«Не буду, не буду, мой кир. Не знаю, чем я заслужил твою немилость, но я ни в чем не упрекну тебя. Только прости и пощади».
— Я готов понести кару за содеянное, — вслух произнес слуга. Он, как преданная собака, ощущал свою вину, не ведая ее истоки, он только видел, что хозяин им недоволен, но, убей Бог, не понимал, в чем он провинился, и ему даже в голову не приходила мысль, что он стал разменной пешкой в многоходовой игре, затеянной его кумиром.
— Ты будешь лишен титула герцога, Сарлион.
Ирина при этих словах ринулась в последнюю атаку. В отличие от своего мужа, она не привыкла пресмыкаться перед кем бы то ни было. В отличие от своего мужа, этот титул не стал для нее нежданным-негаданным подарком судьбы, а потому она не могла так просто от него отказаться.
— Согласно праву лангобардов, чью применимость во владениях Сполето вы подтвердили сами, ваше высочество, за убийство христианина полагается уплата вергельда . Озвучьте же сумму, ваше высочество, и, если у вас нет других обвинений, простите своего слугу, ведь он оступился единожды, тогда как сам Петр отрекался от Господа нашего трижды за одну ночь и был прощен! Лишив власти Анскария, мой супруг стал наместником не ранее, чем получил от вас соответствующий указ, и все это время являлся примерным слугой вашим!
К этому моменту Гуго в самом деле был готов окончательно простить Сарлиона, в его сознании на тот момент уже появилась мысль оставить Сарлиона в Сполето на правах временного наместника и в должном свете преподнести эту новость Риму. В конце концов, где еще найдешь такого верного слугу? Но слова Ирины, сказанные не вовремя, вновь раздразнили короля, и он решил указать этой мегере ее настоящее место.
— Не далее как вчера, мои образцовые слуги, вы заявили, что продали Фермо в десять раз дешевле его настоящей стоимости в силу того, что разница в цене пошла в счет оплаты вашим греческим наемникам?
— Сегодня мы тоже это подтверждаем, ваше высочество, — ответила Ирина.
— А почему, мои образцовые слуги, вы отчислили королевский налог с этой сделки, исходя из фактически полученной суммы, а не из расчета полной цены?
Ирина заметно побледнела и растерялась.
— Ваш черед, племянник, — король наклонился к Манассии.
Епископ поднялся со своего места и развернул пергамент, спешно поданный ему слугой, до того ожидавший только сигнала.
— Здесь письмо от Игнатия, архонта дорифоров нанятых вами, с перечнем всех произведенных расчетов за время похода на Сполето. Всего указана сумма в шесть тысяч триста пятьдесят солидов. Сопоставляя эту сумму и сумму, полученную за Фермо, получается семь тысяч триста пятьдесят солидов. Исходя из примерной стоимости проданной земли, можно говорить утвердительно, что Сполето недосчиталось более двух с половиной тысяч солидов.
— Как все-таки хорошо дружить с греками! — подытожил слова епископа король.
Ирина уже до крови раскусала себе губы.
— Мне сложно поверить, моя милая, что вы, бахвалившаяся своей точностью и дотошностью, могли так продешевить.
— Это поклеп, государь, но, чтобы вы не сомневались в честности ваших слуг, мы готовы доплатить недостающую сумму.
— Прямо сейчас?
— Нет, государь.
— А когда же? Когда вернете их из своего оборота? Я уж не говорю про то, что вы не имели права продавать эти земли без моего ведома. Это мои земли! — Гуго резко возвысил голос. Королевский вопль в долю секунды долетел до закоулков высокого потолка залы и, отразившись от него, оглушающим эхом обрушился на головы присутствующих. Свита вздрогнула и попятилась в стороны, Сарлион, стоявший на коленях, съежился еще сильнее.
— Волею Господа нашего Иисуса Христа, я, Гуго Первый, король Лангобардии и Бургундии, повелеваю лишить силы и действия мой королевский указ о возведении тебя, Сарлион, в титул герцога великого Сполето. Я свидетельствую и подтверждаю справедливость выдвинутых против тебя обвинений, Сарлион, и против твоей супруги в узурпации власти в Сполето, в лишении указанного герцогства его законного правителя, во введение в заблуждение своего короля, в расхищении его имущества и казны. Согласно закону лангобардов, четырнадцатой главе эдикта Ротари, злонамеренный убийца, каковым ты признан, приговаривается к уплате вергельда и лишению всего приобретенного имущества. Чтя истины Евангелия, помня слова Господа нашего о любви к ближним своим и прощении оступившимся, а также принимая во внимание твою преданную многолетнюю службу интересам моей короны и христианскому миру, я определяю в качестве меры наказания твоего перед Господом и передо мной стены монастыря благословенной Фарфы, для чего моему асикриту приказываю подготовить письмо местному аббату, отцу Камио. Твоей супруге определяю ту же долю — стать монахиней в монастыре Коразмус, для чего асикриту приказываю составить письмо благословенной аббатисе Софье с просьбой принять еще одну заблудшую душу, ищущую покой и прощение. В стенах указанных монастырей приказываю вам находиться до той поры, пока Господь наш не смягчит сердце мое, возмущенное вашей ложью, высокомерием и неблагодарностью!
Король не успел договорить, как расторопные слуги уже стащили с кафедры Ирину, сняли с нее корону герцогов и усадили на колени рядом с ее мужем. Сарлион сам снял с себя корону и положил ее под ноги королю.
— Ваше преподобие, — обратился король к епископу, — прикажите асикритам сделать еще одну копию с сегодняшних указов.
— Для Рима?
— Для нашего друга Беренгария, ведь он так переживал за судьбу своего сводного брата, прямо места себе не находил. Пусть знает, что справедливость восстановлена, а его брат отмщен. Ну а мне будет намного спокойнее идти к Риму, зная, что никто более не потревожит мой тыл, не выставив себя при этом клятвопреступником.
— Дивлюсь вашей мудрости, мой кир. Осмелюсь только замолвить слово за нашего пса Сарлиона. Сжальтесь, повелитель, ведь он всегда исполнял лишь вашу волю.
— Я знаю это, Манассия, но также вижу, что, пока рядом с ним эта греческая язва, я не смогу целиком полагаться на него. Я намерен с его помощью навести порядок в Фарфе, в этом святом месте с некоторых пор происходит бог знает что.
— Вы полагаете, что слухи об отравлении Камио своего учителя и предшественника, отца Ратфреда, имеют под собою почву?
— Даже если бы это были лишь досужие сплетни, прочих сведений о жизни местных монахов, полученных мной из разных уст, достаточно, чтобы поверить, что в тех стенах воцарился сам Сатана. Говорят, что Камио и его подручный Гильдебранд имеют жен, а среди тамошней братии процветает каждодневное пьянство. В моих мыслях отправить Гильдебранда в аббатство Фермо, а на его место рекомендовать отцу Камио моего верного, но заблудшего Сарлиона.
— Он до конца дней своих будет благодарить вас за милость.
— Надеюсь.
— Но здесь, в Сполето, остался нерешенным еще один вопрос…
— Да, пора, подай глашатаю знак.
В центр залы вновь выдвинулся уже знакомый собранию аколит. Присутствующие притихли, ибо каждый в этот момент задавал себе один и тот же волнующий вопрос.
— Волею Господа нашего Иисуса Христа, я, Гуго Первый, король Лангобардии и Бургундии, своей властью наделяю правами и обязанностями временного наместника герцогства Сполетского тебя, мой возлюбленный сын Гумберт, маркиз Тосканский!
Двадцатилетний сын Гуго, рожденный им от рыжеволосой конкубины Вандельмоды и сидевший сейчас по правую руку отца, испытал благоговейный трепет, услышав эти слова. Его великодушный родитель уже однажды подарил ему, низкородному бастарду, богатейшую Тосканскую марку, когда из доверия выпал родной брат Гуго. Сейчас история повторилась, и сын Вандельмоды, таким образом, становился владельцем земель, в сумме превышающих отцовские владения. К чести Гумберта необходимо отметить, что юный возраст до сей поры не становился помехой для осторожного и умного управления им отцовскими подарками. С другой стороны, также надо признать, что у Гуго на тот момент просто не было достойного выбора, его законный сын Лотарь был еще младше Гумберта и, увы, пока не баловал отца частыми поводами гордиться собой.
Неоспоримые качества Гумберта, однако, были по большей части не знакомы сполетской знати. По всему периметру залы раздались возмущенные комментарии, часть из которых донеслась до уха короля.
— Как? Нашими хозяевами станут тосканские псы? Что сказала бы великая Агельтруда, услышав такое? Погибло, погибло великое Сполето!
Нет-нет, сполетские бароны в стенаниях своих оказались неправы. Сполетское герцогство просуществует еще долгие века и намного переживет своих заносчивых соседей из Тосканской марки. Одно правда, звезда этого итальянского государства уже никогда более не будет светить столь ярко, как светила она в конце девятого века. В то время два ее герцога, отец Гвидо и сын Ламберт, опускали на свои кудри императорскую корону Великого Карла, их властная рука признавалась на всех отрогах Апеннинского хребта, а их суду подлежали даже умершие папы. Легко впасть в мистицизм при мысли о том, что отправной точкой в гибели династии Гвидонидов и общем закате Сполето мог послужить Трупный синод, чьи инициаторы в большинстве своем не прожили с момента судилища более трех лет. Дела же сполетские с тех пор неудержимо покатились под откос, а окончательно Сполето как независимое государство добило Мантуанское соглашение, заключенное между Гуго Арльским и папой Иоанном Тоссиньяно. События же лета 941 года стали лишь характерной чертой, определяющей отныне место сполетского герцогства в ряду итальянских государств. С тех самых пор правители Сполето назначались исключительно извне, и ими на протяжении последующих веков становились то тосканские маркизы, то южноитальянские или германские князья, а сами земли постепенно растаскивались теми же тосканцами, норманнами и даже папским Римом.
Куда счастливее при этом выглядит дальнейшая судьба соседней Тосканской марки, вечного соперника Сполето. Да, ее путь окажется заметно короче, но при этом на протяжении следующих двух веков Тоскана всегда будет оставаться самым богатым и могущественным государством Италии, а дружбы тосканских маркграфов будут искать и римские папы, и германские императоры. Кончина же Тосканской марки станет уникальным случаем для всей европейской истории. В отличие от Сполето, Тоскану не растерзают враги и не ослабят внутренние дрязги, но она исчезнет с карты Европы на самом пике своего могущества. Таковой окажется воля великой тосканской правительницы, маркизы Матильды , которая, уходя на склоне лет в монастырь, отпишет все свои земли Римской церкви. Стоит ли говорить, что этот самый щедрый подарок в истории до римских пап так и не дойдет?
Еще одному дню в Истории подходил срок безвозвратно превратиться в безликую точку на постепенно ветшающем календаре. День уходил, и никто в мире уже не ждал от него чудес и событий, благодаря которым этот день когда-нибудь впоследствии вспомнили бы. Заканчивалась даже та серая и будничная суета, что сопровождает само дневное человеческое существование. Господь уже роздал все хлеба каждому по степени насущности и, наверное, простил уже всем долги в той мере, в какой они были прощены его детьми друг другу. Только упорствующие и гордые, как в столицах европейского христианства, так и в захолустных городах и селах, не желали мириться с гибелью этого дня, продлевая тому жизнь, а себе множа грехи, отдавая в сей час особое предпочтение сладострастию, чревоугодию и воровству.
Великий принцепс и сенатор всех римлян сегодня также решил держаться гордецом. День наконец-то отпустил его из плена суетливых хлопот, вызванных приближением к его городу коварных северных гостей, и Альберих теперь не только сердцем, но и разумом ощутил, что ему просто необходимо отвлечься. К тому же, продолжал твердить ему его собственный рассудок, было бы со всех сторон мудро и дальновидно именно в эту ночь навестить басконскую красавицу Отсанду в преддверии предстоящей женитьбы на дочери короля.
Отсанда жила вместе с Альберихом в его доме на Широкой улице, что по соседству с церковью Святых Апостолов и неподалеку от монастыря Святой Марии. Дом был построен на развалинах римского языческого храма за двести лет до появления в Риме Теофилактов. Это был хороший, добротный, просторный двухэтажный дом и, по свидетельству историков и современников, достаточно скромный как во внешнем, так и во внутреннем убранстве, что свидетельствовало об умеренности Альбериха и его стремлении аккуратно ладить с желчными обитателями Рима. Сейчас от этого дома остались одни лишь воспоминания, а на этом месте отныне красуется палаццо Колонна — дворец, воздвигнутый потомками Мароции, Альбериха и Теодоры, которые посчитали щепетильность своих великих предков излишней и даже смешной.
Сразу после рождения сына Альберих с трудом уговорил Отсанду разрешить присмотр за младенцем штату нянек, но вздорная басконка наотрез отказалась от услуг кормилиц. Вскоре штат нянек также сократился до минимального, мало кто мог угодить этой истеричной мамаше, подозревающей в каждой из служанок потенциальную угрозу своему ребенку. Отсанда за все время пребывания в Риме едва научилась говорить на латыни, мало понимала происходящее вокруг себя, но каким-то звериным чутьем чувствовала черную опасность, исходящую от этого города, и стремилась всячески сократить общение маленького Октавиана с внешним миром. Каждый выезд Октавиана с отцом в город ради необходимости присутствовать при важнейших римских событиях приводил наложницу в состояние непонятной тревоги, каждый раз она прощалась со своим сыном так, будто тот уходил на войну. Конечно, это немало смущало Альбериха, и его свидания с Отсандой после рождения Октавиана стали случаться все реже и реже.
Но сегодня он пришел к ней, после чего отпустил слуг, сопровождавших его до дверей спальни Отсанды, и подошел к уже спящему сыну. Пока Отсанда готовила постель и стол, принцепс с умилением рассматривал Октавиана и шептал горячие клятвы до последних сил своих быть защитником этого маленького ангела и во что бы то ни стало передать строптивый город ему в наследственное подчинение. Да, он откроет ему секреты управления властью, он научит своего сына править твердо, мудро и справедливо, он накажет ему быть сдержанным в эмоциях и неторопливым в решениях. Он расскажет ему о его будущих союзниках и врагах, о том, что главной опорой его власти должен стать сам Рим, а главной помехой в городе всегда будет являться римский папа. Как же помочь обуздать своему наследнику влияние Святого престола так же, как удалось ему самому? Сможет ли сын сохранить силу и авторитет титула принцепса, который вернул из небытия отец?
Отсанда подошла к Альбериху сзади и обняла его. Ее пальцы проворно расшнуровывали одежды принцепса, он же оставался недвижим, отдавая себя на ее волю. Как же верно он сделал, что пришел сюда, к ней! Все заботы, хлопоты и переживания улетели прочь, как осенние листья, гонимые свежим ветром.
Доведя своего господина до пика наслаждения, Отсанда перешла затем к расслабляющему массажу. Альберих же растянулся по всей ширине их ложа и лишь время от времени начинал в шутку и по-кошачьи урчать под нежными, но сильными пальчиками Отсанды.
— Я готов понести кару за содеянное, — вслух произнес слуга. Он, как преданная собака, ощущал свою вину, не ведая ее истоки, он только видел, что хозяин им недоволен, но, убей Бог, не понимал, в чем он провинился, и ему даже в голову не приходила мысль, что он стал разменной пешкой в многоходовой игре, затеянной его кумиром.
— Ты будешь лишен титула герцога, Сарлион.
Ирина при этих словах ринулась в последнюю атаку. В отличие от своего мужа, она не привыкла пресмыкаться перед кем бы то ни было. В отличие от своего мужа, этот титул не стал для нее нежданным-негаданным подарком судьбы, а потому она не могла так просто от него отказаться.
— Согласно праву лангобардов, чью применимость во владениях Сполето вы подтвердили сами, ваше высочество, за убийство христианина полагается уплата вергельда . Озвучьте же сумму, ваше высочество, и, если у вас нет других обвинений, простите своего слугу, ведь он оступился единожды, тогда как сам Петр отрекался от Господа нашего трижды за одну ночь и был прощен! Лишив власти Анскария, мой супруг стал наместником не ранее, чем получил от вас соответствующий указ, и все это время являлся примерным слугой вашим!
К этому моменту Гуго в самом деле был готов окончательно простить Сарлиона, в его сознании на тот момент уже появилась мысль оставить Сарлиона в Сполето на правах временного наместника и в должном свете преподнести эту новость Риму. В конце концов, где еще найдешь такого верного слугу? Но слова Ирины, сказанные не вовремя, вновь раздразнили короля, и он решил указать этой мегере ее настоящее место.
— Не далее как вчера, мои образцовые слуги, вы заявили, что продали Фермо в десять раз дешевле его настоящей стоимости в силу того, что разница в цене пошла в счет оплаты вашим греческим наемникам?
— Сегодня мы тоже это подтверждаем, ваше высочество, — ответила Ирина.
— А почему, мои образцовые слуги, вы отчислили королевский налог с этой сделки, исходя из фактически полученной суммы, а не из расчета полной цены?
Ирина заметно побледнела и растерялась.
— Ваш черед, племянник, — король наклонился к Манассии.
Епископ поднялся со своего места и развернул пергамент, спешно поданный ему слугой, до того ожидавший только сигнала.
— Здесь письмо от Игнатия, архонта дорифоров нанятых вами, с перечнем всех произведенных расчетов за время похода на Сполето. Всего указана сумма в шесть тысяч триста пятьдесят солидов. Сопоставляя эту сумму и сумму, полученную за Фермо, получается семь тысяч триста пятьдесят солидов. Исходя из примерной стоимости проданной земли, можно говорить утвердительно, что Сполето недосчиталось более двух с половиной тысяч солидов.
— Как все-таки хорошо дружить с греками! — подытожил слова епископа король.
Ирина уже до крови раскусала себе губы.
— Мне сложно поверить, моя милая, что вы, бахвалившаяся своей точностью и дотошностью, могли так продешевить.
— Это поклеп, государь, но, чтобы вы не сомневались в честности ваших слуг, мы готовы доплатить недостающую сумму.
— Прямо сейчас?
— Нет, государь.
— А когда же? Когда вернете их из своего оборота? Я уж не говорю про то, что вы не имели права продавать эти земли без моего ведома. Это мои земли! — Гуго резко возвысил голос. Королевский вопль в долю секунды долетел до закоулков высокого потолка залы и, отразившись от него, оглушающим эхом обрушился на головы присутствующих. Свита вздрогнула и попятилась в стороны, Сарлион, стоявший на коленях, съежился еще сильнее.
— Волею Господа нашего Иисуса Христа, я, Гуго Первый, король Лангобардии и Бургундии, повелеваю лишить силы и действия мой королевский указ о возведении тебя, Сарлион, в титул герцога великого Сполето. Я свидетельствую и подтверждаю справедливость выдвинутых против тебя обвинений, Сарлион, и против твоей супруги в узурпации власти в Сполето, в лишении указанного герцогства его законного правителя, во введение в заблуждение своего короля, в расхищении его имущества и казны. Согласно закону лангобардов, четырнадцатой главе эдикта Ротари, злонамеренный убийца, каковым ты признан, приговаривается к уплате вергельда и лишению всего приобретенного имущества. Чтя истины Евангелия, помня слова Господа нашего о любви к ближним своим и прощении оступившимся, а также принимая во внимание твою преданную многолетнюю службу интересам моей короны и христианскому миру, я определяю в качестве меры наказания твоего перед Господом и передо мной стены монастыря благословенной Фарфы, для чего моему асикриту приказываю подготовить письмо местному аббату, отцу Камио. Твоей супруге определяю ту же долю — стать монахиней в монастыре Коразмус, для чего асикриту приказываю составить письмо благословенной аббатисе Софье с просьбой принять еще одну заблудшую душу, ищущую покой и прощение. В стенах указанных монастырей приказываю вам находиться до той поры, пока Господь наш не смягчит сердце мое, возмущенное вашей ложью, высокомерием и неблагодарностью!
Король не успел договорить, как расторопные слуги уже стащили с кафедры Ирину, сняли с нее корону герцогов и усадили на колени рядом с ее мужем. Сарлион сам снял с себя корону и положил ее под ноги королю.
— Ваше преподобие, — обратился король к епископу, — прикажите асикритам сделать еще одну копию с сегодняшних указов.
— Для Рима?
— Для нашего друга Беренгария, ведь он так переживал за судьбу своего сводного брата, прямо места себе не находил. Пусть знает, что справедливость восстановлена, а его брат отмщен. Ну а мне будет намного спокойнее идти к Риму, зная, что никто более не потревожит мой тыл, не выставив себя при этом клятвопреступником.
— Дивлюсь вашей мудрости, мой кир. Осмелюсь только замолвить слово за нашего пса Сарлиона. Сжальтесь, повелитель, ведь он всегда исполнял лишь вашу волю.
— Я знаю это, Манассия, но также вижу, что, пока рядом с ним эта греческая язва, я не смогу целиком полагаться на него. Я намерен с его помощью навести порядок в Фарфе, в этом святом месте с некоторых пор происходит бог знает что.
— Вы полагаете, что слухи об отравлении Камио своего учителя и предшественника, отца Ратфреда, имеют под собою почву?
— Даже если бы это были лишь досужие сплетни, прочих сведений о жизни местных монахов, полученных мной из разных уст, достаточно, чтобы поверить, что в тех стенах воцарился сам Сатана. Говорят, что Камио и его подручный Гильдебранд имеют жен, а среди тамошней братии процветает каждодневное пьянство. В моих мыслях отправить Гильдебранда в аббатство Фермо, а на его место рекомендовать отцу Камио моего верного, но заблудшего Сарлиона.
— Он до конца дней своих будет благодарить вас за милость.
— Надеюсь.
— Но здесь, в Сполето, остался нерешенным еще один вопрос…
— Да, пора, подай глашатаю знак.
В центр залы вновь выдвинулся уже знакомый собранию аколит. Присутствующие притихли, ибо каждый в этот момент задавал себе один и тот же волнующий вопрос.
— Волею Господа нашего Иисуса Христа, я, Гуго Первый, король Лангобардии и Бургундии, своей властью наделяю правами и обязанностями временного наместника герцогства Сполетского тебя, мой возлюбленный сын Гумберт, маркиз Тосканский!
Двадцатилетний сын Гуго, рожденный им от рыжеволосой конкубины Вандельмоды и сидевший сейчас по правую руку отца, испытал благоговейный трепет, услышав эти слова. Его великодушный родитель уже однажды подарил ему, низкородному бастарду, богатейшую Тосканскую марку, когда из доверия выпал родной брат Гуго. Сейчас история повторилась, и сын Вандельмоды, таким образом, становился владельцем земель, в сумме превышающих отцовские владения. К чести Гумберта необходимо отметить, что юный возраст до сей поры не становился помехой для осторожного и умного управления им отцовскими подарками. С другой стороны, также надо признать, что у Гуго на тот момент просто не было достойного выбора, его законный сын Лотарь был еще младше Гумберта и, увы, пока не баловал отца частыми поводами гордиться собой.
Неоспоримые качества Гумберта, однако, были по большей части не знакомы сполетской знати. По всему периметру залы раздались возмущенные комментарии, часть из которых донеслась до уха короля.
— Как? Нашими хозяевами станут тосканские псы? Что сказала бы великая Агельтруда, услышав такое? Погибло, погибло великое Сполето!
Нет-нет, сполетские бароны в стенаниях своих оказались неправы. Сполетское герцогство просуществует еще долгие века и намного переживет своих заносчивых соседей из Тосканской марки. Одно правда, звезда этого итальянского государства уже никогда более не будет светить столь ярко, как светила она в конце девятого века. В то время два ее герцога, отец Гвидо и сын Ламберт, опускали на свои кудри императорскую корону Великого Карла, их властная рука признавалась на всех отрогах Апеннинского хребта, а их суду подлежали даже умершие папы. Легко впасть в мистицизм при мысли о том, что отправной точкой в гибели династии Гвидонидов и общем закате Сполето мог послужить Трупный синод, чьи инициаторы в большинстве своем не прожили с момента судилища более трех лет. Дела же сполетские с тех пор неудержимо покатились под откос, а окончательно Сполето как независимое государство добило Мантуанское соглашение, заключенное между Гуго Арльским и папой Иоанном Тоссиньяно. События же лета 941 года стали лишь характерной чертой, определяющей отныне место сполетского герцогства в ряду итальянских государств. С тех самых пор правители Сполето назначались исключительно извне, и ими на протяжении последующих веков становились то тосканские маркизы, то южноитальянские или германские князья, а сами земли постепенно растаскивались теми же тосканцами, норманнами и даже папским Римом.
Куда счастливее при этом выглядит дальнейшая судьба соседней Тосканской марки, вечного соперника Сполето. Да, ее путь окажется заметно короче, но при этом на протяжении следующих двух веков Тоскана всегда будет оставаться самым богатым и могущественным государством Италии, а дружбы тосканских маркграфов будут искать и римские папы, и германские императоры. Кончина же Тосканской марки станет уникальным случаем для всей европейской истории. В отличие от Сполето, Тоскану не растерзают враги и не ослабят внутренние дрязги, но она исчезнет с карты Европы на самом пике своего могущества. Таковой окажется воля великой тосканской правительницы, маркизы Матильды , которая, уходя на склоне лет в монастырь, отпишет все свои земли Римской церкви. Стоит ли говорить, что этот самый щедрый подарок в истории до римских пап так и не дойдет?
Глава 36 - Эпизод 36. 1695-й год с даты основания Рима, 21-й год правления базилевса Романа Лакапина (19 июня 941 года от Рождества Христова)
Еще одному дню в Истории подходил срок безвозвратно превратиться в безликую точку на постепенно ветшающем календаре. День уходил, и никто в мире уже не ждал от него чудес и событий, благодаря которым этот день когда-нибудь впоследствии вспомнили бы. Заканчивалась даже та серая и будничная суета, что сопровождает само дневное человеческое существование. Господь уже роздал все хлеба каждому по степени насущности и, наверное, простил уже всем долги в той мере, в какой они были прощены его детьми друг другу. Только упорствующие и гордые, как в столицах европейского христианства, так и в захолустных городах и селах, не желали мириться с гибелью этого дня, продлевая тому жизнь, а себе множа грехи, отдавая в сей час особое предпочтение сладострастию, чревоугодию и воровству.
Великий принцепс и сенатор всех римлян сегодня также решил держаться гордецом. День наконец-то отпустил его из плена суетливых хлопот, вызванных приближением к его городу коварных северных гостей, и Альберих теперь не только сердцем, но и разумом ощутил, что ему просто необходимо отвлечься. К тому же, продолжал твердить ему его собственный рассудок, было бы со всех сторон мудро и дальновидно именно в эту ночь навестить басконскую красавицу Отсанду в преддверии предстоящей женитьбы на дочери короля.
Отсанда жила вместе с Альберихом в его доме на Широкой улице, что по соседству с церковью Святых Апостолов и неподалеку от монастыря Святой Марии. Дом был построен на развалинах римского языческого храма за двести лет до появления в Риме Теофилактов. Это был хороший, добротный, просторный двухэтажный дом и, по свидетельству историков и современников, достаточно скромный как во внешнем, так и во внутреннем убранстве, что свидетельствовало об умеренности Альбериха и его стремлении аккуратно ладить с желчными обитателями Рима. Сейчас от этого дома остались одни лишь воспоминания, а на этом месте отныне красуется палаццо Колонна — дворец, воздвигнутый потомками Мароции, Альбериха и Теодоры, которые посчитали щепетильность своих великих предков излишней и даже смешной.
Сразу после рождения сына Альберих с трудом уговорил Отсанду разрешить присмотр за младенцем штату нянек, но вздорная басконка наотрез отказалась от услуг кормилиц. Вскоре штат нянек также сократился до минимального, мало кто мог угодить этой истеричной мамаше, подозревающей в каждой из служанок потенциальную угрозу своему ребенку. Отсанда за все время пребывания в Риме едва научилась говорить на латыни, мало понимала происходящее вокруг себя, но каким-то звериным чутьем чувствовала черную опасность, исходящую от этого города, и стремилась всячески сократить общение маленького Октавиана с внешним миром. Каждый выезд Октавиана с отцом в город ради необходимости присутствовать при важнейших римских событиях приводил наложницу в состояние непонятной тревоги, каждый раз она прощалась со своим сыном так, будто тот уходил на войну. Конечно, это немало смущало Альбериха, и его свидания с Отсандой после рождения Октавиана стали случаться все реже и реже.
Но сегодня он пришел к ней, после чего отпустил слуг, сопровождавших его до дверей спальни Отсанды, и подошел к уже спящему сыну. Пока Отсанда готовила постель и стол, принцепс с умилением рассматривал Октавиана и шептал горячие клятвы до последних сил своих быть защитником этого маленького ангела и во что бы то ни стало передать строптивый город ему в наследственное подчинение. Да, он откроет ему секреты управления властью, он научит своего сына править твердо, мудро и справедливо, он накажет ему быть сдержанным в эмоциях и неторопливым в решениях. Он расскажет ему о его будущих союзниках и врагах, о том, что главной опорой его власти должен стать сам Рим, а главной помехой в городе всегда будет являться римский папа. Как же помочь обуздать своему наследнику влияние Святого престола так же, как удалось ему самому? Сможет ли сын сохранить силу и авторитет титула принцепса, который вернул из небытия отец?
Отсанда подошла к Альбериху сзади и обняла его. Ее пальцы проворно расшнуровывали одежды принцепса, он же оставался недвижим, отдавая себя на ее волю. Как же верно он сделал, что пришел сюда, к ней! Все заботы, хлопоты и переживания улетели прочь, как осенние листья, гонимые свежим ветром.
Доведя своего господина до пика наслаждения, Отсанда перешла затем к расслабляющему массажу. Альберих же растянулся по всей ширине их ложа и лишь время от времени начинал в шутку и по-кошачьи урчать под нежными, но сильными пальчиками Отсанды.
