— Нельзя рассчитывать на доброту змеи, сыта или голодна она, — горестно заключил он.
— Мой повелитель, есть идея, — внезапно предложил граф Готфрид.
Во время разгрузки обоза он узнал в одном из обороняющихся швабского комита Роберта, родом из Брейзаха. Это был опытный воин, с некоторых пор находящийся на службе короля и одаренный последним землями графства Асти. Граф Эно вызвался установить контакт с мессером Робертом и предложить ему сдать крепость. Особый упор был сделан на происхождение комита, который волею судеб оказался по другую сторону баррикад относительно земляков. Оттон, как водится, не поскупился на вознаграждение, однако Роберт отказался от заманчивого предложения предать. Можно, конечно, списать этот поступок на только-только начинающийся процесс национальной самоидентификации и все еще зачаточное состояние национального самосознания, помешавшее найти общий язык двум представителям германских народов, но можно и восхититься благородством очередной «белой вороны», для которой присяга не была пустым звуком. Оттон, к слову, выбрал второе.
Император вновь не стал задерживаться возле Сан-Леона, тем более что пришли ободряющие новости с озера Гарда. Перед отъездом у Оттона случился первый скандал с Тразимундом. Сполетский герцог не выдержал и открыто возмутился тем, что воюет за спасибо.
— Я могу вас избавить от хлопот только вместе с вашей короной герцога, мессер Тразимунд, — император решил не тратить силы на дипломатические выверты.
Вечером того же дня Бруно решил напомнить Оттону об этом конфликте.
— Не опасно ли делать такие заявления, август? Вы прямо толкаете Тразимунда в объятия Беренгария.
— Я бы очень хотел посмотреть, как эти два шакала будут восстанавливать между собой отношения. Каждый из них уже по разу предавал другого. А мне же нужен только повод, чтобы в Сполето посадить человека, который будет мне верен и честен.
— В какой-то момент я уже полагал, что вы намерены отдать Сполето Святому престолу. Как компенсацию за принуждение согласиться с посвящением Кресченция-младшего в епископы Нарни.
— Его Святейшество явно не подходит под критерии герцога Сполетского, которые я только что озвучил. И компенсация, которую ты видишь в моем предложении, брат мой, явно несоразмерна. Иоанн Кресченций получил то малое, что безусловно заслужил, хочет того его тезка в тиаре или нет. Но ты подсказал мне, что представляется удобный случай поиграть с Его Святейшеством в кошки-мышки, пусть смену герцога Сполето в будущем он воспримет как мою услугу ему, как ту же компенсацию за наше давление с назначениями нужных нам людей, а мы не будем торопиться с утверждением нового герцога.
Этот диалог достаточно красноречиво описал всю динамику отношений между императором и папой на протяжении года после коронации. Не раз и не два к ногам Оттона за это время бросались с жалобами на понтифика. Как правило, за челобитьем прослеживался вполне меркантильный интерес или меркантильные же обиды на Иоанна, но почти все как один жалобы предварялись красочным описанием пороков молодого папы, среди которых на первом месте с большим отрывом от прочих помещалось сладострастие. По ходу этих жалоб у человека с менее критическим типом мышления могло сложиться впечатление, что в папской постели побывало никак не менее половины римлянок, Оттону уже приходилось с трудом сдерживать улыбку при повествовании об очередных «подвигах» Иоанна, и он уже давно заучил наизусть ту единственную фразу, которую он снисходительно отпускал после окончания подобной повести:
— Он еще мальчик и легко исправится, беря пример с добрых мужей. Надеюсь, что он легко вынырнет из этой бездны зла посредством благонамеренного порицания и искреннего убеждения, и мы скажем вместе с пророком: «Это изменение десницы Всевышнего».
Все же Оттон не мог совсем уж без внимания оставить весь этот поток жалоб на Иоанна. В какой-то момент он попросил Его Святейшество пояснить, с чем связаны все обвинения в его адрес. Иоанн же, мимоходом признав, что натура его далека от образцов христианской смиренности, использовал переписку как повод упрекнуть Оттона в медлительности в части выполнения взятых на себя обязательств, а именно возвращения Риму земель Равенны и Пентаполиса. Император на этот упрек ответил следующим:
— За исправление и улучшение нравов, которое обещает Его Святейшество, благодарю. Что же касается нарушения мною обещаний, в чем он меня обвиняет, судите сами, так ли это. Всю землю святого Петра, какая только окажется в нашей власти, мы обещали вернуть. Именно по этой причине стараемся мы изгнать Беренгара со всей его челядью из этого укрепления. Каким образом мы могли бы вернуть ему эту землю, если бы прежде не подчинили ее нашей власти, вырвав из рук разбойников?
Между тем процесс изгнания «Беренгара с его челядью» определенно затягивался. Тразимунд, не чуя опасности, стал явно саботировать распоряжения Оттона, и защитники Сан-Леона все чаще беспрепятственно пополняли запасы воды и продовольствия. В итоге блокада замка к весне 963 года стала уже чистой фикцией. А вот замок Гарда действительно сдался, еще осенью Оттон ласково принял пришедшего с повинной Гвидо и отпустил того в Иврею. Но дурное семя никогда не даст хорошие плоды. Встреча в Иврее братьев Гвидо и Конрада вскоре привела к тому, что, утерев юношеские слезы, оба брата спрятались на острове Комачина, полностью проигнорировав как приказы Оттона, так и печальный опыт собственной матери. Слугам императора пришлось перетаскивать тяжелые баллисты к озеру Комо и снова выкуривать родственников Беренгария из облюбованного гнезда. Император на сей раз не стал скрывать обиду, не стал миндальничать и заточил обоих братьев в замок на острове Гарда, раз одному из них он так понравился.
Весной 963 года вместе с осадными орудиями дружина императора получила небольшое, но долгожданное подкрепление из родных мест. Наместник Оттона в его отсутствие, Герман Биллунг, с горделивой радостью докладывал, что графы Саксонии успешно отразили набег лехитского князя Мешко , который в итоге признал себя вассалом Оттона и готов был принять над землями его племен руку Святой католической церкви. В Западном королевстве франков подросли и оперились бывшие воспитанники Бруно Кельнского, король Лотарь и Гуго Капет. Как водится, созревание молодых людей, облеченных властью, ознаменовалось войной, которую те решили развязать против нормандского герцога Ричарда Бесстрашного, из прозвища которого можно догадаться, чем эта война для юных монархов закончилась. Наконец, важные и, без сомнения, самые будоражащие новости пришли из Константинополя. Там скончался базилевс Роман, первой женой которого недолго была Берта Римская, дочь Гуго и Мароции. Вся власть в Восточной империи перешла к вдове базилевса, замечательной стерве Феофано, бывшей придорожной проститутке и дочери шинкаря. Она стала регентшей при ее с Романом двоих малолетних сыновьях, Василии и Константине , и как это часто бывало в подобных случаях в Византии, вокруг порфирного трона, занимаемого детьми, тут же начали кружить грозного вида стервятники из числа полководцев умершего царя.
Однако лично для Оттона главной за эти дни стала весть о беглеце Адальберте, следы которого неожиданно отыскались в Капуе, где он был принят местным князем Пандульфом по прозвищу Железная Голова. По свидетельству очевидцев той встречи, следующим пунктом назначения у неосторожно, а может быть, намеренно болтливого Адальберта значился Рим.
Почти за сто лет до описываемых событий, в последние годы понтификата великого папы Николая, к Латеранскому дворцу с богатыми дарами явилась причудливая делегация болгарского князя Бориса. Годом ранее болгарский правитель принял крещение по греческому обряду, но, в силу беспрестанных войн с Византией и по причине патриаршества в те годы своенравного Фотия, Борис обратился к папе с просьбой принять его подданных под крыло Римской церкви. Николай, разумеется, не мог не воспользоваться таким прекрасным поводом еще разок пребольно уколоть Фотия, которого он отлучил от церкви тремя годами ранее. Немедленно было снаряжено ответное посольство, которое возглавили два высокопреподобия, епископ Популонии Павел и печально знаменитый Формоз, на тот момент епископ Порто. Вся делегация насчитывала около тридцати человек, в числе которых нашлось место молодому писарю по имени Орсо , чья внешность весьма точно соответствовала имени, но никак не роду деятельности.
Миссия в Болгарию имела грандиозный успех, пусть, как потом выяснилось, весьма скоротечный. Константинополь брызгал слюной и желчью, патриарх Фотий в бессильной ярости ответно отлучил папу Николая от церкви, в то время как воинственные болгары толпами принимали крещение из рук Павла и Формоза, а сам князь Борис и его вельможи не скупились на подарки Святому престолу и лично его легатам. Кому-то необходимо было поручить вести реестр принимаемых даров, и выбор Формоза пал на толкового писаря.
Спустя год делегация вернулась в Рим, но Орсо остался при Формозе, став его личным секретарем и, вероятно, доверенным казначеем. Злопыхатели епископа, коих он за свою жизнь наплодил великое множество, утверждали, что Формоз присвоил себе немалую долю даров болгарского монарха, и именно этим объясняли вдруг возросшие амбиции епископа Порто, возле которого начала собираться настоящая партия из числа духовенства, недовольного политикой Иоанна Восьмого Гундо, к тому времени сменившего на Святом престоле Николая и его преемника Адриана Второго. В этом противостоянии с Римом Формоз, как и Фотий, также доигрался до отлучения и тем не менее сумел сохранить и свой авторитет, и своих сторонников, в чем злые языки немедленно увидели влияние болгарского золота. Нам недосуг спорить, являлось ли это истиной или клеветой, ибо в данном случае более интересным представляется биография его секретаря, который к тому моменту, не оставляя до конца двор Формоза, занялся приобретением в Риме торговых лавок и школ. Вполне возможно, что коммерческие успехи пронырливого Орсо пришлись весьма кстати Формозу при его восхождении на Святой престол, состоявшемся в октябре 891 года. Не исключено, что падение Формоза спустя пять лет было во многом обусловлено преждевременной кончиной его бывшего секретаря, вместе с чем прекратилась и финансовая подпитка.
Взросление Орсо Второго, старшего сына папского секретаря, пришлось на те беспокойные годы, когда папы сменялись по несколько раз в году. С завершением этой чехарды на Святом престоле наблюдательный глаз Орсо подметил тенденцию к ослаблению греческого влияния в Риме, и ему в голову пришла идея купить и отремонтировать два жалких римских корабля, что без дела барахтались в Центумцеллах. Вскоре обновленная «флотилия» Орсо приняла первые торговые заказы, поступившие, естественно, от Святого престола, на котором в то время восседал предприимчивый Сергий Третий. Корабли Орсо начали регулярно выходить в Срединное море, а расширение торговли при папе Иоанне Тоссиньяно и папах Мароции позволили Орсо увеличить свой флот до шести кораблей. Один из них, к слову, частенько заруливал в порт Александрии, куда его направляла за чудесными травами великая римская сенатриса. Главным же образом корабли негоцианта везли на Восток оружие и меха, а обратно ткани, краски, пряности и фрукты.
Дела у Орсо Второго шли в гору ровно до того момента, пока в один злосчастный день часть его флотилии не нарвалась на арабских пиратов. Два корабля были потоплены, третий был взят на абордаж и уведен в Магриб. В другое время талантливый негоциант нордически отнесся бы к подобного рода потерям, но Орсо Второй уже был стар и все более мечтал о покое, да к тому же Рим к тому моменту перешел на почти постоянное осадное положение: воцарившийся в Риме Альберих испортил отношения как с итальянским королем, так и с базилевсом, и римские корабли перестали быть желанным гостем во многих торговых портах. Последней удачей старого Орсо стала продажа остатков его флота пизанским купцам.
Третий Орсо из этого рода, помимо тщеславия, ничем не отличался от достойных предков. Располагая накопленным капиталом и оглядевшись по сторонам, он предпринял маневр, частенько выполняемый как до так и после него удачливыми, но низкородными торговцами. Новому Орсо захотелось признания его римским обществом, признания, которого его семья уже давно заслужила. Но как обратить на себя внимание этой чванливой, хотя и часто щеголяющей в рваной одежде, этой высокомерной, но неграмотной знати, кичащейся принадлежностью к фамилиям, составившим честь и славу античного Рима? Как заставить их хотя бы пустить к себе на порог их обветшалых домов? И Орсо Третий начал потихоньку ссуживать знатным римлянам деньги. Те охотно откликнулись на его оферты, ибо постоянно испытывали муки совести, обращаясь к потомкам распявших Христа, монополизировавших в Риме ростовщичество, а тут деньги выдавал как-никак их соратник по Вере. Орсо гибко и хитро подходил к каждому клиенту, в связи с чем более знатный римский квирит получал более низкий процент или более продолжительную рассрочку, а в отдельных случаях даже выдавалась беспроцентная ссуда. Имя Орсо замелькало в римских домах и вскорости дошло до самых влиятельных в Риме лиц, то есть сенаторов.
Редкое строительство в любые времена обходится без превышения первоначальной сметы. Не обошла доля сия и строительство замка в Тускулуме, которое вели сенатор Кресченций по прозвищу Мраморная Лошадь и его супруга сенатриса Теодора. Кресченцию в трудный момент порекомендовали Орсо, и сенатор оказался впечатлен услужливостью этого протобанкира. Ссуда, естественно, оказалась беспроцентной, строительство было доведено до конца, а в качестве вознаграждения Кресченций взял в свою личную охрану сыновей ростовщика — старшего Орсо и младшего Бенедетто. Таким образом, семья Орсо полноправно вошла в число римских нобилей , и, как следствие, их род получил право обзавестись фамилией Орсини.
В те годы среди римского патрициата, видимо в силу республиканских античных традиций, возрождаемых и насаждаемых Мароцией и Альберихом, возникла мода присваивать своим фамилиям родство с самыми великими героями в истории их славного города. Никаких исследований на эту тему не проводилось да и не могло проводиться по причине отсутствия ведения архивов на протяжении нескольких веков. Присвоение древних имен велось либо на основании сходства в звучании, либо, что чаще, на основании проживания в их домах или по соседству. Дополнительный импульс к поиску знаменитых предков придала интронизация папы Агапита, который принадлежал к роду Анициев, пожалуй единственной фамилии, сохранившейся с античных времен, чье генеалогическое древо худо-бедно еще можно было проследить. Эта мода распространилась вплоть до самых высших эшелонов римской власти. Сколь безапелляционно, столь и бездоказательно род Мароции, Альбериха и их потомков, Тускулумских графов и Колонна, стал вестись от Октавия Мамилия , древнего правителя Тускулума и союзника последнего римского царя.
— Мой повелитель, есть идея, — внезапно предложил граф Готфрид.
Во время разгрузки обоза он узнал в одном из обороняющихся швабского комита Роберта, родом из Брейзаха. Это был опытный воин, с некоторых пор находящийся на службе короля и одаренный последним землями графства Асти. Граф Эно вызвался установить контакт с мессером Робертом и предложить ему сдать крепость. Особый упор был сделан на происхождение комита, который волею судеб оказался по другую сторону баррикад относительно земляков. Оттон, как водится, не поскупился на вознаграждение, однако Роберт отказался от заманчивого предложения предать. Можно, конечно, списать этот поступок на только-только начинающийся процесс национальной самоидентификации и все еще зачаточное состояние национального самосознания, помешавшее найти общий язык двум представителям германских народов, но можно и восхититься благородством очередной «белой вороны», для которой присяга не была пустым звуком. Оттон, к слову, выбрал второе.
Император вновь не стал задерживаться возле Сан-Леона, тем более что пришли ободряющие новости с озера Гарда. Перед отъездом у Оттона случился первый скандал с Тразимундом. Сполетский герцог не выдержал и открыто возмутился тем, что воюет за спасибо.
— Я могу вас избавить от хлопот только вместе с вашей короной герцога, мессер Тразимунд, — император решил не тратить силы на дипломатические выверты.
Вечером того же дня Бруно решил напомнить Оттону об этом конфликте.
— Не опасно ли делать такие заявления, август? Вы прямо толкаете Тразимунда в объятия Беренгария.
— Я бы очень хотел посмотреть, как эти два шакала будут восстанавливать между собой отношения. Каждый из них уже по разу предавал другого. А мне же нужен только повод, чтобы в Сполето посадить человека, который будет мне верен и честен.
— В какой-то момент я уже полагал, что вы намерены отдать Сполето Святому престолу. Как компенсацию за принуждение согласиться с посвящением Кресченция-младшего в епископы Нарни.
— Его Святейшество явно не подходит под критерии герцога Сполетского, которые я только что озвучил. И компенсация, которую ты видишь в моем предложении, брат мой, явно несоразмерна. Иоанн Кресченций получил то малое, что безусловно заслужил, хочет того его тезка в тиаре или нет. Но ты подсказал мне, что представляется удобный случай поиграть с Его Святейшеством в кошки-мышки, пусть смену герцога Сполето в будущем он воспримет как мою услугу ему, как ту же компенсацию за наше давление с назначениями нужных нам людей, а мы не будем торопиться с утверждением нового герцога.
Этот диалог достаточно красноречиво описал всю динамику отношений между императором и папой на протяжении года после коронации. Не раз и не два к ногам Оттона за это время бросались с жалобами на понтифика. Как правило, за челобитьем прослеживался вполне меркантильный интерес или меркантильные же обиды на Иоанна, но почти все как один жалобы предварялись красочным описанием пороков молодого папы, среди которых на первом месте с большим отрывом от прочих помещалось сладострастие. По ходу этих жалоб у человека с менее критическим типом мышления могло сложиться впечатление, что в папской постели побывало никак не менее половины римлянок, Оттону уже приходилось с трудом сдерживать улыбку при повествовании об очередных «подвигах» Иоанна, и он уже давно заучил наизусть ту единственную фразу, которую он снисходительно отпускал после окончания подобной повести:
— Он еще мальчик и легко исправится, беря пример с добрых мужей. Надеюсь, что он легко вынырнет из этой бездны зла посредством благонамеренного порицания и искреннего убеждения, и мы скажем вместе с пророком: «Это изменение десницы Всевышнего».
Все же Оттон не мог совсем уж без внимания оставить весь этот поток жалоб на Иоанна. В какой-то момент он попросил Его Святейшество пояснить, с чем связаны все обвинения в его адрес. Иоанн же, мимоходом признав, что натура его далека от образцов христианской смиренности, использовал переписку как повод упрекнуть Оттона в медлительности в части выполнения взятых на себя обязательств, а именно возвращения Риму земель Равенны и Пентаполиса. Император на этот упрек ответил следующим:
— За исправление и улучшение нравов, которое обещает Его Святейшество, благодарю. Что же касается нарушения мною обещаний, в чем он меня обвиняет, судите сами, так ли это. Всю землю святого Петра, какая только окажется в нашей власти, мы обещали вернуть. Именно по этой причине стараемся мы изгнать Беренгара со всей его челядью из этого укрепления. Каким образом мы могли бы вернуть ему эту землю, если бы прежде не подчинили ее нашей власти, вырвав из рук разбойников?
Между тем процесс изгнания «Беренгара с его челядью» определенно затягивался. Тразимунд, не чуя опасности, стал явно саботировать распоряжения Оттона, и защитники Сан-Леона все чаще беспрепятственно пополняли запасы воды и продовольствия. В итоге блокада замка к весне 963 года стала уже чистой фикцией. А вот замок Гарда действительно сдался, еще осенью Оттон ласково принял пришедшего с повинной Гвидо и отпустил того в Иврею. Но дурное семя никогда не даст хорошие плоды. Встреча в Иврее братьев Гвидо и Конрада вскоре привела к тому, что, утерев юношеские слезы, оба брата спрятались на острове Комачина, полностью проигнорировав как приказы Оттона, так и печальный опыт собственной матери. Слугам императора пришлось перетаскивать тяжелые баллисты к озеру Комо и снова выкуривать родственников Беренгария из облюбованного гнезда. Император на сей раз не стал скрывать обиду, не стал миндальничать и заточил обоих братьев в замок на острове Гарда, раз одному из них он так понравился.
Весной 963 года вместе с осадными орудиями дружина императора получила небольшое, но долгожданное подкрепление из родных мест. Наместник Оттона в его отсутствие, Герман Биллунг, с горделивой радостью докладывал, что графы Саксонии успешно отразили набег лехитского князя Мешко , который в итоге признал себя вассалом Оттона и готов был принять над землями его племен руку Святой католической церкви. В Западном королевстве франков подросли и оперились бывшие воспитанники Бруно Кельнского, король Лотарь и Гуго Капет. Как водится, созревание молодых людей, облеченных властью, ознаменовалось войной, которую те решили развязать против нормандского герцога Ричарда Бесстрашного, из прозвища которого можно догадаться, чем эта война для юных монархов закончилась. Наконец, важные и, без сомнения, самые будоражащие новости пришли из Константинополя. Там скончался базилевс Роман, первой женой которого недолго была Берта Римская, дочь Гуго и Мароции. Вся власть в Восточной империи перешла к вдове базилевса, замечательной стерве Феофано, бывшей придорожной проститутке и дочери шинкаря. Она стала регентшей при ее с Романом двоих малолетних сыновьях, Василии и Константине , и как это часто бывало в подобных случаях в Византии, вокруг порфирного трона, занимаемого детьми, тут же начали кружить грозного вида стервятники из числа полководцев умершего царя.
Однако лично для Оттона главной за эти дни стала весть о беглеце Адальберте, следы которого неожиданно отыскались в Капуе, где он был принят местным князем Пандульфом по прозвищу Железная Голова. По свидетельству очевидцев той встречи, следующим пунктом назначения у неосторожно, а может быть, намеренно болтливого Адальберта значился Рим.
Глава 28 - Эпизод 28. 1717-й год с даты основания Рима, 2-й год правления императора Запада Оттона Первого, 1-й год правления базилевса Никифора Второго Фоки (август 963 года от Рождества Христова).
Почти за сто лет до описываемых событий, в последние годы понтификата великого папы Николая, к Латеранскому дворцу с богатыми дарами явилась причудливая делегация болгарского князя Бориса. Годом ранее болгарский правитель принял крещение по греческому обряду, но, в силу беспрестанных войн с Византией и по причине патриаршества в те годы своенравного Фотия, Борис обратился к папе с просьбой принять его подданных под крыло Римской церкви. Николай, разумеется, не мог не воспользоваться таким прекрасным поводом еще разок пребольно уколоть Фотия, которого он отлучил от церкви тремя годами ранее. Немедленно было снаряжено ответное посольство, которое возглавили два высокопреподобия, епископ Популонии Павел и печально знаменитый Формоз, на тот момент епископ Порто. Вся делегация насчитывала около тридцати человек, в числе которых нашлось место молодому писарю по имени Орсо , чья внешность весьма точно соответствовала имени, но никак не роду деятельности.
Миссия в Болгарию имела грандиозный успех, пусть, как потом выяснилось, весьма скоротечный. Константинополь брызгал слюной и желчью, патриарх Фотий в бессильной ярости ответно отлучил папу Николая от церкви, в то время как воинственные болгары толпами принимали крещение из рук Павла и Формоза, а сам князь Борис и его вельможи не скупились на подарки Святому престолу и лично его легатам. Кому-то необходимо было поручить вести реестр принимаемых даров, и выбор Формоза пал на толкового писаря.
Спустя год делегация вернулась в Рим, но Орсо остался при Формозе, став его личным секретарем и, вероятно, доверенным казначеем. Злопыхатели епископа, коих он за свою жизнь наплодил великое множество, утверждали, что Формоз присвоил себе немалую долю даров болгарского монарха, и именно этим объясняли вдруг возросшие амбиции епископа Порто, возле которого начала собираться настоящая партия из числа духовенства, недовольного политикой Иоанна Восьмого Гундо, к тому времени сменившего на Святом престоле Николая и его преемника Адриана Второго. В этом противостоянии с Римом Формоз, как и Фотий, также доигрался до отлучения и тем не менее сумел сохранить и свой авторитет, и своих сторонников, в чем злые языки немедленно увидели влияние болгарского золота. Нам недосуг спорить, являлось ли это истиной или клеветой, ибо в данном случае более интересным представляется биография его секретаря, который к тому моменту, не оставляя до конца двор Формоза, занялся приобретением в Риме торговых лавок и школ. Вполне возможно, что коммерческие успехи пронырливого Орсо пришлись весьма кстати Формозу при его восхождении на Святой престол, состоявшемся в октябре 891 года. Не исключено, что падение Формоза спустя пять лет было во многом обусловлено преждевременной кончиной его бывшего секретаря, вместе с чем прекратилась и финансовая подпитка.
Взросление Орсо Второго, старшего сына папского секретаря, пришлось на те беспокойные годы, когда папы сменялись по несколько раз в году. С завершением этой чехарды на Святом престоле наблюдательный глаз Орсо подметил тенденцию к ослаблению греческого влияния в Риме, и ему в голову пришла идея купить и отремонтировать два жалких римских корабля, что без дела барахтались в Центумцеллах. Вскоре обновленная «флотилия» Орсо приняла первые торговые заказы, поступившие, естественно, от Святого престола, на котором в то время восседал предприимчивый Сергий Третий. Корабли Орсо начали регулярно выходить в Срединное море, а расширение торговли при папе Иоанне Тоссиньяно и папах Мароции позволили Орсо увеличить свой флот до шести кораблей. Один из них, к слову, частенько заруливал в порт Александрии, куда его направляла за чудесными травами великая римская сенатриса. Главным же образом корабли негоцианта везли на Восток оружие и меха, а обратно ткани, краски, пряности и фрукты.
Дела у Орсо Второго шли в гору ровно до того момента, пока в один злосчастный день часть его флотилии не нарвалась на арабских пиратов. Два корабля были потоплены, третий был взят на абордаж и уведен в Магриб. В другое время талантливый негоциант нордически отнесся бы к подобного рода потерям, но Орсо Второй уже был стар и все более мечтал о покое, да к тому же Рим к тому моменту перешел на почти постоянное осадное положение: воцарившийся в Риме Альберих испортил отношения как с итальянским королем, так и с базилевсом, и римские корабли перестали быть желанным гостем во многих торговых портах. Последней удачей старого Орсо стала продажа остатков его флота пизанским купцам.
Третий Орсо из этого рода, помимо тщеславия, ничем не отличался от достойных предков. Располагая накопленным капиталом и оглядевшись по сторонам, он предпринял маневр, частенько выполняемый как до так и после него удачливыми, но низкородными торговцами. Новому Орсо захотелось признания его римским обществом, признания, которого его семья уже давно заслужила. Но как обратить на себя внимание этой чванливой, хотя и часто щеголяющей в рваной одежде, этой высокомерной, но неграмотной знати, кичащейся принадлежностью к фамилиям, составившим честь и славу античного Рима? Как заставить их хотя бы пустить к себе на порог их обветшалых домов? И Орсо Третий начал потихоньку ссуживать знатным римлянам деньги. Те охотно откликнулись на его оферты, ибо постоянно испытывали муки совести, обращаясь к потомкам распявших Христа, монополизировавших в Риме ростовщичество, а тут деньги выдавал как-никак их соратник по Вере. Орсо гибко и хитро подходил к каждому клиенту, в связи с чем более знатный римский квирит получал более низкий процент или более продолжительную рассрочку, а в отдельных случаях даже выдавалась беспроцентная ссуда. Имя Орсо замелькало в римских домах и вскорости дошло до самых влиятельных в Риме лиц, то есть сенаторов.
Редкое строительство в любые времена обходится без превышения первоначальной сметы. Не обошла доля сия и строительство замка в Тускулуме, которое вели сенатор Кресченций по прозвищу Мраморная Лошадь и его супруга сенатриса Теодора. Кресченцию в трудный момент порекомендовали Орсо, и сенатор оказался впечатлен услужливостью этого протобанкира. Ссуда, естественно, оказалась беспроцентной, строительство было доведено до конца, а в качестве вознаграждения Кресченций взял в свою личную охрану сыновей ростовщика — старшего Орсо и младшего Бенедетто. Таким образом, семья Орсо полноправно вошла в число римских нобилей , и, как следствие, их род получил право обзавестись фамилией Орсини.
В те годы среди римского патрициата, видимо в силу республиканских античных традиций, возрождаемых и насаждаемых Мароцией и Альберихом, возникла мода присваивать своим фамилиям родство с самыми великими героями в истории их славного города. Никаких исследований на эту тему не проводилось да и не могло проводиться по причине отсутствия ведения архивов на протяжении нескольких веков. Присвоение древних имен велось либо на основании сходства в звучании, либо, что чаще, на основании проживания в их домах или по соседству. Дополнительный импульс к поиску знаменитых предков придала интронизация папы Агапита, который принадлежал к роду Анициев, пожалуй единственной фамилии, сохранившейся с античных времен, чье генеалогическое древо худо-бедно еще можно было проследить. Эта мода распространилась вплоть до самых высших эшелонов римской власти. Сколь безапелляционно, столь и бездоказательно род Мароции, Альбериха и их потомков, Тускулумских графов и Колонна, стал вестись от Октавия Мамилия , древнего правителя Тускулума и союзника последнего римского царя.
