Оттон нашел слова Сергия мудрыми. Епископ Бруно слегка смутился и мысленно отругал себя за опрометчивое высказывание.
— Мой король, призываю в свидетели всюду проникающий Дух Святой, и да удержит он меня от слов, не соответствующих тем, что я слышал, но вышеозначенный посол говорил, что Его Святейшество слаб в постные дни, неумерен в питье в дни праздные, замечен в упоминании имен языческих богов, а прошлой осенью охотился в лесах маркграфа Умберто Тосканского.
Оттон при последних словах не смог сдержать снисходительной улыбки. Мало кто в те годы по страсти к охоте мог сравниться с Оттоном Великим, а потому последний укор Иоанну Двенадцатому был прощен королем незамедлительно.
— Великий король! Многие люди свиты Его Святейшества готовы подтвердить вам, что в Тоскане охотился мессер Деодат, глава римской милиции, тогда как Его Святейшество часы той охоты провел в молитвах о спасении грешного мира. Римлянину по рождению невозможно также не помнить и не чтить историю великого города, а стало быть, сложно обойтись без упоминания его знаменитых предков и богов, которым они поклонялись. В клевете Амедео ведь не значится ничего, кроме упоминания этих имен как таковых?
— Ничего, ваше высокопреподобие, — подтвердил Бруно.
— Я заступаюсь также за Его Святейшество против озвученного обвинения в нарушении поста. Я не утверждаю, что подобного не происходило, но прошу принять во внимание, что папа Иоанн держит в своих руках управление самим Римом, а суетная жизнь любого города, тем более такого как Рим, не замирает, к сожалению, даже в постные дни и подчас требует мгновенного вмешательства и прискорбных или суровых решений.
Оттон наклонил голову в знак согласия с аргументами итальянского епископа.
— Ну а как быть с неумеренностью в питие? — съехидничал Людольф. При этих словах недовольно засопела Аделаида, оскорбленная столь непочтительным отношением к фигуре наместника Апостола.
— Безгрешен в сем мире лишь Сын Человеческий, пострадавший за нас всех. Папа Иоанн еще слишком молод, сердце его горячо, а разум пока неопытен, и уж слишком тяжелый и ответственный груз лег на его еще не окрепшие плечи. Глупо было бы отрицать, что на пути своем он не встречает искушений и соблазнов, эти искушения преследуют всякую душу живую, и ни одна еще не похвалилась тем, что всегда успешно сопротивлялась им. Но в отношении Его Святейшества также чрезмерно глупо и немыслимо преступно было бы предполагать, что и любое искушение одерживает над ним верх.
Король, епископ Бруно и все прочие в зале отдали должное изворотливой речи посла.
— По собаке судят о хозяине. По слуге судят о господине. Снедаемый страстями глупый господин не может иметь такого степенного и мудрого слугу, каким предстаете вы, ваше высокопреподобие.
Сергию не сказать чтобы сильно понравился комплимент короля в части сравнения с собакой. Он списал это на варварство северного народа и плохой перевод. В любом случае он должен был поспешить натрудить позвоночник. Его поклон королю был глубок и долог.
— Его Святейшество, великий Рим и его ничтожный слуга, стоящий перед вами, просят о помощи и ждут вашего решения, великий король.
Оттон отпустил на волю руки Аделаиды и предался размышлениям. Епископ Бруно сделал шаг к королю, стремясь быть рядом, если Оттону вдруг потребуется быстрый совет. Аделаида молитвенно сложила руки, ее губы зашевелились, королева молила Бога подсказать ее супругу верное решение.
Оттон ни капли не сомневался, что в противостоянии с Беренгарием один на один он одержит победу. В прошлый раз даже противостояния-то толком не вышло и пусть слухи доносят ему, что старший сын туринца вырос в неплохого воина, навряд ли он сможет устоять перед его войском, с которым не справились даже венгры. Опасности могут подстерегать германцев далее, когда они устремятся вглубь Апеннин. Как поведут себя правители Тосканы и Сполето? Как поведут себя вассалы Византии и сама империя ромеев? Как поведет себя, наконец, сам Рим? Оттон еще много лет назад поручил своей канцелярии подобрать ему материалы по истории взаимоотношений Карла Великого с итальянскими государствами, справедливо полагая, что в прошлом содержатся многие ответы о будущем. Он внимательно изучил эти старые манускрипты, сформировал определенное мнение о характере людей по южную сторону Альп, а потому не мог быть до конца уверен в успехе задуманного предприятия.
До сего дня он еще ни разу по-крупному не ошибался. Бывали, конечно, неудачные стычки с мятежниками, но все кампании он так или иначе выигрывал. Приобретенный им опыт приучил Оттона воздерживаться от авантюр как таковых и вступать в игру там, где есть осязаемые и превалирующие шансы на успех, а предстоящие соперники хорошо изучены. Возможная осечка в Италии, стране пестрой и непонятной, сейчас могла дорого ему стоить, врагов возле его трона изрядно поуменьшилось, но они все еще есть, и они спят и видят, как избавиться от него, для чего готовы использовать малейший повод. Тот же старший сын ведь ничуть не оставил своих мятежных мыслей, он всегда и во всем конкурирует с отцом, даже в мелочах, порой на подсознательном уровне. Так, стоило только Оттону начать активно застраивать Магдебург монастырями, как его сын в швабских землях выстроил коннозаводческую ферму, которой суждено будет через многие века превратиться в резиденцию одной из ведущих автомобильных марок мира .
К тому же не следует забывать, что основная борьба на Апеннинах может развернуться не только на полях сражений. И даже если Оттону удастся склонить к копытам его коня головы Беренгария, Тразимунда и Умберто, то как ему совладать с римским папой, если последний вдруг откажется от своих сегодняшних просьб? Витиеватость фраз, которыми сейчас столь искусно сыплет папский посол, всегда почему-то пугала Оттона, подобная витиеватость, по его мнению, говорит о неуверенности или коварстве автора, который впоследствии столь же витиевато может уйти от ответственности и представить все так, будто бы его неправильно поняли.
...Днем ранее король беседовал с Сергием с глазу на глаз. Тот очень долго повествовал Оттону о том, как франкские короли однажды спасли Святой престол от поползновений лангобардов. Устав от пустословий и прервав посла на полуслове, Оттон прямо спросил:
— Ваше преподобие, Его Святейшеству угодно будет видеть меня в Риме?
— Как любого доброго христианина, великий король.
— Прежние папы отказывали мне по причине того, что я не был добрым христианином?
— Разумеется, нет. Но прежние папы видели только ваше желание брать и не видели желания жертвовать.
— Передайте Его Святейшеству, что теперь желание дать появилось. Но я боюсь прослыть скупым или глупым, боюсь не угодить Святому престолу принесенной жертвой. Я прошу, чтобы Святой престол сам или устами апокрисиария указал мне свое пожелание.
— Святой престол прежде всего просит восстановить справедливость и вернуть себе земли, принадлежащие ему согласно дарам августа Константина и великих королей Пипина и Карла.
— Дар святого августа никем оспорен быть не может. Но мне кажется или я услышал слово «прежде»? Стало быть, это еще не все пожелания?
— Его Святейшество просит вас вернуть знатной римской семье, взрастившей его, герцогство Сполето. Права этой древней семьи я готов подтвердить лично, ибо сам принадлежу к ней.
Вечером того же дня король позвал к себе епископа Бруно. На кратком совете братья пришли к выводу, что Рим выставляет совершенно непомерные требования, прибегая, быть может, к известной тактике негоциантов просить заведомо большее, чтобы в процессе торга опуститься до вполне приемлемого. Бруно, вообще говоря, скептически отозвался о перспективах итальянского похода, однако Оттон увидел в скепсисе брата прежде всего отсутствие у того личных перспектив. Бруно действительно не мог рассчитывать ни на новые высокие светские титулы, ни на новые епархии, ибо Оттон и папа готовились проглотить апеннинский пирог, поделив это аппетитное блюдо исключительно между собой…
Срочно возвращаемся в день сегодняшний! Прекрасное решение приходит в мозг порой ударом молнии.
— Святой престол и великий Рим получат нашу помощь, — изрек наконец Оттон.
— Хвала Господу за великие блага, отпущенные городу апостола Его! — воскликнул Сергий. — Осанна тебе, великий король!
— Осанна тебе, супруг мой! — подхватила почин Сергия Аделаида.
— Осанна тебе, великий король! — повторили все присутствующие так, что завибрировали стены монастыря.
— Сын мой, прошу вас подойти ко мне, — сказал Оттон, обращаясь к Людольфу с лукавой улыбкой. — Я поручаю вам, именно вам, возлюбленному сыну моему, подготовить и возглавить дружину в тысячу копий, для того чтобы не позже дня Вознесения Господа нашего достичь Вероны, а затем Павии, чтобы действиями своими предостеречь моего вассала Беренгария от необдуманных и возмутительных действий. По достижении Павии прошу вас оставаться там и нести долг служения вашему королю и отцу столь же преданно и отважно, как было доныне.
— Клянусь, мой король! — ответил с поклоном Людольф, но в голосе сына Оттон не услышал большого энтузиазма от возлагаемой на того миссии.
Многие присутствующие, в том числе Бруно и Сергий, оценили все изящество королевского решения. Не Оттон покидает германские земли, наивно надеясь на верность вассалов, а, напротив, самый опасный конкурент короля удаляется прочь, подальше от трона, и будет в поте лица отстаивать этого трона интересы.
Королевское решение дало исчерпывающий ответ и на запросы Рима. Предложение Святого престола было сочтено неприемлемым, и от слуха Сергия не ускользнул намек на ограниченность действий и полномочий Людольфа в Италии. Магдебург в отношении с Вечным городом открыл торг и отныне будет использовать Беренгария в качестве пугала для Рима, дабы последний умерил свои аппетиты. Вполне вероятно, что Оттон теперь даже будет рад новому обострению отношений между Беренгарием и папой, мало того, будет сознательно провоцировать Беренгария на опрометчивые поступки, чтобы Святой престол стал сговорчивее и, наконец, покорно принял неизбежную «помощь».
* * * * *
Само Провидение летом и осенью 957 года выступило на стороне Оттона Великого. Людольф выполнил наставления отца и в конце мая вошел в Верону. Это вынудило Беренгария, засевшего в те дни в Сполето и развлекавшегося милым шантажом папы Иоанна, поспешить на север. Итальянский король, впрочем, и не подумал оказывать сопротивление германцам и в который раз выказал себя трусом, спрятавшись в хорошо укрепленной Равенне и безропотно сдав Павию. Людольф, предварительно навестив в Милане епископа Вальперта, давнего германского резидента, затем удобно обосновался в лангобардской столице в ожидании дальнейших распоряжений Оттона и переправляя отцу письма Беренгария, в которых тот заискивающим тоном уверял Оттона в собственной верности и неукоснительном следовании прежним договоренностям. Папа Иоанн от таких маневров европейских государей всю осень испытывал двойственные чувства: с одной стороны, удовлетворение от ухода Беренгария из римских предместий, а с другой — разочарование и тревогу по поводу половинчатых решений Оттона. К концу ноября чувство тревоги в душе папы возобладало: в Новаре неожиданно для всех скончался Людольф. Даже и не вспомнить другого такого случая, когда смерть принца оказалась столь приятным сюрпризом для всех действующих лиц апеннинского драматического театра тех лет. В том числе и для собственного отца.
Второе за последние десять лет появление германцев в Северной Италии имело более короткий эффект и менее значимые последствия, чем первое. Возможно, это объяснялось тем, что на сей раз германские дружины возглавлял не сам грозный Оттон, а лишь его старший и не слишком любимый сын. И если появление Оттона на добрых шесть лет отвадило Беренгария Иврейского от вздорных и малозаслуженных поползновений на корону Карла Великого, то второго явления германцев на Апеннины хватило лишь на два года. Пусть Беренгарию определенно не хватало качеств воина, в талантах плетения интриг ему, особенно после смерти Гуго Арльского, равных на италийской земле точно не было. Хитрый лис благоразумно сменил тактику и отказался от прямого давления на Рим в виде периодической вольтижировки его армии в прямой видимости от городских стен. Вместо этого он постарался навести мосты в отношениях с теми, кого папа римский считал, точнее должен был считать, безусловными и всегда преданными вассалами.
Речь идет о шести епископах римских пригородов-субурбикарий, чьи ступени в иерархической церковной лестнице тех лет следовали сразу за папским пьедесталом. Как уже отмечалось, все эти епископы одновременно имели приходы в титульных базиликах Рима и потому часто именовались кардиналами-епископами. После того как папа Иоанн продекларировал возврат Рима к традициям и устоям церковного города, каковым Рим являлся двести-триста лет назад, влияние кардиналов-епископов начало резко возрастать, ибо Риму предстояло вернуться к прежнему делению на семь церковных округов, главами которых все видели пригородных епископов. Иоанн почти сразу понял, что поспешными словами, продиктованными острым моментом его борьбы с Кресченцием, он сам подготовил себе ловушку. В судорожных попытках пресечь разгулявшиеся аппетиты пригородных епископов понтифик по совету дяди Сергия провозгласил главами новых округов диаконов титульных базилик, то есть служителей более низкого чина, чем кардиналы-епископы, но зато напрямую подчинив тех Святому престолу и наградив уже забытым на тот момент саном архидиаконов. Под это решение Иоанн, знаниями и устами Сергия, подвел широкую теоретическую базу, апеллируя как к первым семи диаконам, избранным еще апостолами для ведения суетно-административных дел зарождающейся Веры, так и к сравнительно недавней истории Рима времен Стефана Третьего, когда влияние архидиаконов впервые вознеслось к вершинам Альп. Во времена Мароции и Альбериха значение архидиаконов упало одновременно и столь же масштабно, как само влияние Святого престола на дела Вечного города, однако наследник светских тиранов априори был обречен на слом политики своих великих предшественников.
Инициативу Святого престола епископы субурбикарий ожидаемо приняли в штыки. В их глазах папа Иоанн все еще казался неопытным и взбалмошным юнцом, плохо знающим Святое Писание, но с удовольствием предающимся соблазнам плоти и потому не слишком уважаемым значительной долей римских граждан из числа ее наиболее благочестивых прихожан. Пять из шести епископов, за исключением портуеннского епископа Константина, сменившего три года тому назад усопшего отца Хрисогона, прекрасно помнили, каким именно способом у них вырвали согласие на избрание папой Иоанна. И пусть все свидетельства их сговора были уничтожены, тем не менее они считали себя вправе не гнуть спины перед сыном тирана и продолжали рассчитывать на взаимную признательность Иоанна до конца земных дней обеих сторон. А посему указ об их фактическом подчинении в делах светских архидиаконам, до сего дня прислуживавшим им во время совершения таинств и мессы, епископами был воспринят как обман и нарушение прежних договоренностей.
— Мой король, призываю в свидетели всюду проникающий Дух Святой, и да удержит он меня от слов, не соответствующих тем, что я слышал, но вышеозначенный посол говорил, что Его Святейшество слаб в постные дни, неумерен в питье в дни праздные, замечен в упоминании имен языческих богов, а прошлой осенью охотился в лесах маркграфа Умберто Тосканского.
Оттон при последних словах не смог сдержать снисходительной улыбки. Мало кто в те годы по страсти к охоте мог сравниться с Оттоном Великим, а потому последний укор Иоанну Двенадцатому был прощен королем незамедлительно.
— Великий король! Многие люди свиты Его Святейшества готовы подтвердить вам, что в Тоскане охотился мессер Деодат, глава римской милиции, тогда как Его Святейшество часы той охоты провел в молитвах о спасении грешного мира. Римлянину по рождению невозможно также не помнить и не чтить историю великого города, а стало быть, сложно обойтись без упоминания его знаменитых предков и богов, которым они поклонялись. В клевете Амедео ведь не значится ничего, кроме упоминания этих имен как таковых?
— Ничего, ваше высокопреподобие, — подтвердил Бруно.
— Я заступаюсь также за Его Святейшество против озвученного обвинения в нарушении поста. Я не утверждаю, что подобного не происходило, но прошу принять во внимание, что папа Иоанн держит в своих руках управление самим Римом, а суетная жизнь любого города, тем более такого как Рим, не замирает, к сожалению, даже в постные дни и подчас требует мгновенного вмешательства и прискорбных или суровых решений.
Оттон наклонил голову в знак согласия с аргументами итальянского епископа.
— Ну а как быть с неумеренностью в питие? — съехидничал Людольф. При этих словах недовольно засопела Аделаида, оскорбленная столь непочтительным отношением к фигуре наместника Апостола.
— Безгрешен в сем мире лишь Сын Человеческий, пострадавший за нас всех. Папа Иоанн еще слишком молод, сердце его горячо, а разум пока неопытен, и уж слишком тяжелый и ответственный груз лег на его еще не окрепшие плечи. Глупо было бы отрицать, что на пути своем он не встречает искушений и соблазнов, эти искушения преследуют всякую душу живую, и ни одна еще не похвалилась тем, что всегда успешно сопротивлялась им. Но в отношении Его Святейшества также чрезмерно глупо и немыслимо преступно было бы предполагать, что и любое искушение одерживает над ним верх.
Король, епископ Бруно и все прочие в зале отдали должное изворотливой речи посла.
— По собаке судят о хозяине. По слуге судят о господине. Снедаемый страстями глупый господин не может иметь такого степенного и мудрого слугу, каким предстаете вы, ваше высокопреподобие.
Сергию не сказать чтобы сильно понравился комплимент короля в части сравнения с собакой. Он списал это на варварство северного народа и плохой перевод. В любом случае он должен был поспешить натрудить позвоночник. Его поклон королю был глубок и долог.
— Его Святейшество, великий Рим и его ничтожный слуга, стоящий перед вами, просят о помощи и ждут вашего решения, великий король.
Оттон отпустил на волю руки Аделаиды и предался размышлениям. Епископ Бруно сделал шаг к королю, стремясь быть рядом, если Оттону вдруг потребуется быстрый совет. Аделаида молитвенно сложила руки, ее губы зашевелились, королева молила Бога подсказать ее супругу верное решение.
Оттон ни капли не сомневался, что в противостоянии с Беренгарием один на один он одержит победу. В прошлый раз даже противостояния-то толком не вышло и пусть слухи доносят ему, что старший сын туринца вырос в неплохого воина, навряд ли он сможет устоять перед его войском, с которым не справились даже венгры. Опасности могут подстерегать германцев далее, когда они устремятся вглубь Апеннин. Как поведут себя правители Тосканы и Сполето? Как поведут себя вассалы Византии и сама империя ромеев? Как поведет себя, наконец, сам Рим? Оттон еще много лет назад поручил своей канцелярии подобрать ему материалы по истории взаимоотношений Карла Великого с итальянскими государствами, справедливо полагая, что в прошлом содержатся многие ответы о будущем. Он внимательно изучил эти старые манускрипты, сформировал определенное мнение о характере людей по южную сторону Альп, а потому не мог быть до конца уверен в успехе задуманного предприятия.
До сего дня он еще ни разу по-крупному не ошибался. Бывали, конечно, неудачные стычки с мятежниками, но все кампании он так или иначе выигрывал. Приобретенный им опыт приучил Оттона воздерживаться от авантюр как таковых и вступать в игру там, где есть осязаемые и превалирующие шансы на успех, а предстоящие соперники хорошо изучены. Возможная осечка в Италии, стране пестрой и непонятной, сейчас могла дорого ему стоить, врагов возле его трона изрядно поуменьшилось, но они все еще есть, и они спят и видят, как избавиться от него, для чего готовы использовать малейший повод. Тот же старший сын ведь ничуть не оставил своих мятежных мыслей, он всегда и во всем конкурирует с отцом, даже в мелочах, порой на подсознательном уровне. Так, стоило только Оттону начать активно застраивать Магдебург монастырями, как его сын в швабских землях выстроил коннозаводческую ферму, которой суждено будет через многие века превратиться в резиденцию одной из ведущих автомобильных марок мира .
К тому же не следует забывать, что основная борьба на Апеннинах может развернуться не только на полях сражений. И даже если Оттону удастся склонить к копытам его коня головы Беренгария, Тразимунда и Умберто, то как ему совладать с римским папой, если последний вдруг откажется от своих сегодняшних просьб? Витиеватость фраз, которыми сейчас столь искусно сыплет папский посол, всегда почему-то пугала Оттона, подобная витиеватость, по его мнению, говорит о неуверенности или коварстве автора, который впоследствии столь же витиевато может уйти от ответственности и представить все так, будто бы его неправильно поняли.
...Днем ранее король беседовал с Сергием с глазу на глаз. Тот очень долго повествовал Оттону о том, как франкские короли однажды спасли Святой престол от поползновений лангобардов. Устав от пустословий и прервав посла на полуслове, Оттон прямо спросил:
— Ваше преподобие, Его Святейшеству угодно будет видеть меня в Риме?
— Как любого доброго христианина, великий король.
— Прежние папы отказывали мне по причине того, что я не был добрым христианином?
— Разумеется, нет. Но прежние папы видели только ваше желание брать и не видели желания жертвовать.
— Передайте Его Святейшеству, что теперь желание дать появилось. Но я боюсь прослыть скупым или глупым, боюсь не угодить Святому престолу принесенной жертвой. Я прошу, чтобы Святой престол сам или устами апокрисиария указал мне свое пожелание.
— Святой престол прежде всего просит восстановить справедливость и вернуть себе земли, принадлежащие ему согласно дарам августа Константина и великих королей Пипина и Карла.
— Дар святого августа никем оспорен быть не может. Но мне кажется или я услышал слово «прежде»? Стало быть, это еще не все пожелания?
— Его Святейшество просит вас вернуть знатной римской семье, взрастившей его, герцогство Сполето. Права этой древней семьи я готов подтвердить лично, ибо сам принадлежу к ней.
Вечером того же дня король позвал к себе епископа Бруно. На кратком совете братья пришли к выводу, что Рим выставляет совершенно непомерные требования, прибегая, быть может, к известной тактике негоциантов просить заведомо большее, чтобы в процессе торга опуститься до вполне приемлемого. Бруно, вообще говоря, скептически отозвался о перспективах итальянского похода, однако Оттон увидел в скепсисе брата прежде всего отсутствие у того личных перспектив. Бруно действительно не мог рассчитывать ни на новые высокие светские титулы, ни на новые епархии, ибо Оттон и папа готовились проглотить апеннинский пирог, поделив это аппетитное блюдо исключительно между собой…
Срочно возвращаемся в день сегодняшний! Прекрасное решение приходит в мозг порой ударом молнии.
— Святой престол и великий Рим получат нашу помощь, — изрек наконец Оттон.
— Хвала Господу за великие блага, отпущенные городу апостола Его! — воскликнул Сергий. — Осанна тебе, великий король!
— Осанна тебе, супруг мой! — подхватила почин Сергия Аделаида.
— Осанна тебе, великий король! — повторили все присутствующие так, что завибрировали стены монастыря.
— Сын мой, прошу вас подойти ко мне, — сказал Оттон, обращаясь к Людольфу с лукавой улыбкой. — Я поручаю вам, именно вам, возлюбленному сыну моему, подготовить и возглавить дружину в тысячу копий, для того чтобы не позже дня Вознесения Господа нашего достичь Вероны, а затем Павии, чтобы действиями своими предостеречь моего вассала Беренгария от необдуманных и возмутительных действий. По достижении Павии прошу вас оставаться там и нести долг служения вашему королю и отцу столь же преданно и отважно, как было доныне.
— Клянусь, мой король! — ответил с поклоном Людольф, но в голосе сына Оттон не услышал большого энтузиазма от возлагаемой на того миссии.
Многие присутствующие, в том числе Бруно и Сергий, оценили все изящество королевского решения. Не Оттон покидает германские земли, наивно надеясь на верность вассалов, а, напротив, самый опасный конкурент короля удаляется прочь, подальше от трона, и будет в поте лица отстаивать этого трона интересы.
Королевское решение дало исчерпывающий ответ и на запросы Рима. Предложение Святого престола было сочтено неприемлемым, и от слуха Сергия не ускользнул намек на ограниченность действий и полномочий Людольфа в Италии. Магдебург в отношении с Вечным городом открыл торг и отныне будет использовать Беренгария в качестве пугала для Рима, дабы последний умерил свои аппетиты. Вполне вероятно, что Оттон теперь даже будет рад новому обострению отношений между Беренгарием и папой, мало того, будет сознательно провоцировать Беренгария на опрометчивые поступки, чтобы Святой престол стал сговорчивее и, наконец, покорно принял неизбежную «помощь».
* * * * *
Само Провидение летом и осенью 957 года выступило на стороне Оттона Великого. Людольф выполнил наставления отца и в конце мая вошел в Верону. Это вынудило Беренгария, засевшего в те дни в Сполето и развлекавшегося милым шантажом папы Иоанна, поспешить на север. Итальянский король, впрочем, и не подумал оказывать сопротивление германцам и в который раз выказал себя трусом, спрятавшись в хорошо укрепленной Равенне и безропотно сдав Павию. Людольф, предварительно навестив в Милане епископа Вальперта, давнего германского резидента, затем удобно обосновался в лангобардской столице в ожидании дальнейших распоряжений Оттона и переправляя отцу письма Беренгария, в которых тот заискивающим тоном уверял Оттона в собственной верности и неукоснительном следовании прежним договоренностям. Папа Иоанн от таких маневров европейских государей всю осень испытывал двойственные чувства: с одной стороны, удовлетворение от ухода Беренгария из римских предместий, а с другой — разочарование и тревогу по поводу половинчатых решений Оттона. К концу ноября чувство тревоги в душе папы возобладало: в Новаре неожиданно для всех скончался Людольф. Даже и не вспомнить другого такого случая, когда смерть принца оказалась столь приятным сюрпризом для всех действующих лиц апеннинского драматического театра тех лет. В том числе и для собственного отца.
Глава 16 - Эпизод 16. 1714-й год с даты основания Рима, 1-й год правления базилевса Романа Второго Младшего (май 960 года от Рождества Христова).
Второе за последние десять лет появление германцев в Северной Италии имело более короткий эффект и менее значимые последствия, чем первое. Возможно, это объяснялось тем, что на сей раз германские дружины возглавлял не сам грозный Оттон, а лишь его старший и не слишком любимый сын. И если появление Оттона на добрых шесть лет отвадило Беренгария Иврейского от вздорных и малозаслуженных поползновений на корону Карла Великого, то второго явления германцев на Апеннины хватило лишь на два года. Пусть Беренгарию определенно не хватало качеств воина, в талантах плетения интриг ему, особенно после смерти Гуго Арльского, равных на италийской земле точно не было. Хитрый лис благоразумно сменил тактику и отказался от прямого давления на Рим в виде периодической вольтижировки его армии в прямой видимости от городских стен. Вместо этого он постарался навести мосты в отношениях с теми, кого папа римский считал, точнее должен был считать, безусловными и всегда преданными вассалами.
Речь идет о шести епископах римских пригородов-субурбикарий, чьи ступени в иерархической церковной лестнице тех лет следовали сразу за папским пьедесталом. Как уже отмечалось, все эти епископы одновременно имели приходы в титульных базиликах Рима и потому часто именовались кардиналами-епископами. После того как папа Иоанн продекларировал возврат Рима к традициям и устоям церковного города, каковым Рим являлся двести-триста лет назад, влияние кардиналов-епископов начало резко возрастать, ибо Риму предстояло вернуться к прежнему делению на семь церковных округов, главами которых все видели пригородных епископов. Иоанн почти сразу понял, что поспешными словами, продиктованными острым моментом его борьбы с Кресченцием, он сам подготовил себе ловушку. В судорожных попытках пресечь разгулявшиеся аппетиты пригородных епископов понтифик по совету дяди Сергия провозгласил главами новых округов диаконов титульных базилик, то есть служителей более низкого чина, чем кардиналы-епископы, но зато напрямую подчинив тех Святому престолу и наградив уже забытым на тот момент саном архидиаконов. Под это решение Иоанн, знаниями и устами Сергия, подвел широкую теоретическую базу, апеллируя как к первым семи диаконам, избранным еще апостолами для ведения суетно-административных дел зарождающейся Веры, так и к сравнительно недавней истории Рима времен Стефана Третьего, когда влияние архидиаконов впервые вознеслось к вершинам Альп. Во времена Мароции и Альбериха значение архидиаконов упало одновременно и столь же масштабно, как само влияние Святого престола на дела Вечного города, однако наследник светских тиранов априори был обречен на слом политики своих великих предшественников.
Инициативу Святого престола епископы субурбикарий ожидаемо приняли в штыки. В их глазах папа Иоанн все еще казался неопытным и взбалмошным юнцом, плохо знающим Святое Писание, но с удовольствием предающимся соблазнам плоти и потому не слишком уважаемым значительной долей римских граждан из числа ее наиболее благочестивых прихожан. Пять из шести епископов, за исключением портуеннского епископа Константина, сменившего три года тому назад усопшего отца Хрисогона, прекрасно помнили, каким именно способом у них вырвали согласие на избрание папой Иоанна. И пусть все свидетельства их сговора были уничтожены, тем не менее они считали себя вправе не гнуть спины перед сыном тирана и продолжали рассчитывать на взаимную признательность Иоанна до конца земных дней обеих сторон. А посему указ об их фактическом подчинении в делах светских архидиаконам, до сего дня прислуживавшим им во время совершения таинств и мессы, епископами был воспринят как обман и нарушение прежних договоренностей.
