— Как славно, что вы прежде всего печетесь об интересах Его Святейшества. Кстати, мне позволено будет встретиться с ним?
— Разве кто-то может запретить вам это?
— Ну же, мой будущий зять, не притворяйтесь, что вы меня не поняли. Позволено ли мне будет побеседовать с епископом Стефаном наедине?
— Ну, раз вы так хотите взаимной откровенности, то извольте. Конечно же нет. Какие у вас могут быть тайны с Его Святейшеством, не касающиеся интересов Рима?
— Такие, каковы могут быть у любого христианина перед лицом наместника апостола.
— Бросьте, Гуго! Вы же сами просили откровенности — и тут же начинаете лукавить! А если вы так хотите угодить Святому престолу, то верните прежде всего земли Равенны и Пентаполиса, захваченные вами.
— Не захваченные, а взятые под управление. Святой престол не в состоянии владеть ими, а народ без хозяина что овцы без пастуха.
— Суть от подмены слов не меняется. Освободите занимаемые земли, и управитель появится. Как минимум не хуже нынешнего.
— Хорошие управители ныне редки. Я думаю, вы слышали, что земли Сполето нынче также лишены хозяина. Несчастное герцогство! Кто только не пытался в последние годы им управлять!
Альберих замер. А Гуго продолжал увлеченно плести паутину.
— Как вы думаете, мой благородный зять, куда мне надлежит скорее искать правителя для бесхозных сирот? В Пентаполис или в Сполето? Вариант «и туда и сюда» неверен, задавший его прогневит Бога своей жадностью и гордыней. Нет, только что-то одно!
Альберих, один из ярчайших и умелых правителей Рима во все времена, менее всего годился на роль осла, которого повторно пытались соблазнить подвешенной перед его носом морковкой.
— Полагаю, Сполето нуждается больше, — сказал он, но в голосе его купеческого энтузиазма не чувствовалось.
— Я ждал именно этого ответа, мой дорогой зять! Разве после всего сказанного мне не будет дозволено войти в Рим всем двором?
— Законы Рима не меняются из-за событий в Сполето или где бы там ни было.
Король обреченно выдохнул. Ему все менее хотелось переходить к главной теме разговора. Напротив, он сейчас всей душой желал наказать этого дерзкого бастарда, которому так непозволительно странно благоволит Фортуна. Но сегодня король был полноценным хозяином своих чувств, а кроме того, он успокаивал себя тем, что римский выскочка свою мзду от него непременно получит. И очень скоро.
— Хорошо. Хорошо-хорошо-хорошо, мой бдительный зять. Я не стану лишать вас спокойного сна своим присутствием в Риме, а расположу свой двор в монастыре Святой Агнессы вне городских стен. В базилике монастыря я предлагаю освятить ваш союз с Хильдой.
— Я полагал, что вам будет лестно, если брак освятит сам Его Святейшество.
— К чему такие хлопоты, Альберих? К чему такое напряжение сил, взаимная слежка друг за другом и недоверие, которое будет доступно глазу любого простолюдина? Хватит с меня и того, что мне будет дозволено в вашем присутствии поговорить с папой.
— Не кривляйтесь, Гуго. Высокий союз требует высокого освящения. Таинство нашего с Хильдой брака состоится в базилике Святого Петра и совершит его папа Стефан. И вы будете первым и самым желанным гостем.
— Да, но помимо Леонины, «первый и самый желанный гость» хочет посетить и другие папские базилики Рима. Хоть это я могу сделать в вашем городе когда захочу и без назойливой опеки?
— Сенатора Кресченция еще никто и никогда не называл назойливым. Надеюсь, у вас тоже не будет оснований ему в этом пенять.
— Почему Кресченций? И кстати, напрасно вы считаете, что никто его не называл доселе назойливым. Я называл, а потому спрашиваю, почему именно он?
Тирада короля вызвала усмешку на устах Альбериха.
— Он хорошо знает вас, он был у вас при дворе папским апокрисиарием, он знает ваши привычки, интересы и пристрастия. Любому другому будет неимоверно сложно вам угодить.
«Ах ты, наглый щенок. Ну, торжествуй, упивайся! Скоро ты завертишься так, как не вертелся святой Лаврентий на раскаленной решетке!»
— Почту общество сенатора Кресченция за великую честь, оказанную мне святым Римом. Воистину меня трогает ваша забота о моей скромной персоне. Вы так много уделяете внимания моей безопасности, что я не могу не спросить, не идет ли это вразрез с вопросами безопасности лично вашей?
— Ущерба для моей безопасности, спешу вас уверить, не возникнет.
— Кто же будет отвечать за вашу жизнь, Альберих? Или Рим настолько любит вас, что вы позволяете себе обходиться без охраны?
— Не горю желанием кичиться глупой самоуверенностью или же излишней мнительностью. Полагаю, что вы в своей Павии также не шатаетесь в одиночку по ночам.
— Да, но подле меня всегда верные, проверенные мною люди.
— Я подхожу к этому вопросу с неменьшим тщанием.
— Ой ли?
Король перешел в контрнаступление и уже сам награждал сейчас Альбериха презрительно-насмешливыми улыбками.
— Договаривайте, Гуго.
— Против вас готовится заговор, Альберих, и ваши враги много ближе, чем вы себе представляете.
Альберих искоса взглянул на короля. Недоверие в его взгляде никуда не делось, но принцепс за все время правления никогда не оставлял без внимания ни одного, даже самого очевидного в своей нелепости, доноса. В годы его власти городские тюрьмы никогда не пустовали, а римские палачи с усердием штудировали полузабытый опыт своих предшественников и оттачивали мастерство на неиссякаемом «лабораторном материале». Такова была жертва, которую город исправно приносил правителю в обмен на обеспечение порядка внутри своих стен. Обычное дело.
— Откуда вы это знаете, Гуго?
— Я знаю, потому что я сам его организовал.
Принцепс на сей раз взглянул на короля тем взглядом, с каким смотрят на человека, заваривающего совсем уж несусветно крутую кашу.
— И вы мне сейчас про это рассказываете?
— Я говорю это потому, что твердо решил установить с вами мир. Я отдаю вам свою дочь, свою любимую дочь, Альберих. Я возвращаю вам ваши земли. Я готов с раскаянием просить милости к себе апостолов, встав на колени пред их могилами. Я рискую своей жизнью, идя в Рим, потому что не вижу иного пути примириться с вами.
— Все это громкие слова, Гуго. Они звенят в тишине, но польза от них небольшая.
— Извольте, мой милый зять, — Гуго по ходу разговора не единожды искусно менял тон, — здраво подумав, я увидел, что потеряю гораздо больше, помогая вашим врагам, чем если я заключу с вами мир. Некоторое время тому назад вы легко согласились принять Сполето, тогда как ваши враги однозначно потребуют от меня как Сполето, так и Пентаполис в придачу.
— На каком основании?
— На таком, что требовать их будет папа Стефан!
Альберих отвернул своего коня от короля и отъехал в сторону, с головой нырнув в раздумья. Король не торопил, сладко потянувшись, он принялся обозревать римские крепостные стены, краем глаза держа в поле зрения принцепса.
— Его Святейшество знает о заговоре?
— Не только знает, но и принимает непосредственное участие. Насколько ему позволяет ваша стража.
— Его частые встречи с вашим Манассией преследовали именно эту цель?
— Конечно.
— Вот болван! — воскликнул Альберих.
— Если вы о Его Святейшестве, то, помилуйте, отчего же? Он, разумеется, всем вам обязан, в том числе и тиарой, но он всегда придерживался точки зрения великого папы Николая в том, что понтифик выше всех земных государей, а стало быть, Святой престол должен распространить свою власть на все королевские дворы Европы.
— Я не о папе.
— О, тогда позвольте, я угадаю, о ком вы. Верно, речь идет о вашем сводном брате, об отважном милесе Константине?
— Даже если так, то что из того?
— Просто вы снова неправы. Ваш брат кто угодно, но только не болван. Разве болван смог бы выцыганить у меня Сполето в награду за свои старания? Разве болван смог бы добиться от вас титула главы городской милиции? Ведь вы так хорошо разбираетесь в людях. Разве болван смог бы смутить разум другого своего брата, соблазнив его апостольскими миражами? Разве он смог бы совратить еще парочку сенаторов, пообещав тем важные римские должности? Разве такой смог бы разыгрывать из себя бдительного охранника и одновременно позволять папе и моему племяннику договариваться наедине? Нет, этот молодой человек в талантах своим вам не уступит. Во всяком случае, он сам так думает, а потому метит на ваше место.
— Почему я должен вам верить?
— Я не прошу вас верить мне, Альберих. Но и помогать этим милым людям мне также смысла нет, я решил подойти к этому делу практично. Вы же можете узнать у них все сами, я больше слова не скажу.
— А если я… попрошу вас?
— То тут я не посмею отказать, — добродушно рассмеялся Гуго. — К сожалению, детали заговора мне неизвестны. Скажу только, что все это должно случиться в тот день, когда я изъявлю желание посетить папские базилики Рима и попрошу у вас в сопровождение Кресченция. А теперь, как видите, мне даже просить не придется, вы сами решили приставить Кресченция ко мне охранником и соглядатаем.
— Им надо разлучить меня с Кресченцием?
— Ну разумеется. Правда умно? Подле вас тогда останутся только люди этого Константина. Далее Его Святейшество пригласит вас к себе, а вот что будет потом, мне, клянусь небом, неизвестно. Моя миссия на том заканчивается, я в этой охоте на вас всего лишь отвлекающий манок.
— Кто еще знает о заговоре?
— Некие сенаторы Бенедикт и Марий, я их не знаю. А также Сергий, ваш с Константином брат.
— Вот так дела! Господи, ты слышишь это? Правда или ложь то, что мне сейчас сказали?
— Сочувствую, Альберих, я сам пережил нечто подобное. А посему представляете, какой у меня был выбор? Договариваться с этими гнусными крысами или протянуть руку тому, кого я однажды жестоко обидел, за что немедленно понес кару и сейчас нахожу ее справедливой.
В новом взгляде Альбериха на короля появилось нечто похожее на теплые проблески февральского солнца.
— Я благодарю вас, благородный король, за все то, что услышал сегодня. Если ваши слова подтвердятся, я буду считать себя обязанным вам жизнью. Я не могу ради себя изменить интересам Рима, но я разрешу вам и вашей свите передвигаться по городу без всякого сопровождения с моей стороны.
— Не изменяйте себе, Альберих. Не оставляйте меня без присутствия вашего друга, иначе вы можете смутить своих врагов. Пусть мессер Кресченций станет моей тенью в Риме, но в тот день, когда все решится, я, чтобы не волновать вас, отправлюсь к базилике Святого Павла за крепостными стенами. Пусть ваш друг проводит меня до Остийских ворот, а затем немедленно вернется к вам. Я же проведу этот день вне Рима.
Альберих позволил себе улыбнуться королю. Чуть помявшись, он протянул ему руку, которую Гуго с энтузиазмом подхватил. Со стороны обоих лагерей раздались громкие одобрительные восклицания, все это время их свиты не спускали со своих сеньоров глаз, будучи готовы в любой момент ринуться им на помощь.
— С моей стороны тоже будет просьба, ваше высочество, — медленно заговорил принцепс, стыдясь самого себя.
— Рад буду помочь тебе.
— Вместе с моим сыном Октавианом последует моя наложница Отсанда. Она будет ухаживать за ним. Я прошу не делать ей зла, но сына вы мне вернете без нее.
Гуго несказанно удивился, но почел разумным проявить сейчас определенную деликатность.
— Я исполню вашу просьбу. Но… услуга за услугу! Впрочем, это даже не услуга, а всего лишь вопрос. Обещайте ответить на него.
— Она жива. Я ответил?
Вместо ответа король со вполне искренней признательностью склонил голову перед принцепсом и сенатором всех римлян.
Тысячи людей из обоих противостоящих лагерей видели рукопожатие своих господ. Тысячи людей в тот вечер ложились спать с уверенностью, что завтра римляне хлебом-солью будут приветствовать гостей с севера, хвалясь своим городом и выпавшим им счастьем здесь родиться. Тем удивительнее для всех стали следующие два дня, не принесшие ровным счетом никаких новостей и не нарушившие изначальную диспозицию сторон. Королевский лагерь в эти дни так и не сдвинулся со своего места, а власти Рима так и не распахнули перед ними ворота Фламиния. Люди терялись в догадках о причинах воцарившегося штиля, и наиболее правдоподобной выглядела версия, что принцепс и король, на виду у всех выказав себя мастерами в достижении компромисса, на деле так и не миновали полностью все рифы и отмели, лежащие на пути возглавляемых ими государственных кораблей.
В такой ситуации, казалось бы, больше всего должен был нервничать Гуго, явившийся не ждан, не зван на порог римского дома и теперь топчущийся у его двери. Однако все, кто имел счастье в эти дни лицезреть короля, не могли не отметить его безмятежную уверенность в благополучном для себя исходе. Выбрав и сделав ход из всех возможных комбинаций, он, закинув руки за голову, с расслабленной улыбкой гроссмейстера мог наблюдать за своим соперником-перворазрядником, пришедшим в смятение от открывшейся ему панорамы капканов и ловушек, расставленных вокруг. Гуго прекрасно понимал, почему медлит Альберих, и не торопил его.
От принцепса ждали новостей сразу, как только он вернулся со встречи с королем. Но Альберих, соскочив с коня, оставил всех в полном неведении и с невозмутимым лицом отправился на мессу. До конца дня окружение принцепса пыталось выведать у него результат переговоров, оправдывая свое любопытство необходимостью в составлении плана собственных действий согласно занимаемой зоны ответственности. Однако Альберих отвечал на все общими фразами, в духе нынешней дипломатии: что встреча с королем прошла в мирном ключе при совпадении основных интересов и целей. Со своей стороны, Альберих аккуратно запоминал, кто именно и под каким прикрытием в эти дни проявлял особую заинтересованность и нетерпение, и не мог не отметить, что самым настырным оказался его брат Константин.
Кресченция Альберих также протомил в неведении до конца дня. Сразу по возвращении принцепс, неожиданно для всех, устроил тому прилюдную выволочку по причине отсутствия в Риме сенатрисы Теодоры. Принцепс здраво рассудил, что их быстрая и закрытая от всех лишних ушей встреча может вызвать подозрение у возможных заговорщиков. «Возможных», потому что Альберих не до конца поверил словам Гуго. Он вполне допускал мысль, что король мог намеренно пустить яд интриг в его окружение. Недаром он накануне говорил римской свите, что появление Гуго само по себе уже вызывает смуту, как ветер порождает бурю, а дым — огонь. Его слова подтвердились в первый же день.
— Друг мой, прежде всего прошу меня сердечно простить за сегодняшние резкие слова, — таким образом начал Альберих разговор с Кресченцием, когда вечером они оказались в наиболее подходящем для секретной беседы месте в Риме.
Кресченций, весь день следовавший за принцепсом мрачной тучей, хмуро покосился по сторонам. В ту же секунду ему стала понятна важность предстоящей встречи. Альберих в опасные для себя моменты инстинктивно копировал мать. Для приватной беседы она также не находила в городе лучшего места, чем смотровая площадка замка Ангела. Вот для чего под конец дня Альберих потащил его сюда!
— Ваши упреки были справедливы, принцепс, — все еще хмурясь, отвечал Кресченций.
— Разве кто-то может запретить вам это?
— Ну же, мой будущий зять, не притворяйтесь, что вы меня не поняли. Позволено ли мне будет побеседовать с епископом Стефаном наедине?
— Ну, раз вы так хотите взаимной откровенности, то извольте. Конечно же нет. Какие у вас могут быть тайны с Его Святейшеством, не касающиеся интересов Рима?
— Такие, каковы могут быть у любого христианина перед лицом наместника апостола.
— Бросьте, Гуго! Вы же сами просили откровенности — и тут же начинаете лукавить! А если вы так хотите угодить Святому престолу, то верните прежде всего земли Равенны и Пентаполиса, захваченные вами.
— Не захваченные, а взятые под управление. Святой престол не в состоянии владеть ими, а народ без хозяина что овцы без пастуха.
— Суть от подмены слов не меняется. Освободите занимаемые земли, и управитель появится. Как минимум не хуже нынешнего.
— Хорошие управители ныне редки. Я думаю, вы слышали, что земли Сполето нынче также лишены хозяина. Несчастное герцогство! Кто только не пытался в последние годы им управлять!
Альберих замер. А Гуго продолжал увлеченно плести паутину.
— Как вы думаете, мой благородный зять, куда мне надлежит скорее искать правителя для бесхозных сирот? В Пентаполис или в Сполето? Вариант «и туда и сюда» неверен, задавший его прогневит Бога своей жадностью и гордыней. Нет, только что-то одно!
Альберих, один из ярчайших и умелых правителей Рима во все времена, менее всего годился на роль осла, которого повторно пытались соблазнить подвешенной перед его носом морковкой.
— Полагаю, Сполето нуждается больше, — сказал он, но в голосе его купеческого энтузиазма не чувствовалось.
— Я ждал именно этого ответа, мой дорогой зять! Разве после всего сказанного мне не будет дозволено войти в Рим всем двором?
— Законы Рима не меняются из-за событий в Сполето или где бы там ни было.
Король обреченно выдохнул. Ему все менее хотелось переходить к главной теме разговора. Напротив, он сейчас всей душой желал наказать этого дерзкого бастарда, которому так непозволительно странно благоволит Фортуна. Но сегодня король был полноценным хозяином своих чувств, а кроме того, он успокаивал себя тем, что римский выскочка свою мзду от него непременно получит. И очень скоро.
— Хорошо. Хорошо-хорошо-хорошо, мой бдительный зять. Я не стану лишать вас спокойного сна своим присутствием в Риме, а расположу свой двор в монастыре Святой Агнессы вне городских стен. В базилике монастыря я предлагаю освятить ваш союз с Хильдой.
— Я полагал, что вам будет лестно, если брак освятит сам Его Святейшество.
— К чему такие хлопоты, Альберих? К чему такое напряжение сил, взаимная слежка друг за другом и недоверие, которое будет доступно глазу любого простолюдина? Хватит с меня и того, что мне будет дозволено в вашем присутствии поговорить с папой.
— Не кривляйтесь, Гуго. Высокий союз требует высокого освящения. Таинство нашего с Хильдой брака состоится в базилике Святого Петра и совершит его папа Стефан. И вы будете первым и самым желанным гостем.
— Да, но помимо Леонины, «первый и самый желанный гость» хочет посетить и другие папские базилики Рима. Хоть это я могу сделать в вашем городе когда захочу и без назойливой опеки?
— Сенатора Кресченция еще никто и никогда не называл назойливым. Надеюсь, у вас тоже не будет оснований ему в этом пенять.
— Почему Кресченций? И кстати, напрасно вы считаете, что никто его не называл доселе назойливым. Я называл, а потому спрашиваю, почему именно он?
Тирада короля вызвала усмешку на устах Альбериха.
— Он хорошо знает вас, он был у вас при дворе папским апокрисиарием, он знает ваши привычки, интересы и пристрастия. Любому другому будет неимоверно сложно вам угодить.
«Ах ты, наглый щенок. Ну, торжествуй, упивайся! Скоро ты завертишься так, как не вертелся святой Лаврентий на раскаленной решетке!»
— Почту общество сенатора Кресченция за великую честь, оказанную мне святым Римом. Воистину меня трогает ваша забота о моей скромной персоне. Вы так много уделяете внимания моей безопасности, что я не могу не спросить, не идет ли это вразрез с вопросами безопасности лично вашей?
— Ущерба для моей безопасности, спешу вас уверить, не возникнет.
— Кто же будет отвечать за вашу жизнь, Альберих? Или Рим настолько любит вас, что вы позволяете себе обходиться без охраны?
— Не горю желанием кичиться глупой самоуверенностью или же излишней мнительностью. Полагаю, что вы в своей Павии также не шатаетесь в одиночку по ночам.
— Да, но подле меня всегда верные, проверенные мною люди.
— Я подхожу к этому вопросу с неменьшим тщанием.
— Ой ли?
Король перешел в контрнаступление и уже сам награждал сейчас Альбериха презрительно-насмешливыми улыбками.
— Договаривайте, Гуго.
— Против вас готовится заговор, Альберих, и ваши враги много ближе, чем вы себе представляете.
Альберих искоса взглянул на короля. Недоверие в его взгляде никуда не делось, но принцепс за все время правления никогда не оставлял без внимания ни одного, даже самого очевидного в своей нелепости, доноса. В годы его власти городские тюрьмы никогда не пустовали, а римские палачи с усердием штудировали полузабытый опыт своих предшественников и оттачивали мастерство на неиссякаемом «лабораторном материале». Такова была жертва, которую город исправно приносил правителю в обмен на обеспечение порядка внутри своих стен. Обычное дело.
— Откуда вы это знаете, Гуго?
— Я знаю, потому что я сам его организовал.
Принцепс на сей раз взглянул на короля тем взглядом, с каким смотрят на человека, заваривающего совсем уж несусветно крутую кашу.
— И вы мне сейчас про это рассказываете?
— Я говорю это потому, что твердо решил установить с вами мир. Я отдаю вам свою дочь, свою любимую дочь, Альберих. Я возвращаю вам ваши земли. Я готов с раскаянием просить милости к себе апостолов, встав на колени пред их могилами. Я рискую своей жизнью, идя в Рим, потому что не вижу иного пути примириться с вами.
— Все это громкие слова, Гуго. Они звенят в тишине, но польза от них небольшая.
— Извольте, мой милый зять, — Гуго по ходу разговора не единожды искусно менял тон, — здраво подумав, я увидел, что потеряю гораздо больше, помогая вашим врагам, чем если я заключу с вами мир. Некоторое время тому назад вы легко согласились принять Сполето, тогда как ваши враги однозначно потребуют от меня как Сполето, так и Пентаполис в придачу.
— На каком основании?
— На таком, что требовать их будет папа Стефан!
Альберих отвернул своего коня от короля и отъехал в сторону, с головой нырнув в раздумья. Король не торопил, сладко потянувшись, он принялся обозревать римские крепостные стены, краем глаза держа в поле зрения принцепса.
— Его Святейшество знает о заговоре?
— Не только знает, но и принимает непосредственное участие. Насколько ему позволяет ваша стража.
— Его частые встречи с вашим Манассией преследовали именно эту цель?
— Конечно.
— Вот болван! — воскликнул Альберих.
— Если вы о Его Святейшестве, то, помилуйте, отчего же? Он, разумеется, всем вам обязан, в том числе и тиарой, но он всегда придерживался точки зрения великого папы Николая в том, что понтифик выше всех земных государей, а стало быть, Святой престол должен распространить свою власть на все королевские дворы Европы.
— Я не о папе.
— О, тогда позвольте, я угадаю, о ком вы. Верно, речь идет о вашем сводном брате, об отважном милесе Константине?
— Даже если так, то что из того?
— Просто вы снова неправы. Ваш брат кто угодно, но только не болван. Разве болван смог бы выцыганить у меня Сполето в награду за свои старания? Разве болван смог бы добиться от вас титула главы городской милиции? Ведь вы так хорошо разбираетесь в людях. Разве болван смог бы смутить разум другого своего брата, соблазнив его апостольскими миражами? Разве он смог бы совратить еще парочку сенаторов, пообещав тем важные римские должности? Разве такой смог бы разыгрывать из себя бдительного охранника и одновременно позволять папе и моему племяннику договариваться наедине? Нет, этот молодой человек в талантах своим вам не уступит. Во всяком случае, он сам так думает, а потому метит на ваше место.
— Почему я должен вам верить?
— Я не прошу вас верить мне, Альберих. Но и помогать этим милым людям мне также смысла нет, я решил подойти к этому делу практично. Вы же можете узнать у них все сами, я больше слова не скажу.
— А если я… попрошу вас?
— То тут я не посмею отказать, — добродушно рассмеялся Гуго. — К сожалению, детали заговора мне неизвестны. Скажу только, что все это должно случиться в тот день, когда я изъявлю желание посетить папские базилики Рима и попрошу у вас в сопровождение Кресченция. А теперь, как видите, мне даже просить не придется, вы сами решили приставить Кресченция ко мне охранником и соглядатаем.
— Им надо разлучить меня с Кресченцием?
— Ну разумеется. Правда умно? Подле вас тогда останутся только люди этого Константина. Далее Его Святейшество пригласит вас к себе, а вот что будет потом, мне, клянусь небом, неизвестно. Моя миссия на том заканчивается, я в этой охоте на вас всего лишь отвлекающий манок.
— Кто еще знает о заговоре?
— Некие сенаторы Бенедикт и Марий, я их не знаю. А также Сергий, ваш с Константином брат.
— Вот так дела! Господи, ты слышишь это? Правда или ложь то, что мне сейчас сказали?
— Сочувствую, Альберих, я сам пережил нечто подобное. А посему представляете, какой у меня был выбор? Договариваться с этими гнусными крысами или протянуть руку тому, кого я однажды жестоко обидел, за что немедленно понес кару и сейчас нахожу ее справедливой.
В новом взгляде Альбериха на короля появилось нечто похожее на теплые проблески февральского солнца.
— Я благодарю вас, благородный король, за все то, что услышал сегодня. Если ваши слова подтвердятся, я буду считать себя обязанным вам жизнью. Я не могу ради себя изменить интересам Рима, но я разрешу вам и вашей свите передвигаться по городу без всякого сопровождения с моей стороны.
— Не изменяйте себе, Альберих. Не оставляйте меня без присутствия вашего друга, иначе вы можете смутить своих врагов. Пусть мессер Кресченций станет моей тенью в Риме, но в тот день, когда все решится, я, чтобы не волновать вас, отправлюсь к базилике Святого Павла за крепостными стенами. Пусть ваш друг проводит меня до Остийских ворот, а затем немедленно вернется к вам. Я же проведу этот день вне Рима.
Альберих позволил себе улыбнуться королю. Чуть помявшись, он протянул ему руку, которую Гуго с энтузиазмом подхватил. Со стороны обоих лагерей раздались громкие одобрительные восклицания, все это время их свиты не спускали со своих сеньоров глаз, будучи готовы в любой момент ринуться им на помощь.
— С моей стороны тоже будет просьба, ваше высочество, — медленно заговорил принцепс, стыдясь самого себя.
— Рад буду помочь тебе.
— Вместе с моим сыном Октавианом последует моя наложница Отсанда. Она будет ухаживать за ним. Я прошу не делать ей зла, но сына вы мне вернете без нее.
Гуго несказанно удивился, но почел разумным проявить сейчас определенную деликатность.
— Я исполню вашу просьбу. Но… услуга за услугу! Впрочем, это даже не услуга, а всего лишь вопрос. Обещайте ответить на него.
— Она жива. Я ответил?
Вместо ответа король со вполне искренней признательностью склонил голову перед принцепсом и сенатором всех римлян.
Глава 38 - Эпизод 38. 1695-й год с даты основания Рима, 21-й год правления базилевса Романа Лакапина (20–23 июня 941 года от Рождества Христова)
Тысячи людей из обоих противостоящих лагерей видели рукопожатие своих господ. Тысячи людей в тот вечер ложились спать с уверенностью, что завтра римляне хлебом-солью будут приветствовать гостей с севера, хвалясь своим городом и выпавшим им счастьем здесь родиться. Тем удивительнее для всех стали следующие два дня, не принесшие ровным счетом никаких новостей и не нарушившие изначальную диспозицию сторон. Королевский лагерь в эти дни так и не сдвинулся со своего места, а власти Рима так и не распахнули перед ними ворота Фламиния. Люди терялись в догадках о причинах воцарившегося штиля, и наиболее правдоподобной выглядела версия, что принцепс и король, на виду у всех выказав себя мастерами в достижении компромисса, на деле так и не миновали полностью все рифы и отмели, лежащие на пути возглавляемых ими государственных кораблей.
В такой ситуации, казалось бы, больше всего должен был нервничать Гуго, явившийся не ждан, не зван на порог римского дома и теперь топчущийся у его двери. Однако все, кто имел счастье в эти дни лицезреть короля, не могли не отметить его безмятежную уверенность в благополучном для себя исходе. Выбрав и сделав ход из всех возможных комбинаций, он, закинув руки за голову, с расслабленной улыбкой гроссмейстера мог наблюдать за своим соперником-перворазрядником, пришедшим в смятение от открывшейся ему панорамы капканов и ловушек, расставленных вокруг. Гуго прекрасно понимал, почему медлит Альберих, и не торопил его.
От принцепса ждали новостей сразу, как только он вернулся со встречи с королем. Но Альберих, соскочив с коня, оставил всех в полном неведении и с невозмутимым лицом отправился на мессу. До конца дня окружение принцепса пыталось выведать у него результат переговоров, оправдывая свое любопытство необходимостью в составлении плана собственных действий согласно занимаемой зоны ответственности. Однако Альберих отвечал на все общими фразами, в духе нынешней дипломатии: что встреча с королем прошла в мирном ключе при совпадении основных интересов и целей. Со своей стороны, Альберих аккуратно запоминал, кто именно и под каким прикрытием в эти дни проявлял особую заинтересованность и нетерпение, и не мог не отметить, что самым настырным оказался его брат Константин.
Кресченция Альберих также протомил в неведении до конца дня. Сразу по возвращении принцепс, неожиданно для всех, устроил тому прилюдную выволочку по причине отсутствия в Риме сенатрисы Теодоры. Принцепс здраво рассудил, что их быстрая и закрытая от всех лишних ушей встреча может вызвать подозрение у возможных заговорщиков. «Возможных», потому что Альберих не до конца поверил словам Гуго. Он вполне допускал мысль, что король мог намеренно пустить яд интриг в его окружение. Недаром он накануне говорил римской свите, что появление Гуго само по себе уже вызывает смуту, как ветер порождает бурю, а дым — огонь. Его слова подтвердились в первый же день.
— Друг мой, прежде всего прошу меня сердечно простить за сегодняшние резкие слова, — таким образом начал Альберих разговор с Кресченцием, когда вечером они оказались в наиболее подходящем для секретной беседы месте в Риме.
Кресченций, весь день следовавший за принцепсом мрачной тучей, хмуро покосился по сторонам. В ту же секунду ему стала понятна важность предстоящей встречи. Альберих в опасные для себя моменты инстинктивно копировал мать. Для приватной беседы она также не находила в городе лучшего места, чем смотровая площадка замка Ангела. Вот для чего под конец дня Альберих потащил его сюда!
— Ваши упреки были справедливы, принцепс, — все еще хмурясь, отвечал Кресченций.
