— Лжете, Теодора! Снова лжете. Я знаю, ради чего вы пошли на это.
— О, Святый Боже! Настал миг расплаты! — запричитала Теодора, но вдруг осеклась и внезапно твердым смелым голосом спросила: — Кто же вы, ответьте? Что вам от меня надо?
— Мне надо было убедиться, что ваша душа еще далека от раскаяния. Мне надо было убедиться, что, надев на лицо маску смирения и благочестия, изучая «Шестоднев», вы по-прежнему в молитвах своих пытаетесь обелить себя и очернить родную сестру. Итак, мне известен самый большой грех ваш, но скажете ли вы мне, ради чего вы пошли на это?
— Ради… диадемы… императрицы, — выдавила из себя Теодора, ощущая себя в этот момент самым нелепым, убогим, грешным и глупым существом в мире.
— Как? А разве не из-за этого? — и, порывшись в напоясном кошеле, Иоанн извлек склянку с зеленой жидкостью, которая произвела на Теодору столь же сильное воздействие, как вид Содома на супругу праведника.
— Боже Святый! Откуда это у вас? Она… Она дала вам его? Значит, она еще жива?
— Уже нет.
— Нет… Ее больше нет… И вам известно даже это. Ах! — воскликнула она, оглушенная догадкой. — Да ведь вы… Вы Октавиан!
— Нет, я Иоанн, так же как и вы теперь Агнесса. Да, я был у моей нонны в тот день, когда она умерла.
— И она рассказала вам все?
— Теперь вы поняли, какой предстали передо мной?
— Король Гуго, пресытившись издевательствами надо мной, отпустил меня, но я не пожелала возвращаться в Рим. Я намеренно ушла в эти леса, чтобы скрыться от тех, кто видел мои грехи. Я дала себе обет помогать таким же падшим, как я. Я стала есть корни и ягоды вместо мяса и пить дождевую воду вместо вина, но, Господь свидетель, даже самый тяжелый день, проведенный здесь, мне был в большую радость, чем самый развеселый римский пир в пору моей грешной молодости. Я прожила счастливо на этой горе тринадцать лет, но плата за грехи сегодня все равно настигла меня.
— То есть, если бы я сейчас предложил вам вернуться со мной в Рим, вы бы отказались?
— Да, — твердо ответила Теодора, — я бы отказалась.
— Из-за чего же? Я мог бы вернуть вам ваши владения в Тускулуме, вернуть титул сенатрисы. Рим подчиняется мне полностью.
— Мои годы вы тоже сможете вернуть?
— Я — нет. Но вот это сможет, — папа протянул ей склянку.
— Глупости, — хмыкнула Теодора, — ничто не замедлит бег времени.
— Я видел вашу сестру в день смерти. Я один, страже было запрещено видеть ее. Как вы думаете, почему? Потому что ваш супруг, сенатор Кресченций, боялся, что она соблазнит их. А вы сейчас можете кого-то соблазнить?
Теодора снова невесело хмыкнула в ответ.
— Жив ли мой супруг? До меня доходили грустные слухи.
— Нет. Он погиб с мечом в руке.
— Покоя душе его! Живы ли мои дети?
— Да, все здравствуют. Недавно я пожаловал им земли в Террачине.
— Благодарю вас. Вы заняли пост отца? Я слышала, Альберих умер.
Вместо ответа Иоанн протянул ей руку с кольцом Рыбака. Теодора, разглядев перстень, снова ахнула.
— Господи, как ты допустил такое?
— Когда мой дядя Иоанн, ваш племянник, стал папой, вы так же горячо этому удивлялись и противились?
— И вы, являясь главой христианского мира, проводником истин Господних, принимаете дары чародейки и предлагаете другим воспользоваться ими?
— Чародейством можно назвать всякое, что неподвластно уму обывателя. Ваша сестра, подобно Клеопатре , имела страсть к изучению наук.
— О нет! Я видела эти страшные книги, которые она привезла с собой из Сполето. Я слышала, как она читала при мне заклинания, где упоминался Сатана и его слуги. Это зелье она неспроста дала вам, выбросьте его, равно как и другие ее подарки. Это дары от темной души.
— Ранее вы принимали ее дары охотно.
— В чем и раскаиваюсь. Что еще, кроме этого проклятого зелья, она подарила вам?
Иоанн начал расхаживать вокруг нее и Распятия.
— Она подарила мне свечи, пропитанные странным составом, от их запаха кружится голова и человек впадает в блаженство и томление плоти. Она подарила мне ядовитое распятие и еще один яд, который действует только вместе с вином.
— Яд и обольщение! Типичные подарки бабушки любимому внуку!
— Эти подарки уже помогли мне.
— В самом деле? И вы этим гордитесь? А что вы приготовили для меня?
Теодора явно перешла в контратаку. Иоанн смутился и, как обычно в таких случаях, начал понемногу закипать.
— Я вам уже показал.
— Увы, эта штука на меня не подействовала. Хотя, быть может, Мароция и не стремилась тогда помочь мне замедлить приход старости. Я подозревала, что эликсиры для меня и для нее могли быть внешне одинаковы, но иметь разные составы. Что, если вам она дала настоящий?
— Нельзя выпить вино, не откупорив бутылку.
— Предлагаете испытать его на мне? Впрочем, верно, вы еще слишком молоды, вам оно пока ни к чему. Но даже если это зелье настоящее, его действие станет заметно спустя несколько седмиц.
— Я не тороплюсь. Я оставлю часть зелья вам и вернусь весной. Тогда я снова приглашу вас возвратиться в Рим.
— Для чего я вам нужна?
— Я хочу, чтобы Теофилакты и Кресченции забыли про ненужную вражду, которая вредит и ослабляет оба родственных семейства. Без вас мне с этим не справиться.
— А в Сенате у вас появится еще один послушный голос, не так ли?
— Сената в Риме более не существует.
Теодора задумалась и наконец решилась.
— Дайте мне его, Иоанн.
Она взяла в руки склянку и начала пристально рассматривать ее содержимое, густой серо-зеленый крем.
— Его тонким слоем наносят на лицо, шею и руки, держат полчаса и потом смывают, — прошептала Теодора, — его нельзя использовать с другими мазями, иначе кожа может покрыться язвами. Его нельзя наносить на волосы, те могут легко выпасть. Странная-престранная вещь! Мароция говорила мне, что рецепт этого зелья она нашла в скринии Агельтруды Сполетской, известной чародейки прошлого.
— Сколько вам потребуется зелья до весны?
— О, немного, совсем немного, — она подошла к факелу, оставленному Иоанном в специальной нише при входе в капеллу, — здесь у вас зелья лет на пять, не меньше.
«В конце концов, пусть старуха действительно испытает это на себе. Хуже не будет. А уж брать или не брать ее в Рим — дело десятое». Едва в голове Иоанна пролетела эта мысль, как Теодора внезапно ударила склянку со всей силы о стену. Сосуд разбился, старуха бросила на пол остатки склянки и проворно поднесла к вытекшей жидкости факел.
— Что ты делаешь, ведьма? — закричал понтифик.
— То, что должен сделать любой слуга Божий, любящий Господа своего! Дар Сатаны должен быть уничтожен, и пусть простит мне Господь гордость мою, но я горжусь, что это чародейское зелье благодаря мне больше не будет служить обольщению человеческих душ!
Иоанн кинулся к осколкам склянки, но прежде оттолкнул Теодору. Та отскочила к Распятию и громко расхохоталась, видя, как Иоанн пытается собрать растекшуюся жидкость и оглядывается по сторонам в поисках подходящего сосуда.
— Оставь это, внучек! Пустое! Зелье уже смешалось с грязью пола, обожглось огнем, и пользы от него теперь не больше, чем от коровьего навоза.
Она продолжала хохотать, когда обозленный Иоанн подскочил к ней и толкнул свою двоюродную бабку двумя руками в грудь. Теодора покачнулась, сделала назад шаг, другой, третий и, оступившись, рухнула навзничь. Падая, она задела головой чурбан с поучениями старца Василия, чурбан же, в свою очередь опрокинувшись, подломил трухлявый крест, и Распятие накрыло собой Теодору так, что сам Иоанн едва успел отскочить.
— Старая зловонная ведьма! Будь ты проклята! — прокричал Иоанн.
Теодора не отвечала. Подойдя к ней, Иоанн убрал разломившееся в нескольких частях Распятие и увидел, что из головы старухи медленно вытекает черная густая кровь.
— О Боже! Нонна Теодора, дорогая нонна! О Господи, что я натворил! — закричал Иоанн, опускаясь на колени перед убитой. — Она мертва. Господи, она мертва!
Схватившись за голову руками, глава христианской Церкви еще долго твердил себе под нос: «Она мертва. Мертва!», прежде чем кто-то невидимый, но трезвый рассудком вопросил у него в голове: «И что ты теперь предпримешь дальше?»
«В самом деле! Что дальше? О Небо, сюда могут войти в любой момент! И никто, никто не поверит, что Теодора упала случайно. Да, я толкнул ее, но, видит Бог, я не хотел ее смерти. Бог-то видит, но люди не поверят. Никто не поверит. Что же делать то, а? Нет-нет, только не это! Разве можно злодейство случайное прятать за злодейством намеренным? А что еще остается, когда обратного пути больше нет и старуху к жизни теперь не вернуть? Как хорошо, что со мной только проверенная и нещепетильная свита. Деодат и мои венгры будут держать язык за зубами, в них-то я уверен, но здесь еще эти монахини и этот чертов егерь. Они должны быть уничтожены, весь этот монастырь должен быть уничтожен! Сожжен! Нет, даже в таком медвежьем месте пожар будет виден за много лиг. Оставить все как есть, убить только людей! Убить и спрятать тела, их хватятся не ранее весны. Но их же пятнадцать человек, не меньше! Пятнадцать горемычных душ! Да? И что из того? Что даст мне это трусливое милосердие, когда завтра эти горемычные на всю Италию раструбят, что Раб рабов Божьих, преемник Святого Апостола совершил убийство? Здесь даже не обо мне речь, не столько о себе пекусь, но какую позорную тень я брошу на вечносверкающий Святой престол Церкви!»
Иоанн вышел из дверей капеллы и, немного отдышавшись, дребезжащим голосом позвал Деодата. Тот находился неподалеку и быстрым шагом подошел к папе.
— Зайдем в капеллу, мой друг. Нам нужно подумать, что предпринять.
Деодат лихо присвистнул при виде мертвой аббатисы. Иоанн коротко рассказал о случившемся, но по лицу Деодата было видно, что тот не слишком поверил господину. Иоанн обреченно вздохнул.
— Если уж ты не веришь мне, мой друг, как я могу заставить поверить других?
— Да, дело скверное, — согласился Деодат и изложил собственное решение проблемы, которое папа в близких чертах уже набросал в своем сознании, а потому немедля одобрил.
— Разберись первым делом с егерем.
— Он же слуга тосканского графа!
— Мы напишем графу письмо о покупке слуги. Тогда его не будут искать.
— Чтобы Умберто не вздумал роптать, придется заплатить за старого пса как за двух молодых.
— Пусть так, разберись с егерем и иди сюда. Потом я позову монахинь.
Деодат оказался скор на руку и уже через пять минут вновь оказался на пороге капеллы.
— Порядок, — доложил он.
Иоанну не пришлось сильно напрягаться, чтобы вызвать к себе монахинь. Те в полном составе давно располагались возле капеллы, но стеснительность и боязнь гнева аббатисы не позволяли им войти внутрь, хотя уже давно пришло время вечерни.
— Эй, люди! Сестры этого монастыря и мои верные слуги! Всем подойти сюда! Внемлите мне, ибо страшное открылось мне ранее, а вам предстоит открыть сейчас. Мы чаяли найти в стенах этого монастыря приют, но вы все слышали, как нам дерзко было в этом отказано. Мы просили дозволить нам совершить молитву, но только мне было разрешено войти в пределы этих стен. И я понял причину их дерзости по отношению к добрым христианам, я увидел, что это дом не кротких сестер Господа, а логово фурий Сатаны. Загляните каждый внутрь этого проклятого дома. Что видите вы? Изрубленный на части Святой Крест Господа! Вот над чем потешаются обитатели этого дома! Вот над чем совершают они черные мессы! Слуги мои, хватайте этих дочерей Сатаны, пусть ни одна не уйдет поздорову из этого проклятого места! Я разрешаю вам стать их судьей и палачом!
Эта ночь над монастырем Бычьего пастбища выдалась самой черной. Ничто, ни луна, ни звезды не согласились даже мельком взглянуть на то, что начало твориться после слов Раба Рабов Божьих. «Добрые христиане» изголодавшимися воющими гиенами кинулись на «дочерей Сатаны», надеявшихся, и как оказалось, тщетно, в этом укрытом от мирских соблазнов месте очиститься от грехов прошлого. А потом полилась кровь. И еще полночи насильники и убийцы ковыряли землю в окрестностях монастыря, пряча следы своих преступлений и закидывая могилы опавшей листвой. В общей сложности семнадцать человек было убито в эту ночь ради сохранения пресловутого авторитета и белоснежной репутации очередного хозяина Святого престола. Впрочем, окидывая беглым взором страницы Истории, озаренные пламенем костров и озвученные криками вздернутых на дыбе, впору задаться вопросом, не является ли эта плата одной из самых мизерных за две с лишним тысячи лет?
Во второй раз в нашем длинном повествовании мы покидаем райские ландшафты Апеннинского сапожка и на сей раз углубляемся в густые леса саксонских земель, чтобы отыскать посреди их безбрежного зеленого океана небольшой и совсем недавно оголившийся островок, тут же обросший каменными стенами и с недавних пор приглянувшийся местному королю. Мы спешим в город Магдебург, в триклиний нового монастыря Святого Маврикия, где сорокапятилетний широколицый король Оттон, одной рукой теребя золотистую бороду, а в широкую ладонь второй помещая обе ручки своей очаровательной жены Аделаиды, внимает цветистой речи Лиутпранда Кремонского, увлекательно повествующего о своей недавней поездке в Константинополь.
— …В Константинополе есть зал, примыкающий к дворцу, поразительно величественный и прекрасный, который греки называют Магнавра . И вот его Константин приказал приготовить для приема испанских, недавно туда прибывших, послов и для нас с Лиутфридом следующим образом. Перед троном императора стояло бронзовое, но все позолоченное дерево, ветви которого заполняли птицы разных пород, тоже из бронзы с позолотой, соответственно своей птичьей породе певшие на разные голоса. А трон императора был так искусно построен, что одно мгновение он казался низким, в следующее — повыше, а вслед за тем возвышенным. Этот трон как бы охраняли необыкновенной величины львы, не знаю, из бронзы или из дерева, но позолоченные. Хвостами они били по полу и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание. И вот в этот зал в сопровождении двух евнухов я был приведен пред лик императора. Когда при моем появлении зарычали львы, защебетали птицы, каждая на свой лад, я не испытал никакого страха, никакого изумления, потому что обо всем этом был осведомлен теми, кто это хорошо знал. Но вот когда, склонившись пред императором, я в третий раз отвешивал поклон, то, подняв голову, увидел его, кого только что видел сидящим на небольшом возвышении, сидящим теперь чуть ли не под потолком зала и одетым в другие одежды. Как это случилось, я не в состоянии был понять, разве что, пожалуй, поднят он был тем же способом, каким поднимают вал давильного пресса. Сам император не произнес ни слова (да если б и захотел, то это было бы неудобно из-за большого отдаления от меня), но через логофета он осведомился о жизни и здоровье Беренгария. Ответив ему подобающим образом, я по знаку переводчика вышел и вскоре был препровожден в предоставленную мне гостиницу .
Зачарованный речью посла Оттон мечтательно поднял глаза к высоченным потолкам триклиния. Король обладал весьма живым воображением и потому был не менее Лиутпранда
— О, Святый Боже! Настал миг расплаты! — запричитала Теодора, но вдруг осеклась и внезапно твердым смелым голосом спросила: — Кто же вы, ответьте? Что вам от меня надо?
— Мне надо было убедиться, что ваша душа еще далека от раскаяния. Мне надо было убедиться, что, надев на лицо маску смирения и благочестия, изучая «Шестоднев», вы по-прежнему в молитвах своих пытаетесь обелить себя и очернить родную сестру. Итак, мне известен самый большой грех ваш, но скажете ли вы мне, ради чего вы пошли на это?
— Ради… диадемы… императрицы, — выдавила из себя Теодора, ощущая себя в этот момент самым нелепым, убогим, грешным и глупым существом в мире.
— Как? А разве не из-за этого? — и, порывшись в напоясном кошеле, Иоанн извлек склянку с зеленой жидкостью, которая произвела на Теодору столь же сильное воздействие, как вид Содома на супругу праведника.
— Боже Святый! Откуда это у вас? Она… Она дала вам его? Значит, она еще жива?
— Уже нет.
— Нет… Ее больше нет… И вам известно даже это. Ах! — воскликнула она, оглушенная догадкой. — Да ведь вы… Вы Октавиан!
— Нет, я Иоанн, так же как и вы теперь Агнесса. Да, я был у моей нонны в тот день, когда она умерла.
— И она рассказала вам все?
— Теперь вы поняли, какой предстали передо мной?
— Король Гуго, пресытившись издевательствами надо мной, отпустил меня, но я не пожелала возвращаться в Рим. Я намеренно ушла в эти леса, чтобы скрыться от тех, кто видел мои грехи. Я дала себе обет помогать таким же падшим, как я. Я стала есть корни и ягоды вместо мяса и пить дождевую воду вместо вина, но, Господь свидетель, даже самый тяжелый день, проведенный здесь, мне был в большую радость, чем самый развеселый римский пир в пору моей грешной молодости. Я прожила счастливо на этой горе тринадцать лет, но плата за грехи сегодня все равно настигла меня.
— То есть, если бы я сейчас предложил вам вернуться со мной в Рим, вы бы отказались?
— Да, — твердо ответила Теодора, — я бы отказалась.
— Из-за чего же? Я мог бы вернуть вам ваши владения в Тускулуме, вернуть титул сенатрисы. Рим подчиняется мне полностью.
— Мои годы вы тоже сможете вернуть?
— Я — нет. Но вот это сможет, — папа протянул ей склянку.
— Глупости, — хмыкнула Теодора, — ничто не замедлит бег времени.
— Я видел вашу сестру в день смерти. Я один, страже было запрещено видеть ее. Как вы думаете, почему? Потому что ваш супруг, сенатор Кресченций, боялся, что она соблазнит их. А вы сейчас можете кого-то соблазнить?
Теодора снова невесело хмыкнула в ответ.
— Жив ли мой супруг? До меня доходили грустные слухи.
— Нет. Он погиб с мечом в руке.
— Покоя душе его! Живы ли мои дети?
— Да, все здравствуют. Недавно я пожаловал им земли в Террачине.
— Благодарю вас. Вы заняли пост отца? Я слышала, Альберих умер.
Вместо ответа Иоанн протянул ей руку с кольцом Рыбака. Теодора, разглядев перстень, снова ахнула.
— Господи, как ты допустил такое?
— Когда мой дядя Иоанн, ваш племянник, стал папой, вы так же горячо этому удивлялись и противились?
— И вы, являясь главой христианского мира, проводником истин Господних, принимаете дары чародейки и предлагаете другим воспользоваться ими?
— Чародейством можно назвать всякое, что неподвластно уму обывателя. Ваша сестра, подобно Клеопатре , имела страсть к изучению наук.
— О нет! Я видела эти страшные книги, которые она привезла с собой из Сполето. Я слышала, как она читала при мне заклинания, где упоминался Сатана и его слуги. Это зелье она неспроста дала вам, выбросьте его, равно как и другие ее подарки. Это дары от темной души.
— Ранее вы принимали ее дары охотно.
— В чем и раскаиваюсь. Что еще, кроме этого проклятого зелья, она подарила вам?
Иоанн начал расхаживать вокруг нее и Распятия.
— Она подарила мне свечи, пропитанные странным составом, от их запаха кружится голова и человек впадает в блаженство и томление плоти. Она подарила мне ядовитое распятие и еще один яд, который действует только вместе с вином.
— Яд и обольщение! Типичные подарки бабушки любимому внуку!
— Эти подарки уже помогли мне.
— В самом деле? И вы этим гордитесь? А что вы приготовили для меня?
Теодора явно перешла в контратаку. Иоанн смутился и, как обычно в таких случаях, начал понемногу закипать.
— Я вам уже показал.
— Увы, эта штука на меня не подействовала. Хотя, быть может, Мароция и не стремилась тогда помочь мне замедлить приход старости. Я подозревала, что эликсиры для меня и для нее могли быть внешне одинаковы, но иметь разные составы. Что, если вам она дала настоящий?
— Нельзя выпить вино, не откупорив бутылку.
— Предлагаете испытать его на мне? Впрочем, верно, вы еще слишком молоды, вам оно пока ни к чему. Но даже если это зелье настоящее, его действие станет заметно спустя несколько седмиц.
— Я не тороплюсь. Я оставлю часть зелья вам и вернусь весной. Тогда я снова приглашу вас возвратиться в Рим.
— Для чего я вам нужна?
— Я хочу, чтобы Теофилакты и Кресченции забыли про ненужную вражду, которая вредит и ослабляет оба родственных семейства. Без вас мне с этим не справиться.
— А в Сенате у вас появится еще один послушный голос, не так ли?
— Сената в Риме более не существует.
Теодора задумалась и наконец решилась.
— Дайте мне его, Иоанн.
Она взяла в руки склянку и начала пристально рассматривать ее содержимое, густой серо-зеленый крем.
— Его тонким слоем наносят на лицо, шею и руки, держат полчаса и потом смывают, — прошептала Теодора, — его нельзя использовать с другими мазями, иначе кожа может покрыться язвами. Его нельзя наносить на волосы, те могут легко выпасть. Странная-престранная вещь! Мароция говорила мне, что рецепт этого зелья она нашла в скринии Агельтруды Сполетской, известной чародейки прошлого.
— Сколько вам потребуется зелья до весны?
— О, немного, совсем немного, — она подошла к факелу, оставленному Иоанном в специальной нише при входе в капеллу, — здесь у вас зелья лет на пять, не меньше.
«В конце концов, пусть старуха действительно испытает это на себе. Хуже не будет. А уж брать или не брать ее в Рим — дело десятое». Едва в голове Иоанна пролетела эта мысль, как Теодора внезапно ударила склянку со всей силы о стену. Сосуд разбился, старуха бросила на пол остатки склянки и проворно поднесла к вытекшей жидкости факел.
— Что ты делаешь, ведьма? — закричал понтифик.
— То, что должен сделать любой слуга Божий, любящий Господа своего! Дар Сатаны должен быть уничтожен, и пусть простит мне Господь гордость мою, но я горжусь, что это чародейское зелье благодаря мне больше не будет служить обольщению человеческих душ!
Иоанн кинулся к осколкам склянки, но прежде оттолкнул Теодору. Та отскочила к Распятию и громко расхохоталась, видя, как Иоанн пытается собрать растекшуюся жидкость и оглядывается по сторонам в поисках подходящего сосуда.
— Оставь это, внучек! Пустое! Зелье уже смешалось с грязью пола, обожглось огнем, и пользы от него теперь не больше, чем от коровьего навоза.
Она продолжала хохотать, когда обозленный Иоанн подскочил к ней и толкнул свою двоюродную бабку двумя руками в грудь. Теодора покачнулась, сделала назад шаг, другой, третий и, оступившись, рухнула навзничь. Падая, она задела головой чурбан с поучениями старца Василия, чурбан же, в свою очередь опрокинувшись, подломил трухлявый крест, и Распятие накрыло собой Теодору так, что сам Иоанн едва успел отскочить.
— Старая зловонная ведьма! Будь ты проклята! — прокричал Иоанн.
Теодора не отвечала. Подойдя к ней, Иоанн убрал разломившееся в нескольких частях Распятие и увидел, что из головы старухи медленно вытекает черная густая кровь.
— О Боже! Нонна Теодора, дорогая нонна! О Господи, что я натворил! — закричал Иоанн, опускаясь на колени перед убитой. — Она мертва. Господи, она мертва!
Схватившись за голову руками, глава христианской Церкви еще долго твердил себе под нос: «Она мертва. Мертва!», прежде чем кто-то невидимый, но трезвый рассудком вопросил у него в голове: «И что ты теперь предпримешь дальше?»
«В самом деле! Что дальше? О Небо, сюда могут войти в любой момент! И никто, никто не поверит, что Теодора упала случайно. Да, я толкнул ее, но, видит Бог, я не хотел ее смерти. Бог-то видит, но люди не поверят. Никто не поверит. Что же делать то, а? Нет-нет, только не это! Разве можно злодейство случайное прятать за злодейством намеренным? А что еще остается, когда обратного пути больше нет и старуху к жизни теперь не вернуть? Как хорошо, что со мной только проверенная и нещепетильная свита. Деодат и мои венгры будут держать язык за зубами, в них-то я уверен, но здесь еще эти монахини и этот чертов егерь. Они должны быть уничтожены, весь этот монастырь должен быть уничтожен! Сожжен! Нет, даже в таком медвежьем месте пожар будет виден за много лиг. Оставить все как есть, убить только людей! Убить и спрятать тела, их хватятся не ранее весны. Но их же пятнадцать человек, не меньше! Пятнадцать горемычных душ! Да? И что из того? Что даст мне это трусливое милосердие, когда завтра эти горемычные на всю Италию раструбят, что Раб рабов Божьих, преемник Святого Апостола совершил убийство? Здесь даже не обо мне речь, не столько о себе пекусь, но какую позорную тень я брошу на вечносверкающий Святой престол Церкви!»
Иоанн вышел из дверей капеллы и, немного отдышавшись, дребезжащим голосом позвал Деодата. Тот находился неподалеку и быстрым шагом подошел к папе.
— Зайдем в капеллу, мой друг. Нам нужно подумать, что предпринять.
Деодат лихо присвистнул при виде мертвой аббатисы. Иоанн коротко рассказал о случившемся, но по лицу Деодата было видно, что тот не слишком поверил господину. Иоанн обреченно вздохнул.
— Если уж ты не веришь мне, мой друг, как я могу заставить поверить других?
— Да, дело скверное, — согласился Деодат и изложил собственное решение проблемы, которое папа в близких чертах уже набросал в своем сознании, а потому немедля одобрил.
— Разберись первым делом с егерем.
— Он же слуга тосканского графа!
— Мы напишем графу письмо о покупке слуги. Тогда его не будут искать.
— Чтобы Умберто не вздумал роптать, придется заплатить за старого пса как за двух молодых.
— Пусть так, разберись с егерем и иди сюда. Потом я позову монахинь.
Деодат оказался скор на руку и уже через пять минут вновь оказался на пороге капеллы.
— Порядок, — доложил он.
Иоанну не пришлось сильно напрягаться, чтобы вызвать к себе монахинь. Те в полном составе давно располагались возле капеллы, но стеснительность и боязнь гнева аббатисы не позволяли им войти внутрь, хотя уже давно пришло время вечерни.
— Эй, люди! Сестры этого монастыря и мои верные слуги! Всем подойти сюда! Внемлите мне, ибо страшное открылось мне ранее, а вам предстоит открыть сейчас. Мы чаяли найти в стенах этого монастыря приют, но вы все слышали, как нам дерзко было в этом отказано. Мы просили дозволить нам совершить молитву, но только мне было разрешено войти в пределы этих стен. И я понял причину их дерзости по отношению к добрым христианам, я увидел, что это дом не кротких сестер Господа, а логово фурий Сатаны. Загляните каждый внутрь этого проклятого дома. Что видите вы? Изрубленный на части Святой Крест Господа! Вот над чем потешаются обитатели этого дома! Вот над чем совершают они черные мессы! Слуги мои, хватайте этих дочерей Сатаны, пусть ни одна не уйдет поздорову из этого проклятого места! Я разрешаю вам стать их судьей и палачом!
Эта ночь над монастырем Бычьего пастбища выдалась самой черной. Ничто, ни луна, ни звезды не согласились даже мельком взглянуть на то, что начало твориться после слов Раба Рабов Божьих. «Добрые христиане» изголодавшимися воющими гиенами кинулись на «дочерей Сатаны», надеявшихся, и как оказалось, тщетно, в этом укрытом от мирских соблазнов месте очиститься от грехов прошлого. А потом полилась кровь. И еще полночи насильники и убийцы ковыряли землю в окрестностях монастыря, пряча следы своих преступлений и закидывая могилы опавшей листвой. В общей сложности семнадцать человек было убито в эту ночь ради сохранения пресловутого авторитета и белоснежной репутации очередного хозяина Святого престола. Впрочем, окидывая беглым взором страницы Истории, озаренные пламенем костров и озвученные криками вздернутых на дыбе, впору задаться вопросом, не является ли эта плата одной из самых мизерных за две с лишним тысячи лет?
Глава 15 - Эпизод 15. 1710-й год с даты основания Рима, 44-й (а фактически 13-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (апрель 957 года от Рождества Христова).
Во второй раз в нашем длинном повествовании мы покидаем райские ландшафты Апеннинского сапожка и на сей раз углубляемся в густые леса саксонских земель, чтобы отыскать посреди их безбрежного зеленого океана небольшой и совсем недавно оголившийся островок, тут же обросший каменными стенами и с недавних пор приглянувшийся местному королю. Мы спешим в город Магдебург, в триклиний нового монастыря Святого Маврикия, где сорокапятилетний широколицый король Оттон, одной рукой теребя золотистую бороду, а в широкую ладонь второй помещая обе ручки своей очаровательной жены Аделаиды, внимает цветистой речи Лиутпранда Кремонского, увлекательно повествующего о своей недавней поездке в Константинополь.
— …В Константинополе есть зал, примыкающий к дворцу, поразительно величественный и прекрасный, который греки называют Магнавра . И вот его Константин приказал приготовить для приема испанских, недавно туда прибывших, послов и для нас с Лиутфридом следующим образом. Перед троном императора стояло бронзовое, но все позолоченное дерево, ветви которого заполняли птицы разных пород, тоже из бронзы с позолотой, соответственно своей птичьей породе певшие на разные голоса. А трон императора был так искусно построен, что одно мгновение он казался низким, в следующее — повыше, а вслед за тем возвышенным. Этот трон как бы охраняли необыкновенной величины львы, не знаю, из бронзы или из дерева, но позолоченные. Хвостами они били по полу и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание. И вот в этот зал в сопровождении двух евнухов я был приведен пред лик императора. Когда при моем появлении зарычали львы, защебетали птицы, каждая на свой лад, я не испытал никакого страха, никакого изумления, потому что обо всем этом был осведомлен теми, кто это хорошо знал. Но вот когда, склонившись пред императором, я в третий раз отвешивал поклон, то, подняв голову, увидел его, кого только что видел сидящим на небольшом возвышении, сидящим теперь чуть ли не под потолком зала и одетым в другие одежды. Как это случилось, я не в состоянии был понять, разве что, пожалуй, поднят он был тем же способом, каким поднимают вал давильного пресса. Сам император не произнес ни слова (да если б и захотел, то это было бы неудобно из-за большого отдаления от меня), но через логофета он осведомился о жизни и здоровье Беренгария. Ответив ему подобающим образом, я по знаку переводчика вышел и вскоре был препровожден в предоставленную мне гостиницу .
Зачарованный речью посла Оттон мечтательно поднял глаза к высоченным потолкам триклиния. Король обладал весьма живым воображением и потому был не менее Лиутпранда
