поражен столь ярким свидетельством многовекового величия Аргосской империи, по—прежнему возвышающейся исполином посреди всех государств и народностей, несмотря на все апокалептические потрясения последних пяти веков. Какой же жалкой, нежизнеспособной и хилой, в сравнении с империей ромеев, казалась теперь Оттону империя Карла Великого, просуществовавшая чуть более ста двадцати лет, в течение которых подлинная власть императора ощущалась в полной мере лишь в первой трети отведенного ей Богом времени.
И ведь не сказать, чтобы правители Византии за эти же самые обозреваемые Оттоном годы как-то выгодно отличались от наследников Карла, огонь страстей на берегах Босфора не затихал ни в те времена, ни ранее, ни позже. Чего стоила хотя бы недавно окончившаяся свара между многочисленным семейством Лакапинов, когда отец и двое сыновей не смогли разделить между собой пирог власти, доставшийся им даром, вопреки их происхождению и благодаря мягкотелости законного наследника. А едва только Константин избавился от назойливой армянской родни, как уже новая напасть возникла на пороге его дома в лице низкородной потаскухи Феофано , которую его сын Роман приволок из заурядной таверны недалеко от Элефтерия . Теперь же эта гетера распоряжается Романом как послушным рабом и, нимало не смущаясь, настраивает того против родителей и главных советников трона. Однако какая-то неведомая сила почему-то оставляет непоколебимыми столпы древней Восточной империи, тогда как новая Западная уже тридцать три года безмолвно покоится в безымянной могиле Истории, и даже близко не видно того, кому по плечу было бы ее воскресить.
Да полно, неужто в самом деле никого? Два года тому назад, сразу после окончания битвы с венграми на реке Лех, его воодушевленные победой воины подняли Оттона на свои щиты и пронесли сквозь ряды победителей и побежденных, словно античного триумфатора. В тот день нашлись отчаянные головы, крикнувшие ему вслед: «Слава Оттону, нашему владыке и августу!» Эти слова еще долго отдавались эхом в голове саксонского короля, и он подолгу раздумывал над тем, есть ли сейчас среди христиан правитель, который мог бы удостоиться столь соблазнительной похвалы. Кто еще, кроме него, может похвалиться таким же числом одержанных побед над мятежниками и язычниками? Кто еще столь изворотлив, умен и хитер? Да, внешность его недостаточно ярка, ей далеко до Геракла или же Антиноя, но разве не его любит самая прекрасная женщина подлунного мира, а уж такие выбирать умеют? Да, мускулы его не повергают в трепет врагов, глаза не мечут молний, но разве для овладения короной Карла нужен сказочный великан, одним ударом палицы обращающий в бегство тысячи иноверцев? Разве похожи были на писаных властелинов мира лысоватый Цезарь, тщедушный Октавиан, болезненный Константин?
Оттон на мгновение отвлекся от размышлений, уведших его чрезвычайно далеко, и только сейчас заметил, что сотни глаз в зале смотрят на него с ожиданием каких-то действий. Он сообразил, что Лиутпранд уже закончил рассказ и теперь необходимо старательно напрячь память, чтобы восстановить последние фрагменты речи посла. Как всегда, его выручила Аделаида, догадавшаяся, что супруг ее в последние минуты мыслями был где-то далеко. Она наклонилась к нему и сделала драгоценную подсказку, причем ту, которая была нужна ей. Оттон приободрился, сама Аделаида незаметно усмехнулась.
— Отчего же, досточтимый мессер Лиутпранд, ваше сердце теперь охладело к королю Беренгарию?
— Ваше высочество, славный и милосердный король саксов, франков и тевтонцев, сердце каждого христианина Италии кровоточит и ноет от созерцания великих гнусностей и преступлений, чинимых нынешним правителем Павии.
Уста многих присутствующих в этот момент тронула усмешка. Тех, кто знал, что уход Лиутпранда с королевской службы объяснялся тем, что апокрисиарию выплатили за его миссию гораздо менее обещанного.
— Вы не одиноки в своих обидах на короля, мой дорогой Лиутпранд. Не далее как вчера я услышал жалобы от самого папы Иоанна, которые мне передал присутствующий здесь отец Сергий, епископ города Непи.
Все взгляды тут же устремились на Сергия, стоявшего в окружении небольшой свиты, заметно выделяющейся богатством и покроем одежд среди прочих гостей короля.
— Мой король, это только доказывает правоту моих слов, сказанных ранее, — произнес Лиутпранд.
— Его преподобие отец Сергий немало претерпел, чтобы добраться сюда, — при словах Оттона, адресованных ему, итальянский епископ замер в поклоне. — Хвала Всевышнему, успокоившему море для его кораблей, честь и слава вашему брату Конраду Бургундскому, душа моя, встретившего его преподобие как дорогого и желанного гостя.
Последние слова адресовались Аделаиде. Белокурая красавица в благодарность за похвалу ее любимому брату одарила короля и всех присутствующих чарующей улыбкой. Многим показалось, что в мрачной монастырской зале заметно посветлело.
— Честь и слава Конраду, королю Бургундии, приветившему нас и давшему нам сопровождение вплоть до саксонских земель. Благодаря славному королю мы ни в чем не нуждались и ничего не страшились, — умело подхватил волну епископ Сергий и с удовлетворением отметил новый прилив радости на лице королевы.
Однако Оттону слова епископа показались неуместными, поскольку не было разрешения говорить, и чрезмерно льстивыми, преследующими цель дешево заручиться поддержкой Аделаиды. Он поднял руку, требуя тишины.
— Из сообщений Его Святейшества, — заговорил Оттон, — следует, что нам необходимо срочно вмешаться в беззаконие, творимое королем Италии, и защитить Святой престол, раз других защитников не наблюдается. Говорить о беззаконии является моим правом, поскольку король Италии получил Железную корону лангобардов с моего разрешения и по моей протекции, а при своей коронации произнес клятву справедливого правителя и доброго христианина. Надеюсь, что за время вашего пути, отец Сергий, в Риме не произошло ничего дурного и нам не придется горевать об упущенном времени.
— Об этом можно было бы не так сильно беспокоиться, отец, если бы мы встретили его преподобие в Регенсбурге, — заявил Людольф , старший сын Оттона от его первый жены Эдит Английской .
Отец холодно оглядел сына. Людольфу шел двадцать седьмой год, его чернобородое румяное лицо совсем не походило на бледно-рыжеватые лица Людольфингов . Но еще более сын с отцом отличались характерами.
— На торжественных приемах послов из чужих земель ко мне следует обращаться «мой король», и в данном требовании ни для кого не может быть исключений. — Чтобы понять тон, которым произнес эти слова повелитель саксов, представьте себе вдруг заговоривший арктический айсберг.
Людольф покраснел, выступил вперед и покраснел еще более, согнувшись в поспешном и неуклюжем поклоне.
— К тому же разве вы не хотели, сын мой, посетить прах вашей достославной матери, нашедший покой в этих стенах?
При словах короля ожидаемо ревниво заерзала Аделаида. Оттон умиротворяюще улыбнулся ей и наклонил к ней свою голову, так что их короны звучно соприкоснулись. Теперь настал черед Людольфа корчить недовольную гримасу. Само возникновение монастыря Святого Маврикия, равно как и рост значимости Магдебурга в германских делах, начался с захоронения здесь более десяти лет назад королевы Эдит, первой супруги Оттона, матери Людольфа. С тех пор каждый визит сюда неизменно сопровождался сценами ревности, попеременно устраиваемыми королю то Аделаидой, то, и причем намного чаще, его заносчивым первенцем. Тем не менее Оттон приезжал сюда все охотнее, здесь он чувствовал себя не в пример спокойнее, чем в Регенсбурге, старой столице вечных конкурентов их династии из числа франконских правителей.
За мимикой местных господ наблюдало немало заинтересованных лиц. Первые годы правления Оттона прошли в нескончаемых войнах с ближайшими родственниками, отголоски которых раздавались и по сию пору. Сразу после коронации Оттона против него выступила франконская знать, все предыдущие пятнадцать лет чувствовавшая себя ущемленной в своих правах саксами, неведомым способом подобравшими ключики к старому королю Конраду Франконскому и заставившими последнего признать наследником саксонца Птицелова, отца нынешнего короля. Юный Оттон, несмотря на частые капризы Фортуны, справился с мятежом двух Эберхардов, затем расправился со сводным братом Танкмаром, после чего дошла очередь уже и до брата родного. Оттон с детства был привязан к младшему брату Генриху, и по всей видимости, именно сентиментальные детские воспоминания не позволили ему наказать Генриха, как тот того заслуживал. Генрих обладал немалыми качествами, среди которых, к сожалению, отсутствовали верность и стойкость к соблазнам. Принц не единожды клялся в верности старшему брату Оттону, однако не единожды велся на посулы очередных мятежников, не единожды попадался и снова каялся. Последний раз с пути истинного его пытался сбить Конрад Рыжий Лотарингский , который, похоронив жену Лиутарду, родную сестру Людольфа, посчитал себя свободным от обязательств перед Оттоном. Однако Генрих, не то из-за приобретенного сколь богатого, столь и печального опыта, не то чувствуя приближение смерти, на сей раз отказался от участия в мятеже, который закончился тем же, что и все предыдущие. Основные мятежники — рыжий Конрад и Людольф (да-да, все тот же строптивый сын Оттона!) — были прощены, Конрад вскоре из-за собственного легкомыслия дал себя убить венграм в уже выигранной германцами битве на реке Лех, и, таким образом, из всей когда-то многочисленной мятежной родни ныне подле Оттона остался только старший сын.
Подобным всепрощенчеством короля, помимо Людольфа и Генриха, еще не так давно пользовался Фридрих , архиепископ Майнца и долгое время королевский «министр иностранных дел». Сей славный пастор поучаствовал во всех интригах против Оттона, а заодно завалил его посольские миссии в Рим. Справедливости ради стоит отметить, что в те годы любые послы Оттона были обречены вернуться из Рима несолоно хлебавши, поскольку Святой престол тогда был полностью подчинен железной воле принцепса Альбериха, а тот, естественно, даже в самом хмельном пиру не сподобился бы на идею пригласить Оттона в Рим. Тем не менее Оттон обвинил в неудаче именно Фридриха и в который уже раз сослал того в монастырь.
Два года тому назад Фридриха не стало. Однако свято место пусто не бывает, тем более не бывает долго. И место архиепископа Майнца на посту главного советника короля очень скоро занял другой епископ, Бруно, самый младший брат короля . Когда Бруно был еще ребенком, его начитанность и усердие изумляли всех — по свидетельству придворных, Бруно «носился со своей библиотекой, как Израиль с ковчегом». Проявив таланты в образовании, он уже в пятнадцать лет возглавил канцелярию Оттона, а четыре года тому назад был возведен в сан архиепископа Кельна. Бруно получил митру в тот самый момент, когда взбунтовался Конрад Рыжий, и по итогам конфликта Бруно собственной персоной заменил Конрада в сане герцога Лотарингии, объединив тем самым в своем лице церковную и светскую власть в отдельно взятом регионе. На тот момент только еще один человек в мире обладал подобной монополией — Его Святейшество Иоанн Двенадцатый, да и то лишь в пределах одного Рима. Но даже после этого Фортуна не решилась взять передышку в отношении отца Бруно. В Западном королевстве франков очень скоро ушли друг за другом юридический и фактический правители — Людовик Заморский и герцог Гуго Великий. Невероятной игрой случая образованный и энергичный Бруно стал опекуном обоих наследников правителей — нового короля Лотаря и нового герцога Гуго Капета . Таким образом, Бруно стал фактическим протектором всего Западного королевства франков, а также в его руках оказались судьбы двух королевских династий — умирающей династии франкских Каролингов и только-только зарождающейся династии Капетингов. Уникальный случай в истории, который не снился даже графу Уорику —«создателю королей» . Причем стоит заметить, что роль главного менеджера в ключевом повороте истории будущей Франции исполнил человек едва ли не самый замечательный и достойный для своего времени. Не зря впоследствии епископ Бруно получит право именоваться Великим и будет причислен к лику святых. Ну а пока, на сегодняшний день, он все еще возглавляет по старой памяти канцелярию короля и группу советников из числа епископов второстепенных германских епархий.
Так уж сложилась судьба всех Оттонов, что, убедившись не единожды в лицемерии и неверности светской знати, они предпочли со временем опереться на поддержку отцов поместных церквей. Надо сказать, что церковь внакладе не осталась, и лавры епископа Бруно в дальнейшем примерили многие, став в различных провинциях королевства владыками и света, и клира. Из их числа со временем вылупятся совершенно исключительные епископы, такие, к примеру, как Кристиан фон Бух , ставший для своего века одним из самых талантливых полководцев. Возглавляемые же такими личностями епархии станут равновеликими по своей мощи старым германским княжествам, что, таким образом, обусловит при возникновении института курфюрстов смешанный состав императорских выборщиков.
Осознанная опора на епископов очень скоро даст свои плоды и в отношениях Оттона с Римом. Впрочем, уже сегодня Оттон Первый благодушно внимал словам епископа Сергия, чьи мудрость и хладнокровие подкупали короля, особенно в сравнении с неукротимой и вздорной светской родней, ведь тот же Людольф после отцовских нравоучений сейчас напоминал разозленного, изогнувшего спину кота и готов был принять в штыки любую инициативу родителя.
— Мой король, до нас доходят странные слухи о Его Святейшестве, — произнес Бруно.
Сергий было вновь выступил вперед, готовясь дать отповедь, но Оттон жестом запретил тому говорить. Всему свое время, нечего превращать королевский прием в базарную площадь.
— Что это за слухи, брат мой? — осведомился Оттон.
— Две седмицы тому назад я беседовал с неким Амедеем, доверенным лицом короля Беренгария. Его рассказы о характере папы Иоанна изумляют. Пусть Амедей не принадлежит к числу друзей Его Святейшества, но человеку, заботящемуся о душе, негоже так даже думать о пастыре христианского мира и преемнике святого Петра. Не то что злословить.
— Видел я этого Амедея, — ответил король, — помню его козни еще против покойного баламута Гуго.
— Редкостный мерзавец этот ваш Амедей! — вдруг громко воскликнула Аделаида.
Амедей неоднократно посещал ее в дни заточения в замке на озере Гарда и безуспешно пытался добиться согласия Аделаиды на брак с Адальбертом, сыном Беренгария. Обычно после его визитов стол королевы внезапно оскудевал, а прогулки на свежем воздухе отчего-то на некоторое время прекращались.
Оттон успокоил супругу добродушным, с легкой укоризной, взглядом. Сергий, услышав реплику королевы, пришел к выводу, что путь через сердце королевы к разуму короля, вероятно, будет наикратчайшим для римского посольства. Епископ поднял руку, снова прося разрешения говорить. Король на сей раз любезно кивнул.
— Великий король! Недосказанное слово словно яд на дне кубка. Не виден, но отравляет все содержимое. Можем ли мы все, присутствующие здесь, услышать, в чем именно обвиняли Его Святейшество, дабы я, и также при многочисленных свидетелях, смог опровергнуть клевету?
И ведь не сказать, чтобы правители Византии за эти же самые обозреваемые Оттоном годы как-то выгодно отличались от наследников Карла, огонь страстей на берегах Босфора не затихал ни в те времена, ни ранее, ни позже. Чего стоила хотя бы недавно окончившаяся свара между многочисленным семейством Лакапинов, когда отец и двое сыновей не смогли разделить между собой пирог власти, доставшийся им даром, вопреки их происхождению и благодаря мягкотелости законного наследника. А едва только Константин избавился от назойливой армянской родни, как уже новая напасть возникла на пороге его дома в лице низкородной потаскухи Феофано , которую его сын Роман приволок из заурядной таверны недалеко от Элефтерия . Теперь же эта гетера распоряжается Романом как послушным рабом и, нимало не смущаясь, настраивает того против родителей и главных советников трона. Однако какая-то неведомая сила почему-то оставляет непоколебимыми столпы древней Восточной империи, тогда как новая Западная уже тридцать три года безмолвно покоится в безымянной могиле Истории, и даже близко не видно того, кому по плечу было бы ее воскресить.
Да полно, неужто в самом деле никого? Два года тому назад, сразу после окончания битвы с венграми на реке Лех, его воодушевленные победой воины подняли Оттона на свои щиты и пронесли сквозь ряды победителей и побежденных, словно античного триумфатора. В тот день нашлись отчаянные головы, крикнувшие ему вслед: «Слава Оттону, нашему владыке и августу!» Эти слова еще долго отдавались эхом в голове саксонского короля, и он подолгу раздумывал над тем, есть ли сейчас среди христиан правитель, который мог бы удостоиться столь соблазнительной похвалы. Кто еще, кроме него, может похвалиться таким же числом одержанных побед над мятежниками и язычниками? Кто еще столь изворотлив, умен и хитер? Да, внешность его недостаточно ярка, ей далеко до Геракла или же Антиноя, но разве не его любит самая прекрасная женщина подлунного мира, а уж такие выбирать умеют? Да, мускулы его не повергают в трепет врагов, глаза не мечут молний, но разве для овладения короной Карла нужен сказочный великан, одним ударом палицы обращающий в бегство тысячи иноверцев? Разве похожи были на писаных властелинов мира лысоватый Цезарь, тщедушный Октавиан, болезненный Константин?
Оттон на мгновение отвлекся от размышлений, уведших его чрезвычайно далеко, и только сейчас заметил, что сотни глаз в зале смотрят на него с ожиданием каких-то действий. Он сообразил, что Лиутпранд уже закончил рассказ и теперь необходимо старательно напрячь память, чтобы восстановить последние фрагменты речи посла. Как всегда, его выручила Аделаида, догадавшаяся, что супруг ее в последние минуты мыслями был где-то далеко. Она наклонилась к нему и сделала драгоценную подсказку, причем ту, которая была нужна ей. Оттон приободрился, сама Аделаида незаметно усмехнулась.
— Отчего же, досточтимый мессер Лиутпранд, ваше сердце теперь охладело к королю Беренгарию?
— Ваше высочество, славный и милосердный король саксов, франков и тевтонцев, сердце каждого христианина Италии кровоточит и ноет от созерцания великих гнусностей и преступлений, чинимых нынешним правителем Павии.
Уста многих присутствующих в этот момент тронула усмешка. Тех, кто знал, что уход Лиутпранда с королевской службы объяснялся тем, что апокрисиарию выплатили за его миссию гораздо менее обещанного.
— Вы не одиноки в своих обидах на короля, мой дорогой Лиутпранд. Не далее как вчера я услышал жалобы от самого папы Иоанна, которые мне передал присутствующий здесь отец Сергий, епископ города Непи.
Все взгляды тут же устремились на Сергия, стоявшего в окружении небольшой свиты, заметно выделяющейся богатством и покроем одежд среди прочих гостей короля.
— Мой король, это только доказывает правоту моих слов, сказанных ранее, — произнес Лиутпранд.
— Его преподобие отец Сергий немало претерпел, чтобы добраться сюда, — при словах Оттона, адресованных ему, итальянский епископ замер в поклоне. — Хвала Всевышнему, успокоившему море для его кораблей, честь и слава вашему брату Конраду Бургундскому, душа моя, встретившего его преподобие как дорогого и желанного гостя.
Последние слова адресовались Аделаиде. Белокурая красавица в благодарность за похвалу ее любимому брату одарила короля и всех присутствующих чарующей улыбкой. Многим показалось, что в мрачной монастырской зале заметно посветлело.
— Честь и слава Конраду, королю Бургундии, приветившему нас и давшему нам сопровождение вплоть до саксонских земель. Благодаря славному королю мы ни в чем не нуждались и ничего не страшились, — умело подхватил волну епископ Сергий и с удовлетворением отметил новый прилив радости на лице королевы.
Однако Оттону слова епископа показались неуместными, поскольку не было разрешения говорить, и чрезмерно льстивыми, преследующими цель дешево заручиться поддержкой Аделаиды. Он поднял руку, требуя тишины.
— Из сообщений Его Святейшества, — заговорил Оттон, — следует, что нам необходимо срочно вмешаться в беззаконие, творимое королем Италии, и защитить Святой престол, раз других защитников не наблюдается. Говорить о беззаконии является моим правом, поскольку король Италии получил Железную корону лангобардов с моего разрешения и по моей протекции, а при своей коронации произнес клятву справедливого правителя и доброго христианина. Надеюсь, что за время вашего пути, отец Сергий, в Риме не произошло ничего дурного и нам не придется горевать об упущенном времени.
— Об этом можно было бы не так сильно беспокоиться, отец, если бы мы встретили его преподобие в Регенсбурге, — заявил Людольф , старший сын Оттона от его первый жены Эдит Английской .
Отец холодно оглядел сына. Людольфу шел двадцать седьмой год, его чернобородое румяное лицо совсем не походило на бледно-рыжеватые лица Людольфингов . Но еще более сын с отцом отличались характерами.
— На торжественных приемах послов из чужих земель ко мне следует обращаться «мой король», и в данном требовании ни для кого не может быть исключений. — Чтобы понять тон, которым произнес эти слова повелитель саксов, представьте себе вдруг заговоривший арктический айсберг.
Людольф покраснел, выступил вперед и покраснел еще более, согнувшись в поспешном и неуклюжем поклоне.
— К тому же разве вы не хотели, сын мой, посетить прах вашей достославной матери, нашедший покой в этих стенах?
При словах короля ожидаемо ревниво заерзала Аделаида. Оттон умиротворяюще улыбнулся ей и наклонил к ней свою голову, так что их короны звучно соприкоснулись. Теперь настал черед Людольфа корчить недовольную гримасу. Само возникновение монастыря Святого Маврикия, равно как и рост значимости Магдебурга в германских делах, начался с захоронения здесь более десяти лет назад королевы Эдит, первой супруги Оттона, матери Людольфа. С тех пор каждый визит сюда неизменно сопровождался сценами ревности, попеременно устраиваемыми королю то Аделаидой, то, и причем намного чаще, его заносчивым первенцем. Тем не менее Оттон приезжал сюда все охотнее, здесь он чувствовал себя не в пример спокойнее, чем в Регенсбурге, старой столице вечных конкурентов их династии из числа франконских правителей.
За мимикой местных господ наблюдало немало заинтересованных лиц. Первые годы правления Оттона прошли в нескончаемых войнах с ближайшими родственниками, отголоски которых раздавались и по сию пору. Сразу после коронации Оттона против него выступила франконская знать, все предыдущие пятнадцать лет чувствовавшая себя ущемленной в своих правах саксами, неведомым способом подобравшими ключики к старому королю Конраду Франконскому и заставившими последнего признать наследником саксонца Птицелова, отца нынешнего короля. Юный Оттон, несмотря на частые капризы Фортуны, справился с мятежом двух Эберхардов, затем расправился со сводным братом Танкмаром, после чего дошла очередь уже и до брата родного. Оттон с детства был привязан к младшему брату Генриху, и по всей видимости, именно сентиментальные детские воспоминания не позволили ему наказать Генриха, как тот того заслуживал. Генрих обладал немалыми качествами, среди которых, к сожалению, отсутствовали верность и стойкость к соблазнам. Принц не единожды клялся в верности старшему брату Оттону, однако не единожды велся на посулы очередных мятежников, не единожды попадался и снова каялся. Последний раз с пути истинного его пытался сбить Конрад Рыжий Лотарингский , который, похоронив жену Лиутарду, родную сестру Людольфа, посчитал себя свободным от обязательств перед Оттоном. Однако Генрих, не то из-за приобретенного сколь богатого, столь и печального опыта, не то чувствуя приближение смерти, на сей раз отказался от участия в мятеже, который закончился тем же, что и все предыдущие. Основные мятежники — рыжий Конрад и Людольф (да-да, все тот же строптивый сын Оттона!) — были прощены, Конрад вскоре из-за собственного легкомыслия дал себя убить венграм в уже выигранной германцами битве на реке Лех, и, таким образом, из всей когда-то многочисленной мятежной родни ныне подле Оттона остался только старший сын.
Подобным всепрощенчеством короля, помимо Людольфа и Генриха, еще не так давно пользовался Фридрих , архиепископ Майнца и долгое время королевский «министр иностранных дел». Сей славный пастор поучаствовал во всех интригах против Оттона, а заодно завалил его посольские миссии в Рим. Справедливости ради стоит отметить, что в те годы любые послы Оттона были обречены вернуться из Рима несолоно хлебавши, поскольку Святой престол тогда был полностью подчинен железной воле принцепса Альбериха, а тот, естественно, даже в самом хмельном пиру не сподобился бы на идею пригласить Оттона в Рим. Тем не менее Оттон обвинил в неудаче именно Фридриха и в который уже раз сослал того в монастырь.
Два года тому назад Фридриха не стало. Однако свято место пусто не бывает, тем более не бывает долго. И место архиепископа Майнца на посту главного советника короля очень скоро занял другой епископ, Бруно, самый младший брат короля . Когда Бруно был еще ребенком, его начитанность и усердие изумляли всех — по свидетельству придворных, Бруно «носился со своей библиотекой, как Израиль с ковчегом». Проявив таланты в образовании, он уже в пятнадцать лет возглавил канцелярию Оттона, а четыре года тому назад был возведен в сан архиепископа Кельна. Бруно получил митру в тот самый момент, когда взбунтовался Конрад Рыжий, и по итогам конфликта Бруно собственной персоной заменил Конрада в сане герцога Лотарингии, объединив тем самым в своем лице церковную и светскую власть в отдельно взятом регионе. На тот момент только еще один человек в мире обладал подобной монополией — Его Святейшество Иоанн Двенадцатый, да и то лишь в пределах одного Рима. Но даже после этого Фортуна не решилась взять передышку в отношении отца Бруно. В Западном королевстве франков очень скоро ушли друг за другом юридический и фактический правители — Людовик Заморский и герцог Гуго Великий. Невероятной игрой случая образованный и энергичный Бруно стал опекуном обоих наследников правителей — нового короля Лотаря и нового герцога Гуго Капета . Таким образом, Бруно стал фактическим протектором всего Западного королевства франков, а также в его руках оказались судьбы двух королевских династий — умирающей династии франкских Каролингов и только-только зарождающейся династии Капетингов. Уникальный случай в истории, который не снился даже графу Уорику —«создателю королей» . Причем стоит заметить, что роль главного менеджера в ключевом повороте истории будущей Франции исполнил человек едва ли не самый замечательный и достойный для своего времени. Не зря впоследствии епископ Бруно получит право именоваться Великим и будет причислен к лику святых. Ну а пока, на сегодняшний день, он все еще возглавляет по старой памяти канцелярию короля и группу советников из числа епископов второстепенных германских епархий.
Так уж сложилась судьба всех Оттонов, что, убедившись не единожды в лицемерии и неверности светской знати, они предпочли со временем опереться на поддержку отцов поместных церквей. Надо сказать, что церковь внакладе не осталась, и лавры епископа Бруно в дальнейшем примерили многие, став в различных провинциях королевства владыками и света, и клира. Из их числа со временем вылупятся совершенно исключительные епископы, такие, к примеру, как Кристиан фон Бух , ставший для своего века одним из самых талантливых полководцев. Возглавляемые же такими личностями епархии станут равновеликими по своей мощи старым германским княжествам, что, таким образом, обусловит при возникновении института курфюрстов смешанный состав императорских выборщиков.
Осознанная опора на епископов очень скоро даст свои плоды и в отношениях Оттона с Римом. Впрочем, уже сегодня Оттон Первый благодушно внимал словам епископа Сергия, чьи мудрость и хладнокровие подкупали короля, особенно в сравнении с неукротимой и вздорной светской родней, ведь тот же Людольф после отцовских нравоучений сейчас напоминал разозленного, изогнувшего спину кота и готов был принять в штыки любую инициативу родителя.
— Мой король, до нас доходят странные слухи о Его Святейшестве, — произнес Бруно.
Сергий было вновь выступил вперед, готовясь дать отповедь, но Оттон жестом запретил тому говорить. Всему свое время, нечего превращать королевский прием в базарную площадь.
— Что это за слухи, брат мой? — осведомился Оттон.
— Две седмицы тому назад я беседовал с неким Амедеем, доверенным лицом короля Беренгария. Его рассказы о характере папы Иоанна изумляют. Пусть Амедей не принадлежит к числу друзей Его Святейшества, но человеку, заботящемуся о душе, негоже так даже думать о пастыре христианского мира и преемнике святого Петра. Не то что злословить.
— Видел я этого Амедея, — ответил король, — помню его козни еще против покойного баламута Гуго.
— Редкостный мерзавец этот ваш Амедей! — вдруг громко воскликнула Аделаида.
Амедей неоднократно посещал ее в дни заточения в замке на озере Гарда и безуспешно пытался добиться согласия Аделаиды на брак с Адальбертом, сыном Беренгария. Обычно после его визитов стол королевы внезапно оскудевал, а прогулки на свежем воздухе отчего-то на некоторое время прекращались.
Оттон успокоил супругу добродушным, с легкой укоризной, взглядом. Сергий, услышав реплику королевы, пришел к выводу, что путь через сердце королевы к разуму короля, вероятно, будет наикратчайшим для римского посольства. Епископ поднял руку, снова прося разрешения говорить. Король на сей раз любезно кивнул.
— Великий король! Недосказанное слово словно яд на дне кубка. Не виден, но отравляет все содержимое. Можем ли мы все, присутствующие здесь, услышать, в чем именно обвиняли Его Святейшество, дабы я, и также при многочисленных свидетелях, смог опровергнуть клевету?
