Одного из воинов, несших на щите рыжего мальчика, проворно вызвался сменить Бурхард, герцог Швабии, сын того самого Бурхарда, что сгинул четверть века тому назад в Италии по вине собственного зятя, бургундского короля Рудольфа, и его любовницы. Младший Бурхард не был ни инициативным льстецом, ни дальновидным правителем, скорее напротив, и его порыв объяснялся оперативным внушением, последовавшим от его очаровательной племянницы Аделаиды. Оставшихся воинов тоже быстро сменили — одного — и весьма охотно — сам епископ Бруно, второго — по приказу герцогини Юдифи — Бертольд Швейнфуртский, младший брат мгновенно сориентировавшейся герцогини. Таким символичным образом юного Оттона признали все четыре существовавших на тот момент княжества Германии — Саксония, Швабия, Бавария и Лотарингия, — ведь не стоит забывать, что Бруно Кельнский, помимо епископской митры, в скоромные дни носил корону лотарингского герцога.
Довольный представлением Оттон-отец вновь обратился к подданным:
— Видя милость Господа и слыша волеизъявление народа моего, призываю всех присутствующих явиться в канун Пятидесятницы в святой город Ахен, где, согласно обычаям предков, состоится коронация сына моего возлюбленного. Да будет его правление долгим и справедливым, во благо народов, подчиненных ему, и во славу Господа нашего, благословляющего его устами Церкви Святой!
Собрание дружно и мужественно грянуло: «Аминь!» Оттон милостиво разрешил епископам закончить мессу, и присутствующие выстроились в очередь за причастием. Первым подошедшим к потиру оказался Готфрид, граф Эно. Он подал всем прочим пример для подражания: приняв Святые Дары, граф опустился на колени перед продолжавшим стоять на щите юным Оттоном, трижды перекрестился, поднялся и поцеловал край щита. Получилось красиво, и всем прочим ничего не оставалось, как повторить этот маневр.
Пока шло причастие, возле Оттона засуетились мистики, подкладывая государю то один, то другой манускрипт. Король хмурился, вчитываясь в написанное, просил что-то разъяснить, ибо с латынью был на «вы», и время от времени менял очередность рукописей. Конечно же, все присутствующие заметили хлопоты короля, и посему никто, приняв Святые Дары и присягнув младшему Оттону, не спешил покидать церковь.
Такая наблюдательность вскоре принесла плоды. Дождавшись завершения присяги, король вновь обратился к присутствующим:
— Ввиду малолетства сына моего было бы неразумно покидать земли мои, не назначив им достойного управителя, покуда мой сын набирается сил, мудрости и опыта. Сим указом, — Оттон поднял вверх один из пергаментов, — назначаю таковым брата моего Бруно, епископа города Кельна и герцога Великой Лотарингии.
Его высокопреподобие отец Бруно почтительно поклонился. Все прочие только втихомолку подивились масштабам владений, переходящих под управление епископа. С учетом его регентских функций во франкских землях, это уже было что-то сопоставимое с владениями Карла Великого!
— Мой благодетель, мой господин и брат мой! — ответствовал королю Бруно. — Не отринь же и ты ответных даров моих. Как родной брат твой я не могу не печься о здоровье твоем, как слуга твой я не могу не печься о защите твоей, как велико одаряемый тобой я не могу не ответить тебе взаимностью. Ты великий щит и меч земли сей и слугам своим, но разреши укрепить этот меч и щит дополнительно на страх врагам нашим и на прославление имени Господа! С тобой я отправляю пять сотен верных слуг моих под началом мессера Готфрида Эно, а в возмещение затрат его отдаю под управление ему и отчет перед тобой и мной земли к северу от Камбре и Кельна.
Граф Готфрид вновь оказался в центре внимания. Представ перед Оттоном-старшим, он опустился на колени и протянул ему свой меч, держа его двумя руками. Король любезно принял оружие графа.
— Также я отправляю еще пять сотен верных слуг под началом мессера Ферри, графа Меца, и льщу себя надеждой, что второй дар моему брату и господину ждет та же участь, что и первый. В возмещение же затрат графа Ферри я отдаю под управление ему и отчет перед тобой и мной все прочие земли герцогства Лотарингского.
Каждое слово герцога-епископа приводило в движение ворох пергаментов, сложенных возле короля, и на глазах изумленной публики за считаные минуты произошел фактический раздел некогда великого герцогства, наследия императора Лотаря. Любопытно, что в подобных действиях Оттон выступил вполне себе в духе так им нелюбимого и вздорного Гуго Арльского. Тот также перед началом своей итальянской авантюры произвел глобальные изменения на карте средневековой Европы, с той только разницей, что Гуго, напротив, слил бургундские королевства в единое целое.
Также на глазах у всех собравшихся мирное паломничество Оттона начало перерастать в полноценный военный поход, и только самая простецкая душа могла продолжать верить, что все это происходило стихийно, под влиянием эмоций и от прилива великодушия. Вслед за лотарингским епископом-герцогом озабоченность по поводу судьбы «одинокого» монарха в далекой стране высказали и другие германские князья. В результате число желающих сопровождать Оттона к римским святыням выросло до двух тысяч человек, причем многие бароны взяли на себя дополнительные обязательства увеличить свои дружины еще не менее чем вдвое за счет собственных вассалов. Веское слово добавили германские епископы, пообещав финансовое сопровождение паломничеству и, что, безусловно, важнее всего, ежедневные молебны за успех короля во всех церквях Германии. И все эти клятвы, обещания, посулы раздавались сегодня в церкви Святого Мартина Турского, славного тем, что однажды он, римский центурион, отказался брать в руки меч перед битвой с… тевтонами, намереваясь с тех пор взывать к разуму язычников исключительно Словом Господним.
Следующее выступление епископа Бруно удивило многих.
— Льщу себя надеждой, что мой господин и брат мой не отринет также ту незначительную помощь в предстоящих дорожных тяготах, которую я готов оказать ему лично, подставив хилое плечо или дав робкий совет. В свете этого не будет ущерба для сына твоего, если он советником своим, а ты подотчетным управителем оставляемого королевства изберете его высокопреподобие Вильгельма, епископа славного Майнца!
Минута почестей выпала теперь на голову статного тридцатитрехлетнего священника с удивительно светлым лицом и голубыми глазами. Германский двор приветствовал возвышение незаконнорожденного сына Оттона, плода первой любви их нынешнего короля и пленной славянки, доставшейся ему в качестве военного трофея, добытого в войне Генриха Птицелова против гаволян. Еще большие почести были оказаны самому Бруно, чье великодушие, самопожертвование и презрение к мирской власти поражали воображение и воодушевляли на аналогичные подвиги.
Со всех сторон к ушам Оттона неслись вулканически жаркие потоки клятв верности, обещаний разного рода помощи и просто сочная хвала. Градус всеобщего энтузиазма охладил сам король. Он развел руки в стороны, и толпа притихла. Прямо перед Оттоном внезапно появился человек, одетый во все черное. Немногие заметили, откуда он взялся.
— Говорите же, мессер Амедей, — произнес Оттон.
— Великий король! Для сопровождения вас и вашей супруги в паломничество готовится выступить целое войско.
— Я их не звал, но и отвергнуть помощь моих друзей и братьев я не в силах.
— Все так, — ухмыльнулся Амедей, — и я восхищен благородством ваших друзей и братьев. Но, ответствуя перед вашими глазами в качестве апокрисиария лангобардского короля, я не могу не побеспокоиться об интересах собственного господина и его владений.
— Вашему господину и его законным владениям ничего не угрожает.
— Хвала вам, великий король! Но проход столь многочисленного войска требует разрешения господина земель, через которые это войско проходит, с обещанием компенсации ему всех возможных затрат, возникающих при военном походе.
— Такие разрешения получены, и с нашей стороны на сей случай также предоставлен письменный… э-э-э… warjand. Ученый брат мой, — обратился король к Бруно, — как сие будет на латыни?
— Obligatio, — пришел на выручку епископ, — обязательство.
— В таком случае, — смутившись и спешно поклонившись, ответил Амедей, — приношу извинения великому королю, ибо до сего момента мне почему-то об этом было неведомо.
— Мне известно, что ваш король Беренгарий не слишком доверяет на слово. И, видимо, слуг себе подбирает под стать и характер. Поэтому, дабы успокоить вас окончательно, я попрошу моего, э-э-э… асикрита — так, кажется, называют писаря в Италии и в Аргосе — зачитать упомянутые обязательства и сделать для вас копии. Отец Видукинд, не сочтите за труд!
Худощавый, болезненного вида монах Корвейского монастыря без труда разыскал подле короля нужные пергаменты.
— «…Сим приветствую великого короля саксов и тевтонов в его благочестивом и смиренном шествии, обещаю защиту, пищу и кров ему самому и всем, с кем он прийти пожелает, и в любой нужде его, буде таковая возникнет, обещаю со своей стороны всяческую посильную помощь и пожертвование. Верховный понтифик и Раб рабов Божьих Иоанн, принцепс и сенатор Священного Рима Октавиан Теофилакт».
Монах закончил чтение, и Оттон, зажав бороду в кулак, уставился на посла в ожидании его реакции. Амедей же, услышав заключительную фразу, кивнул головой, как будто ожидал услышать нечто подобное. Он тут же потупил взор, ища ответа. И потому не заметил, как Оттон сделал знак нескольким людям из дальней свиты выдвинуться вперед.
— Я услышал приглашение от Его Святейшества, великий король. Но ваш путь будет идти через владения моего хозяина, короля Беренгария. Давал ли он вам на то свое разрешение?
— Мой путь не затронет владения короля Беренгария.
— Как? Вы намерены отправиться в Рим морем?
— Ничуть. В моих намерениях посетить Тренто, Верону, а затем Равенну, Перуджу и только потом Священный Рим. Какие из упомянутых мной городов принадлежат Беренгарию?
— Равенна и Перуджа, великий король.
— Давно ли? По какому праву? Брат мой, — Оттон вновь обратился к Бруно, — не дарованы ли были эти города Святому престолу франкскими королями Пипином и Карлом Магнусом ?
— Именно так, мой господин, — ответил Бруно, — и это право подтверждалось всякий раз, когда новый император получал помазание в Риме.
— Так почему король Беренгарий решил, что он выше закона?
Оттон при последней фразе намеренно возвысил голос, и собравшиеся в церкви, отгадав настрой их господина, поддержали его своим ропотом. Наверное, было бы лучше, если бы Амедей оставил слова короля без ответа и поспешил бы бесследно утонуть в толпе. Но инстинкт сохранения, невероятно развитый у Амедея и не раз выручавший его в подобных скользких ситуациях, сегодня, как на грех, беспробудно заснул.
— Мой господин простер руку над этими городами и прилегающими землями, поскольку те нуждались в управлении, какового не было.
— Отчего же? Разве Святой престол какое-то время был вакантным?
— Нет, великий король. Но лицо, занимавшее и по сию пору занимающее Святой престол, неспособно управлять как этими городами, так и прочими, включая сам Рим.
— На чем основан такой серьезный вывод?
— На личном знакомстве с тем, кто называет себя папой. На сведениях…
— Минуточку! — воскликнул Оттон. — Вы сказали «занимает»? Не избран по воле Отца всюдупроникновенного и вездесущего, не принят гражданами Рима, не коронован в соответствии с законами Церкви? Может, и я, по-вашему, лишь занимаю трон саксонских и тевтонских королей?
— Вовсе нет, великий король, — голос Амедея дрогнул под выпадом короля, и посол от греха подальше поспешил преклонить побыстрее колено. Получилось неуклюже, нечто похожее на женский книксен . — Я нисколько не подвергаю сомнению ни его коронацию, ни тем более вашу.
— Ну слава Богу, — насмешливо выдохнул Оттон, и челядь охотно посмеялась над струсившим послом.
— Коронация папы прошла по канонам Церкви, и Отец Вседержитель благосклонно принял выбор Рима. Но священное помазание есть великий дар и промысел Божий, и мало только получить его, им надо еще достойно распорядиться...
— И чего же недостойного совершает Его Святейшество? Сразу скажу, дорогой посол, что рассказы о его любви к охоте и вину меня не очень впечатляют. Грешен в том сам и потому не могу судить других.
— А как насчет соблюдения целибата? Известна ли вам история о совращении им сполетской герцогини Алоары?
— Во избежание кривотолков надеюсь узнать эту историю от нее самой, — быстро парировал король.
— Знаете ли вы, ваше высочество, что в замок Святого Ангела на потеху Его Святейшеству привозят девиц со всего Рима? Из числа тех, на кого укажет папа во время своих шествий по городу или церковных служб.
В ответ Оттон потребовал внимания всех присутствующих.
— Здесь есть гости из Рима? Слышали ли вы это тяжелое обвинение? Подтверждаете ли вы его?
Из одного угла базилики проступили тени двух послов, священника Иоанна и скриниария Аццо, которые стали завсегдатаями двора Оттона еще со времен миссий епископа Сергия.
— Это страшная ложь, великий король! Ложь, порожденная гнилыми языками! Пусть этот человек назовет имя хоть одной жертвы, имена ее родителей и место проживания. Мы обещаем, что, если таковая существует, мы найдем ее и представим на суд твой.
— Какие еще обвинения в сторону Его Святейшества вы можете предъявить, мессер Амедей? — строго вопросил король. Посол растерялся, ничего, кроме набора все тех же необеспеченных ничем слухов, он привести не мог.
— Молчите? Ну тогда послушаем обвинения в адрес вашего господина. Вы верный и мужественный слуга его, но сможете ли вы опровергнуть то, что сейчас здесь услышите? Начнем с вас, маркиз Отберт!
Перед королем и послом предстал истрийский маркграф Отберт, поведавший печальную историю о захвате его марки Адальбертом, сыном короля Беренгария.
— …И вот я перед вами, великий король, прошу заступничества и крова, ибо мне некого более просить, и сам Господь Всеведущий, знающий, что будет и что не будет, подсказал мне дорогу сюда. А за истинность моих слов я готов ответствовать на Божьем суде и вызвать на поединок всякого, кто заявит мне, что я лгу!
— Готовы ли вы, мессер Амедей, вызвать на поединок присутствующего здесь маркиза Отберта, обвиняющего вашего господина в вероломстве и грабеже?
— Нет, ваше высочество.
— И это похвально, мессер Амедей, ибо историю о захвате и разграблении Истрии здесь знает всякий, включая меня.
После маркиза Истрийского перед глазами Оттона и Амедея возникли согбенные фигуры двух престарелых епископов. Это были Ратхерий Веронский и Вальперт Миланский. За обоих рассказывал Ратхерий. И как рассказывал! Его преподобие был известным острословом своего века, за что ему вечно попадало, начиная от Гуго Арльского и кончая паствой вверенных ему городов. Нигде этот талантливый, но чрезвычайно едкий на язык падре не задерживался надолго, хотя судьба дарила ему митры Вероны, Комо, Льежа, аббатства Ольна и Лоббеса. Два-три года максимум, и поначалу восхищенная красноречием священника паства воспламенялась гневом, когда Ратхерий в остротах заходил за некие местные флажки, и остряку в очередной раз приходилось прятаться под крылом более-менее либерального феодала.
Довольный представлением Оттон-отец вновь обратился к подданным:
— Видя милость Господа и слыша волеизъявление народа моего, призываю всех присутствующих явиться в канун Пятидесятницы в святой город Ахен, где, согласно обычаям предков, состоится коронация сына моего возлюбленного. Да будет его правление долгим и справедливым, во благо народов, подчиненных ему, и во славу Господа нашего, благословляющего его устами Церкви Святой!
Собрание дружно и мужественно грянуло: «Аминь!» Оттон милостиво разрешил епископам закончить мессу, и присутствующие выстроились в очередь за причастием. Первым подошедшим к потиру оказался Готфрид, граф Эно. Он подал всем прочим пример для подражания: приняв Святые Дары, граф опустился на колени перед продолжавшим стоять на щите юным Оттоном, трижды перекрестился, поднялся и поцеловал край щита. Получилось красиво, и всем прочим ничего не оставалось, как повторить этот маневр.
Пока шло причастие, возле Оттона засуетились мистики, подкладывая государю то один, то другой манускрипт. Король хмурился, вчитываясь в написанное, просил что-то разъяснить, ибо с латынью был на «вы», и время от времени менял очередность рукописей. Конечно же, все присутствующие заметили хлопоты короля, и посему никто, приняв Святые Дары и присягнув младшему Оттону, не спешил покидать церковь.
Такая наблюдательность вскоре принесла плоды. Дождавшись завершения присяги, король вновь обратился к присутствующим:
— Ввиду малолетства сына моего было бы неразумно покидать земли мои, не назначив им достойного управителя, покуда мой сын набирается сил, мудрости и опыта. Сим указом, — Оттон поднял вверх один из пергаментов, — назначаю таковым брата моего Бруно, епископа города Кельна и герцога Великой Лотарингии.
Его высокопреподобие отец Бруно почтительно поклонился. Все прочие только втихомолку подивились масштабам владений, переходящих под управление епископа. С учетом его регентских функций во франкских землях, это уже было что-то сопоставимое с владениями Карла Великого!
— Мой благодетель, мой господин и брат мой! — ответствовал королю Бруно. — Не отринь же и ты ответных даров моих. Как родной брат твой я не могу не печься о здоровье твоем, как слуга твой я не могу не печься о защите твоей, как велико одаряемый тобой я не могу не ответить тебе взаимностью. Ты великий щит и меч земли сей и слугам своим, но разреши укрепить этот меч и щит дополнительно на страх врагам нашим и на прославление имени Господа! С тобой я отправляю пять сотен верных слуг моих под началом мессера Готфрида Эно, а в возмещение затрат его отдаю под управление ему и отчет перед тобой и мной земли к северу от Камбре и Кельна.
Граф Готфрид вновь оказался в центре внимания. Представ перед Оттоном-старшим, он опустился на колени и протянул ему свой меч, держа его двумя руками. Король любезно принял оружие графа.
— Также я отправляю еще пять сотен верных слуг под началом мессера Ферри, графа Меца, и льщу себя надеждой, что второй дар моему брату и господину ждет та же участь, что и первый. В возмещение же затрат графа Ферри я отдаю под управление ему и отчет перед тобой и мной все прочие земли герцогства Лотарингского.
Каждое слово герцога-епископа приводило в движение ворох пергаментов, сложенных возле короля, и на глазах изумленной публики за считаные минуты произошел фактический раздел некогда великого герцогства, наследия императора Лотаря. Любопытно, что в подобных действиях Оттон выступил вполне себе в духе так им нелюбимого и вздорного Гуго Арльского. Тот также перед началом своей итальянской авантюры произвел глобальные изменения на карте средневековой Европы, с той только разницей, что Гуго, напротив, слил бургундские королевства в единое целое.
Также на глазах у всех собравшихся мирное паломничество Оттона начало перерастать в полноценный военный поход, и только самая простецкая душа могла продолжать верить, что все это происходило стихийно, под влиянием эмоций и от прилива великодушия. Вслед за лотарингским епископом-герцогом озабоченность по поводу судьбы «одинокого» монарха в далекой стране высказали и другие германские князья. В результате число желающих сопровождать Оттона к римским святыням выросло до двух тысяч человек, причем многие бароны взяли на себя дополнительные обязательства увеличить свои дружины еще не менее чем вдвое за счет собственных вассалов. Веское слово добавили германские епископы, пообещав финансовое сопровождение паломничеству и, что, безусловно, важнее всего, ежедневные молебны за успех короля во всех церквях Германии. И все эти клятвы, обещания, посулы раздавались сегодня в церкви Святого Мартина Турского, славного тем, что однажды он, римский центурион, отказался брать в руки меч перед битвой с… тевтонами, намереваясь с тех пор взывать к разуму язычников исключительно Словом Господним.
Следующее выступление епископа Бруно удивило многих.
— Льщу себя надеждой, что мой господин и брат мой не отринет также ту незначительную помощь в предстоящих дорожных тяготах, которую я готов оказать ему лично, подставив хилое плечо или дав робкий совет. В свете этого не будет ущерба для сына твоего, если он советником своим, а ты подотчетным управителем оставляемого королевства изберете его высокопреподобие Вильгельма, епископа славного Майнца!
Минута почестей выпала теперь на голову статного тридцатитрехлетнего священника с удивительно светлым лицом и голубыми глазами. Германский двор приветствовал возвышение незаконнорожденного сына Оттона, плода первой любви их нынешнего короля и пленной славянки, доставшейся ему в качестве военного трофея, добытого в войне Генриха Птицелова против гаволян. Еще большие почести были оказаны самому Бруно, чье великодушие, самопожертвование и презрение к мирской власти поражали воображение и воодушевляли на аналогичные подвиги.
Со всех сторон к ушам Оттона неслись вулканически жаркие потоки клятв верности, обещаний разного рода помощи и просто сочная хвала. Градус всеобщего энтузиазма охладил сам король. Он развел руки в стороны, и толпа притихла. Прямо перед Оттоном внезапно появился человек, одетый во все черное. Немногие заметили, откуда он взялся.
— Говорите же, мессер Амедей, — произнес Оттон.
— Великий король! Для сопровождения вас и вашей супруги в паломничество готовится выступить целое войско.
— Я их не звал, но и отвергнуть помощь моих друзей и братьев я не в силах.
— Все так, — ухмыльнулся Амедей, — и я восхищен благородством ваших друзей и братьев. Но, ответствуя перед вашими глазами в качестве апокрисиария лангобардского короля, я не могу не побеспокоиться об интересах собственного господина и его владений.
— Вашему господину и его законным владениям ничего не угрожает.
— Хвала вам, великий король! Но проход столь многочисленного войска требует разрешения господина земель, через которые это войско проходит, с обещанием компенсации ему всех возможных затрат, возникающих при военном походе.
— Такие разрешения получены, и с нашей стороны на сей случай также предоставлен письменный… э-э-э… warjand. Ученый брат мой, — обратился король к Бруно, — как сие будет на латыни?
— Obligatio, — пришел на выручку епископ, — обязательство.
— В таком случае, — смутившись и спешно поклонившись, ответил Амедей, — приношу извинения великому королю, ибо до сего момента мне почему-то об этом было неведомо.
— Мне известно, что ваш король Беренгарий не слишком доверяет на слово. И, видимо, слуг себе подбирает под стать и характер. Поэтому, дабы успокоить вас окончательно, я попрошу моего, э-э-э… асикрита — так, кажется, называют писаря в Италии и в Аргосе — зачитать упомянутые обязательства и сделать для вас копии. Отец Видукинд, не сочтите за труд!
Худощавый, болезненного вида монах Корвейского монастыря без труда разыскал подле короля нужные пергаменты.
— «…Сим приветствую великого короля саксов и тевтонов в его благочестивом и смиренном шествии, обещаю защиту, пищу и кров ему самому и всем, с кем он прийти пожелает, и в любой нужде его, буде таковая возникнет, обещаю со своей стороны всяческую посильную помощь и пожертвование. Верховный понтифик и Раб рабов Божьих Иоанн, принцепс и сенатор Священного Рима Октавиан Теофилакт».
Монах закончил чтение, и Оттон, зажав бороду в кулак, уставился на посла в ожидании его реакции. Амедей же, услышав заключительную фразу, кивнул головой, как будто ожидал услышать нечто подобное. Он тут же потупил взор, ища ответа. И потому не заметил, как Оттон сделал знак нескольким людям из дальней свиты выдвинуться вперед.
— Я услышал приглашение от Его Святейшества, великий король. Но ваш путь будет идти через владения моего хозяина, короля Беренгария. Давал ли он вам на то свое разрешение?
— Мой путь не затронет владения короля Беренгария.
— Как? Вы намерены отправиться в Рим морем?
— Ничуть. В моих намерениях посетить Тренто, Верону, а затем Равенну, Перуджу и только потом Священный Рим. Какие из упомянутых мной городов принадлежат Беренгарию?
— Равенна и Перуджа, великий король.
— Давно ли? По какому праву? Брат мой, — Оттон вновь обратился к Бруно, — не дарованы ли были эти города Святому престолу франкскими королями Пипином и Карлом Магнусом ?
— Именно так, мой господин, — ответил Бруно, — и это право подтверждалось всякий раз, когда новый император получал помазание в Риме.
— Так почему король Беренгарий решил, что он выше закона?
Оттон при последней фразе намеренно возвысил голос, и собравшиеся в церкви, отгадав настрой их господина, поддержали его своим ропотом. Наверное, было бы лучше, если бы Амедей оставил слова короля без ответа и поспешил бы бесследно утонуть в толпе. Но инстинкт сохранения, невероятно развитый у Амедея и не раз выручавший его в подобных скользких ситуациях, сегодня, как на грех, беспробудно заснул.
— Мой господин простер руку над этими городами и прилегающими землями, поскольку те нуждались в управлении, какового не было.
— Отчего же? Разве Святой престол какое-то время был вакантным?
— Нет, великий король. Но лицо, занимавшее и по сию пору занимающее Святой престол, неспособно управлять как этими городами, так и прочими, включая сам Рим.
— На чем основан такой серьезный вывод?
— На личном знакомстве с тем, кто называет себя папой. На сведениях…
— Минуточку! — воскликнул Оттон. — Вы сказали «занимает»? Не избран по воле Отца всюдупроникновенного и вездесущего, не принят гражданами Рима, не коронован в соответствии с законами Церкви? Может, и я, по-вашему, лишь занимаю трон саксонских и тевтонских королей?
— Вовсе нет, великий король, — голос Амедея дрогнул под выпадом короля, и посол от греха подальше поспешил преклонить побыстрее колено. Получилось неуклюже, нечто похожее на женский книксен . — Я нисколько не подвергаю сомнению ни его коронацию, ни тем более вашу.
— Ну слава Богу, — насмешливо выдохнул Оттон, и челядь охотно посмеялась над струсившим послом.
— Коронация папы прошла по канонам Церкви, и Отец Вседержитель благосклонно принял выбор Рима. Но священное помазание есть великий дар и промысел Божий, и мало только получить его, им надо еще достойно распорядиться...
— И чего же недостойного совершает Его Святейшество? Сразу скажу, дорогой посол, что рассказы о его любви к охоте и вину меня не очень впечатляют. Грешен в том сам и потому не могу судить других.
— А как насчет соблюдения целибата? Известна ли вам история о совращении им сполетской герцогини Алоары?
— Во избежание кривотолков надеюсь узнать эту историю от нее самой, — быстро парировал король.
— Знаете ли вы, ваше высочество, что в замок Святого Ангела на потеху Его Святейшеству привозят девиц со всего Рима? Из числа тех, на кого укажет папа во время своих шествий по городу или церковных служб.
В ответ Оттон потребовал внимания всех присутствующих.
— Здесь есть гости из Рима? Слышали ли вы это тяжелое обвинение? Подтверждаете ли вы его?
Из одного угла базилики проступили тени двух послов, священника Иоанна и скриниария Аццо, которые стали завсегдатаями двора Оттона еще со времен миссий епископа Сергия.
— Это страшная ложь, великий король! Ложь, порожденная гнилыми языками! Пусть этот человек назовет имя хоть одной жертвы, имена ее родителей и место проживания. Мы обещаем, что, если таковая существует, мы найдем ее и представим на суд твой.
— Какие еще обвинения в сторону Его Святейшества вы можете предъявить, мессер Амедей? — строго вопросил король. Посол растерялся, ничего, кроме набора все тех же необеспеченных ничем слухов, он привести не мог.
— Молчите? Ну тогда послушаем обвинения в адрес вашего господина. Вы верный и мужественный слуга его, но сможете ли вы опровергнуть то, что сейчас здесь услышите? Начнем с вас, маркиз Отберт!
Перед королем и послом предстал истрийский маркграф Отберт, поведавший печальную историю о захвате его марки Адальбертом, сыном короля Беренгария.
— …И вот я перед вами, великий король, прошу заступничества и крова, ибо мне некого более просить, и сам Господь Всеведущий, знающий, что будет и что не будет, подсказал мне дорогу сюда. А за истинность моих слов я готов ответствовать на Божьем суде и вызвать на поединок всякого, кто заявит мне, что я лгу!
— Готовы ли вы, мессер Амедей, вызвать на поединок присутствующего здесь маркиза Отберта, обвиняющего вашего господина в вероломстве и грабеже?
— Нет, ваше высочество.
— И это похвально, мессер Амедей, ибо историю о захвате и разграблении Истрии здесь знает всякий, включая меня.
После маркиза Истрийского перед глазами Оттона и Амедея возникли согбенные фигуры двух престарелых епископов. Это были Ратхерий Веронский и Вальперт Миланский. За обоих рассказывал Ратхерий. И как рассказывал! Его преподобие был известным острословом своего века, за что ему вечно попадало, начиная от Гуго Арльского и кончая паствой вверенных ему городов. Нигде этот талантливый, но чрезвычайно едкий на язык падре не задерживался надолго, хотя судьба дарила ему митры Вероны, Комо, Льежа, аббатства Ольна и Лоббеса. Два-три года максимум, и поначалу восхищенная красноречием священника паства воспламенялась гневом, когда Ратхерий в остротах заходил за некие местные флажки, и остряку в очередной раз приходилось прятаться под крылом более-менее либерального феодала.
