Сегодня его покровителем являлся сам Оттон, и Ратхерий усердно оплачивал долги, клеймя на чем свет стоит «бесстыдного узурпатора, богомерзкого тирана и христопродавца» Беренгария, заставляя слышащих его поминутно ханжески охать и… на всякий жизненный случай запоминать наиболее цветистые выражения. Авось пригодятся!
Надо сказать, что ситуация вокруг епископских кафедр этих двух славнейших городов, Милана и Вероны, в середине Десятого века напоминала головокружительный водевиль, тем более яркий, поскольку происходил на фоне полусонной ауры, окружавшей Святой престол эпохи Альбериха. И одним из главных закоперщиков этой мыльной оперы являлся наш старый знакомец, епископ Манассия.
Как известно, вовремя предать — это не предать, а предвидеть. Каким-то шестым чувством весной 945 года их высокопреподобие отец Манассия вдруг почувствовал, что звезда его дяди — короля Гуго Арльского — безвозвратно уходит за горизонт. Как епископ и правитель Тренто, Манассия мог воспрепятствовать возвращению Беренгария в Италию, однако чуть ли не первым поспешил присягнуть ему, страшась его германского покровителя. Аналогично власть Беренгария признали Верона и Мантуя, чьи паствы на тот момент также окормлял Манассия. Наградой за предательство стала миланская кафедра, которую Манассия занял спустя три года после смерти епископа Ардериха. Но это оказалось последней удачей прохиндея. Не прошло и года, как для кого-то вздорные, а для кого-то вольнолюбивые миланцы вручили митру епископа своему земляку Адельману Менклоцци, и Манассии на такой произвол даже некому было пожаловаться, так как его назначение, равно как и смещение, произошло без благословения Святого престола, с чьим мнением мало кто в те годы считался. Через три года обжоре-епископу пришлось расстаться с епископскими сутанами Тренто и Вероны — первую отобрал Людольф, сын Оттона, а вторую Мило Веронский, но не для того, чтобы вернуть ее Ратхерию, а ради возвышения собственного родственника и тезки. С учетом еще более ранней потери Мантуанской епархии, Манассии более нечего было делать на Апеннинах, и он на несколько лет вернулся в Арль. Лучом надежды на склоне его бурной жизни послужил внезапный вызов от Беренгария: король отчего-то решил еще раз разыграть старую карту и пообещал Манассии вернуть ему Милан и Верону. Однако для короля это стало большой ошибкой, тучная фигура Манассии ныне уже не имела былого авторитета, а скорее могла только навредить тому, чьи интересы представлял отставной епископ. Но еще, видимо, была способна напугать оппонентов, вот почему отцы Ратхерий и Вальперт сегодня оказались подле трона короля саксов.
Жалобы епископов вызвали возмущение среди присутствующих, но сам король остался невозмутим, поскольку эти жалобы он слышал уже не в первый раз. Оттон лишь поинтересовался у Амедея наличием у того возражений. Ответ у посла получился не слишком убедительным, тем более что Оттон, прервав на полуслове скомканный монолог Амедея, предъявил миру письма из Рима, в которых Его Святейшество подтвердил, что считает отцов Ратхерия и Вальперта законными пасторами ранее вверенных им епархий, а всех прочих лиц, оспаривающих их права, готов подвергнуть интердикту. Оба епископа после таких слов не остались в долгу и в ответ живописали непревзойденные добродетели Его Святейшества. Амедею оставалось только всплеснуть от бессилия руками.
— Cum autem beneficium est magis carus quam veritatem, nigrum potest esse declaravit albus!
Королю срочно понадобилась помощь переводчика, каковым вызвался стать Бруно. Уяснив смысл брошенных слов, Оттон метнул на Амедея огненный взор.
— И в чем вы видите лично мою выгоду, мессер Амедей? — в лоб спросил Оттон, и посол съежился под его взглядом, словно пергамент, тронутый языком пламени.
— Каков негодяй! Что за дерзость! — вскричали вассалы Оттона, и многие из них начали угрожающе обступать посла.
— Мой король, дозволь мне бросить вызов этому нахалу! Да, вызов! Вызов! Дозволь мне, мой господин, вступиться за тебя! Пусть этот нахал заплатит кровью!
— Тише, люди, тише! — серебряным колокольчиком прозвенел голос королевы Аделаиды. — Не забывайте, что вы в храме Божьем!
— И не забывайте, что посланник чужеземного короля лицо неприкосновенное, — веско добавил Оттон, чем немало успокоил Амедея.
— Посланник проявил неслыханную дерзость, мой господин, — сказал Бруно, — я бы даже сказал, непростительную дерзость. Его слова слышали все, и он даже постарался, чтобы это услышали все, ибо сalumniare audacter, semper aliquid haeret .
— Однако audiatur et altera pars, — с заметным удовольствием произнес Оттон, это была одна из немногих твердо выученных им фраз на латыни, которую ему частенько приходилось говорить во время судебных разбирательств. — Мессер королевский апокрисиарий узрел, что в моем отношении к Его Святейшеству есть нечто помимо трепетного преклонения и благоговения, каковые испытывает любой христианин к преемнику Апостола Петра. Нет-нет, мессер Амедей, вы сказали именно это! Простите гнев слуг моих, слуги всегда готовы заступиться за оскорбленного господина. Но будьте так терпеливы и любезны выслушать лицо, как мне кажется, совсем не связанное ни с Римом, ни с Павией, ни с Магдебургом. Отец Дунстан, не откажите мне в просьбе рассказать вкратце о вашем путешествии в Рим и вашем общении с Его Святейшеством.
На первый план среди присутствующих выступил священник с длинными белоснежными волосами. Его латынь была резко непривычна даже для германского уха и часто перемежалась громоздкими словами на неизвестном диалекте. Тем не менее смысл его монолога был понятен, а его восхищение молодым папой Иоанном выглядело вполне искренним. Годом ранее отец Дунстан, епископ Лондона, Вустера и Кентербери, посетил Рим. Хитрый папа Иоанн когда надо мог быть неотразимо обаятельным, и даже столь мудрый и воздержанный от суеты пастор, как Дунстан Кентерберийский , который, по легенде, однажды схватил кузнечными клещами за нос самого Сатану, остался очарован манерами и благочестием Иоанна Двенадцатого. Ради такого гостя Иоанн на две недели превратился в образцового христианина, мудрого судью и политика, а также расточительного мецената, в связи с чем Дунстан до самого своего возвращения на Альбион не испытывал нужды.
— Что вы теперь скажете, мессер обличитель чужих пороков? — спросил Оттон Амедея, как только отец Дунстан закончил говорить.
— Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt, — резюмировал отец Дунстан вместо Амедея и, поклонившись королю, растворился в толпе.
— Прекрасно сказано, святой отец. Не находите, мессер апокрисиарий?
— Нахожу, великий король, — Амедей постарался изобразить смиренность.
— Желаете ли вы заслушать письмо от отца Майоля, аббата святого монастыря Клюни, где тот также живописует пороки вашего сюзерена и призывает помочь Его Святейшеству?
Амедей поднял глаза на Оттона и увидел, что тот уже держит наготове в руке какой-то пергамент.
— Нет, великий король, но дошли ли до вас слухи, как Его Святейшество не в святом храме, а в грязной конюшне положил в сан епископа прежнего аббата Клюни, слепого старца Аймара?
— Вы сами назвали это слухами, милейший посол. К старцу же был приставлен коадъютором весьма мудрый и достойный муж, которого я знал лично и которого убили люди, воздавшие хвалу вашему господину сразу после совершенного злодейства.
— Мой король, здесь присутствует отец Роман, диакон непетинской церкви Святого Бьяджо, — напомнил о себе епископ Бруно, — я намеренно попросил его задержаться при королевском дворе, дабы широкое собрание могло услышать живое свидетельство о том, что случилось в Непи.
— Прекрасно, брат мой! Желает ли господин посол услышать свидетельство отца Романа?
— Нет, великий король. Мне известно, что убийцы выкликали имя моего господина, но были ли они в тот момент честны и не направляли ли желающих узнать истину по ложному следу?
— Видите, мой дорогой посол, вы сами не принимаете на веру даже живые свидетельства, но от меня почему-то требуете верить простым слухам. Что до отца Аймара, то он ведь продолжает служить в епископском сане, не так ли?
— Да, великий король.
— То есть он служит мессы и совершает все священные таинства?
— Да, великий король.
— Тогда ответьте, может ли это делать человек, на которого не снизошла благодать Духа Святого во время посвящения в епископы? А если нет, то признайте эту благодать на челе отца Аймара и признайте змееустами тех, кто судачит о том, каким именно образом эта благодать на епископа снизошла.
Даже на лице видавшего виды епископа Бруно отразилось изумление от такой находчивости короля. Что уж говорить об остальных.
— Но вернемся к вашим обвинениям, милейший посол. Есть ли у вас свидетели или иные доказательства сказанному вами?
Посрамленный Амедей опустился на колени.
— Я в вашей власти, великий король.
— Quod gratis asseritur, gratis negatur , — Оттон извлек из собственного арсенала еще одну заученную фразу.
Амедей склонил голову в знак окончательной капитуляции. В этот момент почувствовала, что настал ее черед, королева Аделаида. Поднявшись с кресла и даже задрожав от гневного возбуждения, она продолжила вечер латыни, бросив в лицо вконец зашуганному послу:
— Et memento quod pulvis es!
Многим в этот момент выпад королевы уже показался излишним. Многим, но не ей самой. Амедей был одним из ее тюремщиков в замке Гарда. Пусть заточение Аделаиды не сопровождалось какими-либо жестокими испытаниями для ее духа или тела, серьезными ограничениями в быту или конкретно в еде, заточение остается заточением. И именно Амедею, а не кому-либо еще король Беренгарий повелел тогда сломить дух юной красавицы, чтобы принудить ту пойти под венец с его сыном.
— Мой король, супруг мой, много ли стоит честь вашей супруги в глазах ваших? — вопросила Аделаида, не отрывая обжигающего взгляда от вновь почувствовавшего себя крайне неважно Амедея.
— Казны всего королевства не хватит возместить и сотой доли ущерба вашей чести, душа моя, — ответил Оттон. — Но разве вы в чем-то и когда-то понесли ущерб?
— Когда еще не была супругой вашей, но подвергалась истязаниям и лишениям, дабы принудить меня стать женой сына убийцы моего первого мужа.
— Мы все знаем эту историю, свидетельствующую о вашей смелости и крепости духа, душа моя, и тот же король Беренгарий покаялся однажды перед нами за содеянное.
— Покаялся господин, но не покаялся раб, выполнявший его указания. Раб, который сейчас стоит перед вами.
Со всех сторон поднялась вторая волна возмущения. Многие рыцари наперебой изъявляли желание вступиться за честь королевы и вызвать дерзкого итальянца на поединок.
— Что поделать, если этот раб ныне королевский посланник и лицо неприкосновенное? — вновь остудил их гнев Оттон. — Подите же скорее прочь, лжец и клеветник! Дорогу, дайте ему дорогу! Пусть никто под страхом смерти не преследует его, но с этого дня, мессер Амедей, остерегитесь еще раз попасться мне на глаза. Клянусь, что тот день станет для вас последним!
Амедей зловещей тенью выскользнул из церкви, успев в дверях подарить на прощание Оттону, Аделаиде и всему германскому двору, неотрывно следящему за ним, ядовитую и многообещающую ухмылку.
Оттон поднялся со своего кресла. В церкви смолкли все голоса.
— Я прошу слуг моих внести сюда Священное Копье, пронзившее однажды Тело Спасителя, дабы все присутствующие здесь еще раз, стоя на коленях перед великой святыней, подтвердили намерения свои, обещания свои и обеты, с которыми мы, Саксония и Тевтония, Бавария и Лотарингия, Швабия и Франкония, идем в город великих Апостолов, чтобы восстановить в былом блеске разрушенное, вернуть упущенное, получить заслуженное и по воле Господа и слуги Его, преемника Апостола, дарованное. Аминь!
В конце лета, перейдя Альпы через Бреннерский перевал, или, как тогда его называли, Норикас, шеститысячная армия Оттона Великого вторглась в пределы Лангобардского королевства. Никто не оказал ни малейшего сопротивления. Через три дня Оттон уже был в Вероне и первым делом сместил с тамошней кафедры епископа Мило и восстановил в сане Ратхерия. Далее путь короля лежал в Милан, где местная кафедра предусмотрительно опустела ранее, чем Оттон вошел в город, при этом на туринской дороге все еще никак не могли осесть клубы пыли, поднятые улепетывающим со всех ног Манассией. Пользуясь случаем, засим простимся здесь с этим славным прохиндеем-пастором, так часто упоминавшимся на страницах нашего повествования и представавшим в самых различных ипостасях, от мудреца до сластолюбца. Волею Господа он доберется до родного Арля, но лишь затем, чтобы через пару месяцев отойти в мир иной и быть похороненным рядом с могилой своего дяди, Гуго Арльского, который его так любил и которому он ответил предательством. Вслед за Манассией мы навсегда также забудем и про беспокойный бургундский дом, его влияние на дела Италии с этого момента полностью прекращается.
В октябре германцам без боя сдалась Павия. Оттон с Аделаидой не поленились лишний раз подчеркнуть всю иллюзорность власти Беренгария и не поскупились на повторную коронацию Железной короной, которой их удостоил местный епископ Литифред. За все это время не произошло ни одной мало-мальски достойной упоминания стычки со сторонниками Беренгария, сам король с семьей затаился в Равенне, и только его старший сын Адальберт неутомимо колесил по сполетским, тосканским и беневентским дорогам, тщетно призывая местных баронов на борьбу с чужеземцем. Не забывал Адальберт и про Рим: зажимая в кулак собственную гордость, он стоически выслушивал насмешки и укоры папы, всерьез обиженного на Беренгария и не желавшего теперь ничего слышать о примирении. В ноябре Оттон и папа обменялись письмами. Как водится в подобных случаях, стороны раздавали щедрые авансы. Саксонский король, в частности, обещал Иоанну следующее:
«Обещаю тебе, что, когда вступлю в Рим, сделаю все от меня зависящее для твоего и Римской церкви благополучия. Обещаю, что никогда не буду покушаться на жизнь и здоровье папы и не позволю другим, насколько это в моей власти, причинить ему какой-либо вред. Находясь в Риме, не буду ни проводить собраний, ни издавать постановлений по делам, относящимся к папе и населению города без твоего, святейший отец, согласия. И все, что перейдет ко мне из собственности Римской церкви, возвращу обратно. Моих заместителей, назначаемых для управления Итальянским королевством, заставлю присягнуть, что они будут твоими помощниками и защитниками вотчины святого Петра».
Получив ответное послание от Его Святейшества, саксонский король со свитой незамедлительно отправился на торжественную мессу в базилику Петра в Золотом Небе — Иоанн Двенадцатый письменно подтвердил приглашение Оттона в Рим и свою готовность исполнить сокровенную мечту сына Птицелова!
Не страшась испортившейся погоды, сразу после Рождества Христова войско Оттона, поредевшее наполовину за счет гарнизонов, оставленных в занятых городах, выступило в направлении Рима. Король намеревался пройти по византийскому
Надо сказать, что ситуация вокруг епископских кафедр этих двух славнейших городов, Милана и Вероны, в середине Десятого века напоминала головокружительный водевиль, тем более яркий, поскольку происходил на фоне полусонной ауры, окружавшей Святой престол эпохи Альбериха. И одним из главных закоперщиков этой мыльной оперы являлся наш старый знакомец, епископ Манассия.
Как известно, вовремя предать — это не предать, а предвидеть. Каким-то шестым чувством весной 945 года их высокопреподобие отец Манассия вдруг почувствовал, что звезда его дяди — короля Гуго Арльского — безвозвратно уходит за горизонт. Как епископ и правитель Тренто, Манассия мог воспрепятствовать возвращению Беренгария в Италию, однако чуть ли не первым поспешил присягнуть ему, страшась его германского покровителя. Аналогично власть Беренгария признали Верона и Мантуя, чьи паствы на тот момент также окормлял Манассия. Наградой за предательство стала миланская кафедра, которую Манассия занял спустя три года после смерти епископа Ардериха. Но это оказалось последней удачей прохиндея. Не прошло и года, как для кого-то вздорные, а для кого-то вольнолюбивые миланцы вручили митру епископа своему земляку Адельману Менклоцци, и Манассии на такой произвол даже некому было пожаловаться, так как его назначение, равно как и смещение, произошло без благословения Святого престола, с чьим мнением мало кто в те годы считался. Через три года обжоре-епископу пришлось расстаться с епископскими сутанами Тренто и Вероны — первую отобрал Людольф, сын Оттона, а вторую Мило Веронский, но не для того, чтобы вернуть ее Ратхерию, а ради возвышения собственного родственника и тезки. С учетом еще более ранней потери Мантуанской епархии, Манассии более нечего было делать на Апеннинах, и он на несколько лет вернулся в Арль. Лучом надежды на склоне его бурной жизни послужил внезапный вызов от Беренгария: король отчего-то решил еще раз разыграть старую карту и пообещал Манассии вернуть ему Милан и Верону. Однако для короля это стало большой ошибкой, тучная фигура Манассии ныне уже не имела былого авторитета, а скорее могла только навредить тому, чьи интересы представлял отставной епископ. Но еще, видимо, была способна напугать оппонентов, вот почему отцы Ратхерий и Вальперт сегодня оказались подле трона короля саксов.
Жалобы епископов вызвали возмущение среди присутствующих, но сам король остался невозмутим, поскольку эти жалобы он слышал уже не в первый раз. Оттон лишь поинтересовался у Амедея наличием у того возражений. Ответ у посла получился не слишком убедительным, тем более что Оттон, прервав на полуслове скомканный монолог Амедея, предъявил миру письма из Рима, в которых Его Святейшество подтвердил, что считает отцов Ратхерия и Вальперта законными пасторами ранее вверенных им епархий, а всех прочих лиц, оспаривающих их права, готов подвергнуть интердикту. Оба епископа после таких слов не остались в долгу и в ответ живописали непревзойденные добродетели Его Святейшества. Амедею оставалось только всплеснуть от бессилия руками.
— Cum autem beneficium est magis carus quam veritatem, nigrum potest esse declaravit albus!
Королю срочно понадобилась помощь переводчика, каковым вызвался стать Бруно. Уяснив смысл брошенных слов, Оттон метнул на Амедея огненный взор.
— И в чем вы видите лично мою выгоду, мессер Амедей? — в лоб спросил Оттон, и посол съежился под его взглядом, словно пергамент, тронутый языком пламени.
— Каков негодяй! Что за дерзость! — вскричали вассалы Оттона, и многие из них начали угрожающе обступать посла.
— Мой король, дозволь мне бросить вызов этому нахалу! Да, вызов! Вызов! Дозволь мне, мой господин, вступиться за тебя! Пусть этот нахал заплатит кровью!
— Тише, люди, тише! — серебряным колокольчиком прозвенел голос королевы Аделаиды. — Не забывайте, что вы в храме Божьем!
— И не забывайте, что посланник чужеземного короля лицо неприкосновенное, — веско добавил Оттон, чем немало успокоил Амедея.
— Посланник проявил неслыханную дерзость, мой господин, — сказал Бруно, — я бы даже сказал, непростительную дерзость. Его слова слышали все, и он даже постарался, чтобы это услышали все, ибо сalumniare audacter, semper aliquid haeret .
— Однако audiatur et altera pars, — с заметным удовольствием произнес Оттон, это была одна из немногих твердо выученных им фраз на латыни, которую ему частенько приходилось говорить во время судебных разбирательств. — Мессер королевский апокрисиарий узрел, что в моем отношении к Его Святейшеству есть нечто помимо трепетного преклонения и благоговения, каковые испытывает любой христианин к преемнику Апостола Петра. Нет-нет, мессер Амедей, вы сказали именно это! Простите гнев слуг моих, слуги всегда готовы заступиться за оскорбленного господина. Но будьте так терпеливы и любезны выслушать лицо, как мне кажется, совсем не связанное ни с Римом, ни с Павией, ни с Магдебургом. Отец Дунстан, не откажите мне в просьбе рассказать вкратце о вашем путешествии в Рим и вашем общении с Его Святейшеством.
На первый план среди присутствующих выступил священник с длинными белоснежными волосами. Его латынь была резко непривычна даже для германского уха и часто перемежалась громоздкими словами на неизвестном диалекте. Тем не менее смысл его монолога был понятен, а его восхищение молодым папой Иоанном выглядело вполне искренним. Годом ранее отец Дунстан, епископ Лондона, Вустера и Кентербери, посетил Рим. Хитрый папа Иоанн когда надо мог быть неотразимо обаятельным, и даже столь мудрый и воздержанный от суеты пастор, как Дунстан Кентерберийский , который, по легенде, однажды схватил кузнечными клещами за нос самого Сатану, остался очарован манерами и благочестием Иоанна Двенадцатого. Ради такого гостя Иоанн на две недели превратился в образцового христианина, мудрого судью и политика, а также расточительного мецената, в связи с чем Дунстан до самого своего возвращения на Альбион не испытывал нужды.
— Что вы теперь скажете, мессер обличитель чужих пороков? — спросил Оттон Амедея, как только отец Дунстан закончил говорить.
— Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt, — резюмировал отец Дунстан вместо Амедея и, поклонившись королю, растворился в толпе.
— Прекрасно сказано, святой отец. Не находите, мессер апокрисиарий?
— Нахожу, великий король, — Амедей постарался изобразить смиренность.
— Желаете ли вы заслушать письмо от отца Майоля, аббата святого монастыря Клюни, где тот также живописует пороки вашего сюзерена и призывает помочь Его Святейшеству?
Амедей поднял глаза на Оттона и увидел, что тот уже держит наготове в руке какой-то пергамент.
— Нет, великий король, но дошли ли до вас слухи, как Его Святейшество не в святом храме, а в грязной конюшне положил в сан епископа прежнего аббата Клюни, слепого старца Аймара?
— Вы сами назвали это слухами, милейший посол. К старцу же был приставлен коадъютором весьма мудрый и достойный муж, которого я знал лично и которого убили люди, воздавшие хвалу вашему господину сразу после совершенного злодейства.
— Мой король, здесь присутствует отец Роман, диакон непетинской церкви Святого Бьяджо, — напомнил о себе епископ Бруно, — я намеренно попросил его задержаться при королевском дворе, дабы широкое собрание могло услышать живое свидетельство о том, что случилось в Непи.
— Прекрасно, брат мой! Желает ли господин посол услышать свидетельство отца Романа?
— Нет, великий король. Мне известно, что убийцы выкликали имя моего господина, но были ли они в тот момент честны и не направляли ли желающих узнать истину по ложному следу?
— Видите, мой дорогой посол, вы сами не принимаете на веру даже живые свидетельства, но от меня почему-то требуете верить простым слухам. Что до отца Аймара, то он ведь продолжает служить в епископском сане, не так ли?
— Да, великий король.
— То есть он служит мессы и совершает все священные таинства?
— Да, великий король.
— Тогда ответьте, может ли это делать человек, на которого не снизошла благодать Духа Святого во время посвящения в епископы? А если нет, то признайте эту благодать на челе отца Аймара и признайте змееустами тех, кто судачит о том, каким именно образом эта благодать на епископа снизошла.
Даже на лице видавшего виды епископа Бруно отразилось изумление от такой находчивости короля. Что уж говорить об остальных.
— Но вернемся к вашим обвинениям, милейший посол. Есть ли у вас свидетели или иные доказательства сказанному вами?
Посрамленный Амедей опустился на колени.
— Я в вашей власти, великий король.
— Quod gratis asseritur, gratis negatur , — Оттон извлек из собственного арсенала еще одну заученную фразу.
Амедей склонил голову в знак окончательной капитуляции. В этот момент почувствовала, что настал ее черед, королева Аделаида. Поднявшись с кресла и даже задрожав от гневного возбуждения, она продолжила вечер латыни, бросив в лицо вконец зашуганному послу:
— Et memento quod pulvis es!
Многим в этот момент выпад королевы уже показался излишним. Многим, но не ей самой. Амедей был одним из ее тюремщиков в замке Гарда. Пусть заточение Аделаиды не сопровождалось какими-либо жестокими испытаниями для ее духа или тела, серьезными ограничениями в быту или конкретно в еде, заточение остается заточением. И именно Амедею, а не кому-либо еще король Беренгарий повелел тогда сломить дух юной красавицы, чтобы принудить ту пойти под венец с его сыном.
— Мой король, супруг мой, много ли стоит честь вашей супруги в глазах ваших? — вопросила Аделаида, не отрывая обжигающего взгляда от вновь почувствовавшего себя крайне неважно Амедея.
— Казны всего королевства не хватит возместить и сотой доли ущерба вашей чести, душа моя, — ответил Оттон. — Но разве вы в чем-то и когда-то понесли ущерб?
— Когда еще не была супругой вашей, но подвергалась истязаниям и лишениям, дабы принудить меня стать женой сына убийцы моего первого мужа.
— Мы все знаем эту историю, свидетельствующую о вашей смелости и крепости духа, душа моя, и тот же король Беренгарий покаялся однажды перед нами за содеянное.
— Покаялся господин, но не покаялся раб, выполнявший его указания. Раб, который сейчас стоит перед вами.
Со всех сторон поднялась вторая волна возмущения. Многие рыцари наперебой изъявляли желание вступиться за честь королевы и вызвать дерзкого итальянца на поединок.
— Что поделать, если этот раб ныне королевский посланник и лицо неприкосновенное? — вновь остудил их гнев Оттон. — Подите же скорее прочь, лжец и клеветник! Дорогу, дайте ему дорогу! Пусть никто под страхом смерти не преследует его, но с этого дня, мессер Амедей, остерегитесь еще раз попасться мне на глаза. Клянусь, что тот день станет для вас последним!
Амедей зловещей тенью выскользнул из церкви, успев в дверях подарить на прощание Оттону, Аделаиде и всему германскому двору, неотрывно следящему за ним, ядовитую и многообещающую ухмылку.
Оттон поднялся со своего кресла. В церкви смолкли все голоса.
— Я прошу слуг моих внести сюда Священное Копье, пронзившее однажды Тело Спасителя, дабы все присутствующие здесь еще раз, стоя на коленях перед великой святыней, подтвердили намерения свои, обещания свои и обеты, с которыми мы, Саксония и Тевтония, Бавария и Лотарингия, Швабия и Франкония, идем в город великих Апостолов, чтобы восстановить в былом блеске разрушенное, вернуть упущенное, получить заслуженное и по воле Господа и слуги Его, преемника Апостола, дарованное. Аминь!
Глава 21 - Эпизод 21. 1715-й год с даты основания Рима, 3-й год правления базилевса Романа Второго Младшего (январь 962 года от Рождества Христова).
В конце лета, перейдя Альпы через Бреннерский перевал, или, как тогда его называли, Норикас, шеститысячная армия Оттона Великого вторглась в пределы Лангобардского королевства. Никто не оказал ни малейшего сопротивления. Через три дня Оттон уже был в Вероне и первым делом сместил с тамошней кафедры епископа Мило и восстановил в сане Ратхерия. Далее путь короля лежал в Милан, где местная кафедра предусмотрительно опустела ранее, чем Оттон вошел в город, при этом на туринской дороге все еще никак не могли осесть клубы пыли, поднятые улепетывающим со всех ног Манассией. Пользуясь случаем, засим простимся здесь с этим славным прохиндеем-пастором, так часто упоминавшимся на страницах нашего повествования и представавшим в самых различных ипостасях, от мудреца до сластолюбца. Волею Господа он доберется до родного Арля, но лишь затем, чтобы через пару месяцев отойти в мир иной и быть похороненным рядом с могилой своего дяди, Гуго Арльского, который его так любил и которому он ответил предательством. Вслед за Манассией мы навсегда также забудем и про беспокойный бургундский дом, его влияние на дела Италии с этого момента полностью прекращается.
В октябре германцам без боя сдалась Павия. Оттон с Аделаидой не поленились лишний раз подчеркнуть всю иллюзорность власти Беренгария и не поскупились на повторную коронацию Железной короной, которой их удостоил местный епископ Литифред. За все это время не произошло ни одной мало-мальски достойной упоминания стычки со сторонниками Беренгария, сам король с семьей затаился в Равенне, и только его старший сын Адальберт неутомимо колесил по сполетским, тосканским и беневентским дорогам, тщетно призывая местных баронов на борьбу с чужеземцем. Не забывал Адальберт и про Рим: зажимая в кулак собственную гордость, он стоически выслушивал насмешки и укоры папы, всерьез обиженного на Беренгария и не желавшего теперь ничего слышать о примирении. В ноябре Оттон и папа обменялись письмами. Как водится в подобных случаях, стороны раздавали щедрые авансы. Саксонский король, в частности, обещал Иоанну следующее:
«Обещаю тебе, что, когда вступлю в Рим, сделаю все от меня зависящее для твоего и Римской церкви благополучия. Обещаю, что никогда не буду покушаться на жизнь и здоровье папы и не позволю другим, насколько это в моей власти, причинить ему какой-либо вред. Находясь в Риме, не буду ни проводить собраний, ни издавать постановлений по делам, относящимся к папе и населению города без твоего, святейший отец, согласия. И все, что перейдет ко мне из собственности Римской церкви, возвращу обратно. Моих заместителей, назначаемых для управления Итальянским королевством, заставлю присягнуть, что они будут твоими помощниками и защитниками вотчины святого Петра».
Получив ответное послание от Его Святейшества, саксонский король со свитой незамедлительно отправился на торжественную мессу в базилику Петра в Золотом Небе — Иоанн Двенадцатый письменно подтвердил приглашение Оттона в Рим и свою готовность исполнить сокровенную мечту сына Птицелова!
Не страшась испортившейся погоды, сразу после Рождества Христова войско Оттона, поредевшее наполовину за счет гарнизонов, оставленных в занятых городах, выступило в направлении Рима. Король намеревался пройти по византийскому
