В 927 году Господь призвал к себе отца Бернона, спустя пятнадцать лет опустились и уже более не поднялись веки Одона Клюнийского. Монастырская братия встала перед непростым выбором нового настоятеля. Будучи не в состоянии определить среди себя самой наиболее благочестивого и смиренного, главным критерием она в итоге выбрала «стаж» деятельности в стенах Клюни. На тот момент единственным живущим среди двенадцати основателей клюнийского монастыря оставался лишь почтенный отец Аймар. Дополнительным аргументом в пользу бывшего кожевника стало покровительство, которое ему не раз оказывал великий предшественник Одон Клюнийский.
Выбор монашеской братии поверг Аймара в состояние близкое к панике. Скромный и тихий служитель Божий, абсолютно лишенный личных амбиций и устремлений, всю жизнь боявшийся лишнего внимания, вдруг оказался подхвачен стремительным течением капризной реки по имени История, ни с того ни с сего обратившей на него внимание и вынесенный ею на поверхность против его воли, талантов и желания. Вдруг откуда ни возьмись в душе Аймара вновь возродились страхи о собственной недостойности и неспособности занимать столь ответственный пост, а также боязнь разрушить своими неумелыми действиями ту великую конструкцию, что воздвигли его учителя. На фоне столь масштабных фигур, каковыми являлись первые аббаты Клюни, новый настоятель смотрелся невзрачно и даже жалко, что навевало мысли о скором и преждевременном закате так много обещавшего предприятия.
Так думали многие, и так считал сам Аймар. И ему потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть к новому для себя положению, научиться премудростям управления, вместо того чтобы пытаться сделать все самому, научиться держать дистанцию с людьми, вникнуть в потребности братии и начать планировать деятельность аббатства на долгие годы вперед. В период его настоятельства аббатство прекратило расширение своей конгрегации и значительно снизило дипломатическую активность, поскольку сам Аймар не отваживался покидать Клюни, а достойных послов, в его понимании, также не находилось. Но нет худа без добра, как раз, может, именно такая пауза и необходима была монастырю, который под управлением Аймара поправил собственное хозяйство и за календарный год собирал теперь пожертвований порой втрое больше, чем при Одоне.
В один из хмурых осенних дней, где-то в конце первого года настоятельства отца Аймара, в двери монастыря постучался человек в возрасте Иисуса Христа, чьи невзрачные одежды, однако, не смогли ввести в заблуждение относительно благородства и учености их владельца. Таковым оказался Майоль ди Валенсоль, виконт Фрежюса и Систерона. Его отец, граф Фулькерий, потерпел поражение в междоусобных войнах, и в возрасте семи лет Майоля спрятали от житейских бурь в Молящемся городе. Мальчик не затерялся в церковном квартале Лиона и очень рано получил признание среди местного духовенства. В восемнадцать лет он стал архидиаконом собора в Маконе, а спустя пару лет ему была предложена митра епископа в самом Безонтионе. Несмотря на то что в те годы интронизация безусых юнцов была в моде во всех главных епархиях мира, о чем не дадут соврать ни папа Иоанн Одиннадцатый, ни патриарх Феофилакт Лакапин, двадцатилетний Майоль, ко всеобщему изумлению, отказался от столь лестного предложения и предпочел митре десять лет учебы и странствий, которые в итоге привели его к стенам Клюни.
Такие таланты не каждый день приходят за спасением, и Майолю была с ходу доверена монастырская библиотека. Затем последовала должность аркария, а вскоре он стал правой рукой отца Аймара. Не проходило и дня, чтобы старый аббат не возносил Господу хвалебные гимны за ниспослание ему столь мудрого советника, тем более что очень скоро отца Аймара посетила болезнь, в то время частенько приходящая к монашеской братии, занятой усердным переписыванием священных текстов при дрожащем свете одинокой свечи.
Аймар поначалу не придал никакого значения черной точке, однажды появившейся перед его взором. Однако точка со временем начала расширяться, превратилась в расползающуюся по краям полосу, и в один печальный день для третьего аббата знаменитого монастыря не осталось в мире больше цветов, кроме серого и черного. К тому моменту Аймар успел назначить Майоля своим заместителем, а в день, когда свет перед его глазами окончательно погас, собрал всю монашескую братию и объявил о собственном низложении. Все аббатство пропело благодарную молитву в его честь и еще до захода солнца выбрало новым настоятелем брата Майоля .
Аймар планировал остаток дней провести в Клюни за тихой молитвой, иного конца жизни он себе не представлял и ни к чему более не стремился. Но он не мог отказать новому аббату в его просьбе, и, кроме того, Аймару было невероятно приятно осознавать, что он еще может быть нужен, когда Майоль предложил ему отправиться послом в Рим. Пусть он не увидит своими глазами могилы апостолов, благость святого города для его души ничуть не убавится, а беседы с мудрым папой Агапитом и несомненные почет и забота, которыми тот окружит Аймара, станут лучшей наградой бывшему аббату за годы примерной службы во славу Господа и Церкви Его. Благодарными слезами Аймара, исторгнутыми в тот день из его невидящих глаз, можно было сделать протекающий рядом Гросн соленым как море.
Пока шли сборы и пересуды, пока Аймар пересекал Альпы и Апеннины, в Риме сменился понтифик, и вместо старых сухих рук Агапита Аймару пришлось лобызать мягкие и нежные, точно девичьи, пальцы Октавиана-Иоанна. Лично Аймар от такой перемены только выиграл: Иоанн быстро уяснил себе, что заступничество бывшего аббата весомо, тогда как сам по себе Аймар является фигурой абсолютно безобидной и посольский пост для него является не более чем почетной синекурой. В связи с этим к старику необходимо было отнестись с тем же почетом и любовью, с каким относятся к рождественской елке — в означенное время его извлекали на свет Божий и делали чуть ли не главным атрибутом каких-либо празднеств или помпезных соборов, он с важным видом внимал здравицам в его честь, хмурился, если слышал, что кто-то перечит мнению папы, и неизменно добавлял свой голос в поддержку решениям Иоанна. Все же прочие дни Аймар безмятежно проживал в тепле и сытости в одной из келий Ватиканского квартала — словом, вел примерно ту же самую жизнь и исполнял те же самые роли, что сегодня подчас ведут заслуженные спортсмены или списанные в тираж звезды кино в государственных департаментах псевдодемократических стран.
В один из майских вечеров 960 года отец Аймар получил очередное приглашение в папский дворец. Повод для аудиенции был, видимо, серьезный, такой вывод Аймар сделал исходя из того, что папа прислал для него специальных провожатых, а его личному поводырю было велено остаться дома. К тому же папа спешил, провожатые пару раз и не слишком обходительно попросили Аймара поторопиться, из-за чего старик только еще более засуетился и взволновался. До папского дворца было пять минут пешком, эту дорогу Аймар успел выучить наизусть и не раз проходил ее без поводыря, но на сей раз ему было предложено сесть в носилки. Удивительно, но бывшему аббату показалось, что носилки добирались до дворца намного дольше, нежели он шел бы самостоятельно. Свои мысли он высказал вслух.
— Ничего удивительного, папа пожелал принять вас в Замке Святого Ангела, — ответил один из проводников.
Аймара провели в папские комнаты на верхнем ярусе замка. Как у многих людей, лишенных зрения, все прочие органы и в первую очередь слух были у него чрезвычайно обострены. Подходя к дверям покоев, Аймар явственно услышал шум, характерный для разудалой попойки. Однако как только мажордом анонсировал появление бывшего аббата, шум мгновенно стих. В следующую минуту Аймар переступил порог, и его обоняние подтвердило первоначальную догадку — в покоях пахло вином и испарениями мужских и женских, Аймар мог отчетливо это различить, тел.
— Приветствуем вас, святой отец, в нашей скромной обители, приветствуем и шлем наше благословение святому Клюнийскому монастырю, чьим достойнейшим представителем вы являетесь, и просим вашего мудрого совета и помощи в решении трудностей, возникших перед Святым престолом. — Аймар особенно выделял голос Его Святейшества, он всегда звучал столь звонко и уверенно, что в воображении бывшего аббата папа представлялся ему человеком очень высокого роста с гордой осанкой и пронзительно чистыми голубыми глазами, каковые бывают только у исключительно праведных людей.
— Смиренный слуга Господа и ваш смиренный слуга боится неразумности и никчемности своей и просит заранее простить его, если совет покажется бесполезным или глупым.
Аймара усадили на скамью и предложили вина. Тот отказался.
— Близится время мессы, — пояснил он.
— Отец Аймар подает всем нам пример чистоты и рвения, — ответил Иоанн, его свита коротко зашушукалась, — а также укрепляет Святой престол во мнении, что на помощь отца Аймара мы всегда сможем положиться.
— Я исполню все для меня возможное и все от меня зависящее.
— Это мы сейчас проверим, святой отец. Нам действительно нужна помощь мудрого. Вы знаете, что в решениях своих я всегда ищу опору среди епископов римских субурбикарий.
— Да будут благословенны их деяния, да возрадуется паства их и да спасется под их чутким покровительством!
— Вот именно. Ибо паства без пастыря все равно что слепой без поводыря, идущий по краю бездны. Его шансы на спасение ничтожны!
— Мне ли не знать об этом! — вздохнул Аймар.
— Отсутствие зрения есть испытание для одних или наказание другим, но к душе это не имеет никакого отношения. Как часто именно глаза наши соблазняют нас! Именно глазами мы видим чье-то богатство, и потому пробуждается зависть. Именно глазами мы видим прелести дев, и в душе рождается похоть. Именно через глаза мы видим слабость ближнего и решаемся на воровство или убийство. Ваши глаза погибли, отец Аймар, но путь души вашей к спасению теперь видится более легким, чем наш.
Честно говоря, Аймар предпочел бы более трудный путь. Он не знал, как ответить на слова Его Святейшества.
— Не буду упражняться в многословии, отец Аймар, тем более что в богословских спорах с вами не сравнятся даже византийские мудрецы, — Иоанн не боялся пересластить речь, Аймару с годами лесть нравилась все более. — Одна из древних субурбикарных епархий в настоящее время не имеет пастыря. И я не вижу более достойного лица, чем вас, способного занять епископский престол.
Снова раздалось шушуканье из всех углов покоев. Оглушенный предложением Аймар на сей раз пропустил это мимо ушей.
— Вы ошибаетесь, я не достоин, — тихо произнес старик.
— Дозвольте мне, верховному иерарху кафолической церкви, давать оценку людям, окружающим меня и служащим мне. Да простит мне Господь дерзость судить людей, но сейчас я не сужу грехи ваши, а воздаю должное вашим добродетелям. И я повторяю, что не вижу в сане епископа древнего Лабикана более смиренного, благочестивого и несуетного лица, чем вы, святой отец!
— Лабикан, Лабикан… Я даже не знаю, где это.
— Древняя славная земля к юго-востоку от Рима. Земля доблестного Тускулума, откуда родом мои предки. Теперь вы понимаете мою особенную заботу о людях, населяющих эту землю?
— Да, конечно, но… я же простой монах.
— Не заставляйте меня повторять о ваших добродетелях, многие подумают, что вам приятно слушать лесть, пусть она тысячу раз заслуженная. Если же вы имеете в виду, что не имеете священнического сана, то это дело поправимое, ведь вы разговариваете с епископом епископов!
— Не только сана священника, а вообще никакого.
— Это задержит нас не более, чем один танец танцовщицы. Ш-ш-ш! — шикнул Иоанн в ответ на раздавшиеся из темноты смешки.
— Простите, я вас не понимаю.
— Вижу вашу растерянность, но все же жду от вас ответа. Люди Тускулума без пастыря обречены на муки ада, и чем дольше престол местного епископа будет оставаться вакантным, тем более будет навеки загубленных душ. Отвечайте же, готовы ли повести бедный народ Тускулума к спасению?
— Я же ничего не вижу, а правила Церкви меж тем…
— Но вы же различаете какие-то тени? Вы умеете отличить день от ночи?
— Да, но…
— А значит, зрение вас окончательно не покинуло. Почти не значит полностью, а в правилах Церкви прямо говорится о запрещении посвящать в сан лиц, лишенных зрения. Слышите, лишенных, уже лишенных, но не лишающихся!
— Я плохо знаю Писание. Я не знаю порядка ведения служб. Я…
— Для начала позвольте мне не поверить тому, что библиотекарь Клюни знает Писание хуже, чем константинопольский патриарх Феофилакт, мир его грешному праху! Я также не верю, что вам, не пропускающему ни мессу, ни часовые службы, по сию пору неведом их порядок, который выучили даже приблудившиеся к церкви собаки. Кажется, вы ищете оправдание, лишь бы не взваливать на себя немалую ответственность. Вы хотите передать ваш крест другому, в отличие от Господа нашего, смело и с любовью тащившего свой крест к Голгофе!
Папа палил из всех орудий по самым болевым точкам Аймара, и ни один снаряд не пропал даром. Аймар смутился, съежился, со времен отца Бернона он не чувствовал себя настолько жалко. Он понял, что не в его силах отказать этой настойчивой просьбе папы, но земля уходила из-под ног бывшего аббата, стоило ему только подумать, какой груз может лечь ему на плечи. Как так получается, что Господь время от времени подкидывает ему дары поистине вселенского значения? Ему, никогда ни к чему особо не стремившемуся и вообще попросившему в своей жизни лишь один раз у гостившего в его доме монаха!
— В Лабиканскую епархию архидиаконом мной назначен известный вам отец Сергий, пастырь Непи. Он будет вашим коадъютором . Таким образом, мы заранее сгладим, в чьих-то излишне суровых глазах, нарушение, по их мнению, правил Церкви, запрещающих полагать в епископы лиц, лишенных зрения.
Ох, слава Богу! При этих словах груз ответственности, уже почти осязаемо лежащий на плечах Аймара, был сброшен. С таким мудрым и энергичным помощником можно было ринуться и в огонь и в воду.
— Смиренно склоняю голову в знак готовности принять предложение преемника Апостола, но прошу еще раз подумать о более достойной кандидатуре.
— Считайте, что уже подумал и вновь не нашел. Hosanna in excelsis! Теперь я спокоен за людей Тускулума!
— Что за люди здесь помимо нас? — озабоченно спросил Аймар, вновь заслышав смешки.
— Нетерпеливые гордецы и насмешники, которые давно не получали эпитимью, — раздраженно ответил Иоанн, и смешки тут же прекратились. — Не будем же терять времени, отец Аймар. Я предлагаю вам проследовать в церковь…
— Святого Буцефала ! — крикнул кто-то из свиты.
— Да, Святого Буцефала! Ш-ш-ш, негодники! — воскликнул Иоанн. — Начинается месса, а вы своими остротами можете испортить все дело!
С этими словами папа со своими приближенными поспешил во двор. Аймара усадили в папские носилки, сам Иоанн взял его за руку и в течение всей недолгой дороги не выпускал ее из плена. Возможно, для того, чтобы лишний раз подчеркнуть свое уважение к Аймару, а может, для того, чтобы тот в последний момент не передумал или, хуже того, не сбежал.
Войдя в храм, Аймар потянул носом воздух, удивился и возмутился.
Выбор монашеской братии поверг Аймара в состояние близкое к панике. Скромный и тихий служитель Божий, абсолютно лишенный личных амбиций и устремлений, всю жизнь боявшийся лишнего внимания, вдруг оказался подхвачен стремительным течением капризной реки по имени История, ни с того ни с сего обратившей на него внимание и вынесенный ею на поверхность против его воли, талантов и желания. Вдруг откуда ни возьмись в душе Аймара вновь возродились страхи о собственной недостойности и неспособности занимать столь ответственный пост, а также боязнь разрушить своими неумелыми действиями ту великую конструкцию, что воздвигли его учителя. На фоне столь масштабных фигур, каковыми являлись первые аббаты Клюни, новый настоятель смотрелся невзрачно и даже жалко, что навевало мысли о скором и преждевременном закате так много обещавшего предприятия.
Так думали многие, и так считал сам Аймар. И ему потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть к новому для себя положению, научиться премудростям управления, вместо того чтобы пытаться сделать все самому, научиться держать дистанцию с людьми, вникнуть в потребности братии и начать планировать деятельность аббатства на долгие годы вперед. В период его настоятельства аббатство прекратило расширение своей конгрегации и значительно снизило дипломатическую активность, поскольку сам Аймар не отваживался покидать Клюни, а достойных послов, в его понимании, также не находилось. Но нет худа без добра, как раз, может, именно такая пауза и необходима была монастырю, который под управлением Аймара поправил собственное хозяйство и за календарный год собирал теперь пожертвований порой втрое больше, чем при Одоне.
В один из хмурых осенних дней, где-то в конце первого года настоятельства отца Аймара, в двери монастыря постучался человек в возрасте Иисуса Христа, чьи невзрачные одежды, однако, не смогли ввести в заблуждение относительно благородства и учености их владельца. Таковым оказался Майоль ди Валенсоль, виконт Фрежюса и Систерона. Его отец, граф Фулькерий, потерпел поражение в междоусобных войнах, и в возрасте семи лет Майоля спрятали от житейских бурь в Молящемся городе. Мальчик не затерялся в церковном квартале Лиона и очень рано получил признание среди местного духовенства. В восемнадцать лет он стал архидиаконом собора в Маконе, а спустя пару лет ему была предложена митра епископа в самом Безонтионе. Несмотря на то что в те годы интронизация безусых юнцов была в моде во всех главных епархиях мира, о чем не дадут соврать ни папа Иоанн Одиннадцатый, ни патриарх Феофилакт Лакапин, двадцатилетний Майоль, ко всеобщему изумлению, отказался от столь лестного предложения и предпочел митре десять лет учебы и странствий, которые в итоге привели его к стенам Клюни.
Такие таланты не каждый день приходят за спасением, и Майолю была с ходу доверена монастырская библиотека. Затем последовала должность аркария, а вскоре он стал правой рукой отца Аймара. Не проходило и дня, чтобы старый аббат не возносил Господу хвалебные гимны за ниспослание ему столь мудрого советника, тем более что очень скоро отца Аймара посетила болезнь, в то время частенько приходящая к монашеской братии, занятой усердным переписыванием священных текстов при дрожащем свете одинокой свечи.
Аймар поначалу не придал никакого значения черной точке, однажды появившейся перед его взором. Однако точка со временем начала расширяться, превратилась в расползающуюся по краям полосу, и в один печальный день для третьего аббата знаменитого монастыря не осталось в мире больше цветов, кроме серого и черного. К тому моменту Аймар успел назначить Майоля своим заместителем, а в день, когда свет перед его глазами окончательно погас, собрал всю монашескую братию и объявил о собственном низложении. Все аббатство пропело благодарную молитву в его честь и еще до захода солнца выбрало новым настоятелем брата Майоля .
Аймар планировал остаток дней провести в Клюни за тихой молитвой, иного конца жизни он себе не представлял и ни к чему более не стремился. Но он не мог отказать новому аббату в его просьбе, и, кроме того, Аймару было невероятно приятно осознавать, что он еще может быть нужен, когда Майоль предложил ему отправиться послом в Рим. Пусть он не увидит своими глазами могилы апостолов, благость святого города для его души ничуть не убавится, а беседы с мудрым папой Агапитом и несомненные почет и забота, которыми тот окружит Аймара, станут лучшей наградой бывшему аббату за годы примерной службы во славу Господа и Церкви Его. Благодарными слезами Аймара, исторгнутыми в тот день из его невидящих глаз, можно было сделать протекающий рядом Гросн соленым как море.
Пока шли сборы и пересуды, пока Аймар пересекал Альпы и Апеннины, в Риме сменился понтифик, и вместо старых сухих рук Агапита Аймару пришлось лобызать мягкие и нежные, точно девичьи, пальцы Октавиана-Иоанна. Лично Аймар от такой перемены только выиграл: Иоанн быстро уяснил себе, что заступничество бывшего аббата весомо, тогда как сам по себе Аймар является фигурой абсолютно безобидной и посольский пост для него является не более чем почетной синекурой. В связи с этим к старику необходимо было отнестись с тем же почетом и любовью, с каким относятся к рождественской елке — в означенное время его извлекали на свет Божий и делали чуть ли не главным атрибутом каких-либо празднеств или помпезных соборов, он с важным видом внимал здравицам в его честь, хмурился, если слышал, что кто-то перечит мнению папы, и неизменно добавлял свой голос в поддержку решениям Иоанна. Все же прочие дни Аймар безмятежно проживал в тепле и сытости в одной из келий Ватиканского квартала — словом, вел примерно ту же самую жизнь и исполнял те же самые роли, что сегодня подчас ведут заслуженные спортсмены или списанные в тираж звезды кино в государственных департаментах псевдодемократических стран.
В один из майских вечеров 960 года отец Аймар получил очередное приглашение в папский дворец. Повод для аудиенции был, видимо, серьезный, такой вывод Аймар сделал исходя из того, что папа прислал для него специальных провожатых, а его личному поводырю было велено остаться дома. К тому же папа спешил, провожатые пару раз и не слишком обходительно попросили Аймара поторопиться, из-за чего старик только еще более засуетился и взволновался. До папского дворца было пять минут пешком, эту дорогу Аймар успел выучить наизусть и не раз проходил ее без поводыря, но на сей раз ему было предложено сесть в носилки. Удивительно, но бывшему аббату показалось, что носилки добирались до дворца намного дольше, нежели он шел бы самостоятельно. Свои мысли он высказал вслух.
— Ничего удивительного, папа пожелал принять вас в Замке Святого Ангела, — ответил один из проводников.
Аймара провели в папские комнаты на верхнем ярусе замка. Как у многих людей, лишенных зрения, все прочие органы и в первую очередь слух были у него чрезвычайно обострены. Подходя к дверям покоев, Аймар явственно услышал шум, характерный для разудалой попойки. Однако как только мажордом анонсировал появление бывшего аббата, шум мгновенно стих. В следующую минуту Аймар переступил порог, и его обоняние подтвердило первоначальную догадку — в покоях пахло вином и испарениями мужских и женских, Аймар мог отчетливо это различить, тел.
— Приветствуем вас, святой отец, в нашей скромной обители, приветствуем и шлем наше благословение святому Клюнийскому монастырю, чьим достойнейшим представителем вы являетесь, и просим вашего мудрого совета и помощи в решении трудностей, возникших перед Святым престолом. — Аймар особенно выделял голос Его Святейшества, он всегда звучал столь звонко и уверенно, что в воображении бывшего аббата папа представлялся ему человеком очень высокого роста с гордой осанкой и пронзительно чистыми голубыми глазами, каковые бывают только у исключительно праведных людей.
— Смиренный слуга Господа и ваш смиренный слуга боится неразумности и никчемности своей и просит заранее простить его, если совет покажется бесполезным или глупым.
Аймара усадили на скамью и предложили вина. Тот отказался.
— Близится время мессы, — пояснил он.
— Отец Аймар подает всем нам пример чистоты и рвения, — ответил Иоанн, его свита коротко зашушукалась, — а также укрепляет Святой престол во мнении, что на помощь отца Аймара мы всегда сможем положиться.
— Я исполню все для меня возможное и все от меня зависящее.
— Это мы сейчас проверим, святой отец. Нам действительно нужна помощь мудрого. Вы знаете, что в решениях своих я всегда ищу опору среди епископов римских субурбикарий.
— Да будут благословенны их деяния, да возрадуется паства их и да спасется под их чутким покровительством!
— Вот именно. Ибо паства без пастыря все равно что слепой без поводыря, идущий по краю бездны. Его шансы на спасение ничтожны!
— Мне ли не знать об этом! — вздохнул Аймар.
— Отсутствие зрения есть испытание для одних или наказание другим, но к душе это не имеет никакого отношения. Как часто именно глаза наши соблазняют нас! Именно глазами мы видим чье-то богатство, и потому пробуждается зависть. Именно глазами мы видим прелести дев, и в душе рождается похоть. Именно через глаза мы видим слабость ближнего и решаемся на воровство или убийство. Ваши глаза погибли, отец Аймар, но путь души вашей к спасению теперь видится более легким, чем наш.
Честно говоря, Аймар предпочел бы более трудный путь. Он не знал, как ответить на слова Его Святейшества.
— Не буду упражняться в многословии, отец Аймар, тем более что в богословских спорах с вами не сравнятся даже византийские мудрецы, — Иоанн не боялся пересластить речь, Аймару с годами лесть нравилась все более. — Одна из древних субурбикарных епархий в настоящее время не имеет пастыря. И я не вижу более достойного лица, чем вас, способного занять епископский престол.
Снова раздалось шушуканье из всех углов покоев. Оглушенный предложением Аймар на сей раз пропустил это мимо ушей.
— Вы ошибаетесь, я не достоин, — тихо произнес старик.
— Дозвольте мне, верховному иерарху кафолической церкви, давать оценку людям, окружающим меня и служащим мне. Да простит мне Господь дерзость судить людей, но сейчас я не сужу грехи ваши, а воздаю должное вашим добродетелям. И я повторяю, что не вижу в сане епископа древнего Лабикана более смиренного, благочестивого и несуетного лица, чем вы, святой отец!
— Лабикан, Лабикан… Я даже не знаю, где это.
— Древняя славная земля к юго-востоку от Рима. Земля доблестного Тускулума, откуда родом мои предки. Теперь вы понимаете мою особенную заботу о людях, населяющих эту землю?
— Да, конечно, но… я же простой монах.
— Не заставляйте меня повторять о ваших добродетелях, многие подумают, что вам приятно слушать лесть, пусть она тысячу раз заслуженная. Если же вы имеете в виду, что не имеете священнического сана, то это дело поправимое, ведь вы разговариваете с епископом епископов!
— Не только сана священника, а вообще никакого.
— Это задержит нас не более, чем один танец танцовщицы. Ш-ш-ш! — шикнул Иоанн в ответ на раздавшиеся из темноты смешки.
— Простите, я вас не понимаю.
— Вижу вашу растерянность, но все же жду от вас ответа. Люди Тускулума без пастыря обречены на муки ада, и чем дольше престол местного епископа будет оставаться вакантным, тем более будет навеки загубленных душ. Отвечайте же, готовы ли повести бедный народ Тускулума к спасению?
— Я же ничего не вижу, а правила Церкви меж тем…
— Но вы же различаете какие-то тени? Вы умеете отличить день от ночи?
— Да, но…
— А значит, зрение вас окончательно не покинуло. Почти не значит полностью, а в правилах Церкви прямо говорится о запрещении посвящать в сан лиц, лишенных зрения. Слышите, лишенных, уже лишенных, но не лишающихся!
— Я плохо знаю Писание. Я не знаю порядка ведения служб. Я…
— Для начала позвольте мне не поверить тому, что библиотекарь Клюни знает Писание хуже, чем константинопольский патриарх Феофилакт, мир его грешному праху! Я также не верю, что вам, не пропускающему ни мессу, ни часовые службы, по сию пору неведом их порядок, который выучили даже приблудившиеся к церкви собаки. Кажется, вы ищете оправдание, лишь бы не взваливать на себя немалую ответственность. Вы хотите передать ваш крест другому, в отличие от Господа нашего, смело и с любовью тащившего свой крест к Голгофе!
Папа палил из всех орудий по самым болевым точкам Аймара, и ни один снаряд не пропал даром. Аймар смутился, съежился, со времен отца Бернона он не чувствовал себя настолько жалко. Он понял, что не в его силах отказать этой настойчивой просьбе папы, но земля уходила из-под ног бывшего аббата, стоило ему только подумать, какой груз может лечь ему на плечи. Как так получается, что Господь время от времени подкидывает ему дары поистине вселенского значения? Ему, никогда ни к чему особо не стремившемуся и вообще попросившему в своей жизни лишь один раз у гостившего в его доме монаха!
— В Лабиканскую епархию архидиаконом мной назначен известный вам отец Сергий, пастырь Непи. Он будет вашим коадъютором . Таким образом, мы заранее сгладим, в чьих-то излишне суровых глазах, нарушение, по их мнению, правил Церкви, запрещающих полагать в епископы лиц, лишенных зрения.
Ох, слава Богу! При этих словах груз ответственности, уже почти осязаемо лежащий на плечах Аймара, был сброшен. С таким мудрым и энергичным помощником можно было ринуться и в огонь и в воду.
— Смиренно склоняю голову в знак готовности принять предложение преемника Апостола, но прошу еще раз подумать о более достойной кандидатуре.
— Считайте, что уже подумал и вновь не нашел. Hosanna in excelsis! Теперь я спокоен за людей Тускулума!
— Что за люди здесь помимо нас? — озабоченно спросил Аймар, вновь заслышав смешки.
— Нетерпеливые гордецы и насмешники, которые давно не получали эпитимью, — раздраженно ответил Иоанн, и смешки тут же прекратились. — Не будем же терять времени, отец Аймар. Я предлагаю вам проследовать в церковь…
— Святого Буцефала ! — крикнул кто-то из свиты.
— Да, Святого Буцефала! Ш-ш-ш, негодники! — воскликнул Иоанн. — Начинается месса, а вы своими остротами можете испортить все дело!
С этими словами папа со своими приближенными поспешил во двор. Аймара усадили в папские носилки, сам Иоанн взял его за руку и в течение всей недолгой дороги не выпускал ее из плена. Возможно, для того, чтобы лишний раз подчеркнуть свое уважение к Аймару, а может, для того, чтобы тот в последний момент не передумал или, хуже того, не сбежал.
Войдя в храм, Аймар потянул носом воздух, удивился и возмутился.
