, как препозит упражняется в изобретательности, придумывая тысячу и одну причину, почему Раб рабов Божьих сегодня не принимает. Как правило, клиент рано или поздно, сопя и чертыхаясь, лез за монетой и платил денарий за вход. Плата вполне себе щадящая, тем более когда речь идет о вечном спасении, не правда ли? И избави вас Господь обвинять папу Иоанна в мелочности. Папа получал от препозита половину денария за каждого визитера, в день набегал целый солид, а за солид уже можно было купить сносного раба. Недельный заработок позволял приобрести корову, а за месяц-полтора можно было наскрести или на лошаденку, или на полное рыцарское вооружение, или даже на небольшое поместье. Поди плохо, да?
Сегодня первой в списке посетителей значилась некая двадцатипятилетняя Анса Раньеро, и при упоминании ее папа Иоанн приятно потянулся в своем кресле и покрутил для разминки ступнями. Неделю назад эта дама уже была у него и разыграла в общем-то нехитрую и часто разыгрываемую сцену. Ее муж, славный мессер Раньеро, римский vigiles , в прошлом месяце погиб в результате стычки с ночными грабителями. На попечении вдовы остался семилетний ребенок, в силу возраста еще не способный приносить в семью кусок хлеба, но эти куски, в случае появления их в доме, легко и в большом количестве уже уминающий. Сеньора Анса умоляла пристроить иждивенца в какой-нибудь монастырь, чтобы у нее оказались развязаны руки и она могла устроиться на какую-нибудь работу. Папа обещал похлопотать, а сам на протяжении всей ее торопливой и потому немного сбивчивой речи рассматривал подробности ее фигуры, среди которых особым образом выделил ее грудь и губы, одинаково пухлые и трепетные.
— Чем же вы предполагаете заниматься в будущем, дочь моя? — спросил он тогда синьору Раньеро.
— Мой сосед Клаудио предлагал торговать рыбой. На Бычьем рынке ему принадлежит целый ряд.
— Помилуйте, дочь моя! Вам — и торговать рыбой? К лицу ли это будет молодой, прекрасной женщине, если она насквозь пропахнет рыбной гнилью, а к рукам ее навечно прилипнет рыбья чешуя? Нет-нет-нет, ни в коем случае! Считайте, что я вам это запретил. Скажите лучше, умеете ли вы что делать по хозяйству?
Анса патетически всплеснула руками. Да как не уметь-то!
— И все-таки, например?
— Я стираю белье для всей улицы, где живу. Мой сосед Клаудио говорит, что…
— Это прекрасно, дочь моя! Я мог бы вас взять в мою прислугу. Если, конечно, ваш сосед Клаудио не будет возражать.
Анса тут же кинулась целовать подол папского платья. Иоанн ласково поднял ее, ощущая сдобную мягкость ее тела, и на мгновение встретился с ее глазами. Глазами цвета крепко заваренного чая.
— Вы рано благодарите меня, дочь моя. Чтобы работать при папском дворе, нужно соответствовать определенным требованиям. Вот вы сегодня пришли ко мне простоволосая, глаза ваши воспалены, а на руках видны следы грязи. Вы рассчитываете с такими руками работать у меня прачкой?
Анса выглядела как человек напрочь не угадавший со ставкой. Она-то, идя в Ватикан, рассчитывала своим видом как раз таки вызвать дополнительную жалость, нарочно растрепав волосы и натерев перед аудиенцией глаза луком. Выходит, не угадала.
