Мысли принцепса носились беспорядочным вихрем где-то под потолками спальни, Альберих сам не давал им собраться во что-то стройное и направленное, боясь, что они неизбежно вернут его в ил вечной суеты и тревог. Поэтому он не сразу сообразил, что происходит, когда его горло что-то сильно укололо.
Альберих открыл глаза. Отсанда возвышалась над ним, и кинжал, приставленный ею к горлу принцепса, в свете луны блеснул куда как менее яростно, чем тот огонь, что зажегся во взоре басконки. В голове принцепса молниеносно сверкнула мысль, что враги подкупили его наложницу и настал его час, но даже в такой момент сама мысль, что Отсанда могла предать его, показалась невероятной.
— Ты что? — прошептал Альберих, стараясь сохранить спокойствие, шепот в данном случае куда надежнее, чем трусливый голос, способный выдать твои чувства с головой.
— Ты проводить в дом другую жену! Ты хотеть прогнать меня и Октавиана!
— Кто тебе это сказал?
— Чужой король стоит у Рима. Его дочь будет тебе женой!
— Да с чего ты взяла? Кто тебе это сказал?
— Ты прогнать меня!
— Так, любовь моя, — спасибо шепоту, Альберих справился с первым потрясением и заговорил негромко и вкрадчиво, — прежде всего послушай и доверься мне. Ты моя жена и мать моего единственного ребенка, как я могу хотеть прогнать вас?
— Не лги!
— Чужой король пришел к Риму с покаянием, он хочет молиться у гроба апостолов, а с Римом подписать мирный договор. Тебя обманули, моя милая Отсанда, моя единственная жена.
Железо возле горла ослабло.
— Ты же знаешь, что кругом враги, ты сама говорила мне об этом. Тебя обманули и попытались стравить нас. Кто тебе сказал, что я собираюсь взять в жены дочь короля?
— Я слышать это от нескольких людей.
— Ну хорошо, а кто все-таки сказал тебе это первым?
— Тот, кто не мог лгать, потому что брат тебе.
— Константин?
— Да, и он брат тебе.
— Охо-хо, — вздохнул Альберих и начал осторожно приподниматься с ложа, косясь на кинжал. Отсанда опустила лезвие, но продолжала сжимать кинжал в ладони, а в глазах ее пожар уступил место тлеющим углям. — Когда-нибудь мой так называемый брат пострадает за свой длинный язык.
— Брат не лжет о брате.
— Охотно верю, что на твоей родине, Отсанда, братья не лгут друг другу. Но ты сейчас в Риме, и ты должна доверять лишь тому, от кого зависит жизнь твоя и Октавиана. Жизнь и достаток.
— Не понимаю.
— Я муж твой, Отсанда, а ты моя жена. Я верю тебе во всем, а ты? Ты веришь мне?
Наложница замялась, не совсем понимая слов принцепса, но потом она вспомнила, что планировала в данном случае, и сняла со стены распятие, висевшее у них над изголовьем.
— Клянись, что ты говорить правду!
«Вот еще беда! — подумал пойманный Альберих. — Какой дьявол заставил меня прийти сегодня к ней? Что бы мне не оставаться этой ночью у себя?»
— Ну! — властно потребовала Отсанда, а глаза ее вспыхнули вновь.
— Не знаю, как там в твоих землях и читала ли ты Священное Писание, Отсанда, но и Господь, и Римская церковь запрещают человеку лишний раз приносить клятвы.
— Почему?
— Потому что человек слаб и не должен приносить обет в том, что он может не исполнить.
До Отсанды не сразу дошел смысл сказанного, но к этому моменту Альберих уже пожалел о своих словах.
— Значит, это все может быть правдой! — прошипела Отсанда и вновь начала с кинжалом в руке надвигаться на принцепса, но тот уже был хозяином положения. Повернувшись к ней спиной, он неторопливо налил себе вина и громко захрустел печеньем, демонстрируя спокойствие, присущее богам Олимпа.
— Скажи, ты и в самом деле убила бы меня, если бы я привел в дом другую жену?
— Тебя, себя и нашего сына!
— Отчего же?
— Потому что ты не заслужить жизнь, а мы не заслужить позор.
— Прекрасные обычаи на земле басков! Знаешь, я даже завидую вам.
— Клянись же! — вновь зашипела Отсанда, догадавшись, что принцепс ее просто убалтывает.
Альберих взял у нее распятие.
— Я клянусь на Священном Распятии, кровью Господа, пролитой на нем, — сказал он, разглядывая выразительно изображенные на кресте страдания Спасителя, — что тебя умышленно натравили на меня, что чужой король пришел в Рим молиться и просить о мире, что у меня будет лишь одна жена, что моя жена и мой сын Октавиан будут окружены моей заботой и защитой, пока у меня хватает сил и пока Господь всемилостивый не призовет меня на суд свой.
Отсанда внимательно слушала его, ее память выхватывала отдельные знакомые слова, а сознание достраивало логическую цепочку.
— Повтори. Повтори трижды, — попросила она.
— Сила клятвенных слов, произнесенных на распятии, не зависит от числа повторений. Однажды сказанное сказано навечно.
— Повтори для меня.
Альберих раздраженно повел плечами.
— Изволь, — сказал он и, напустив на себя сердитый вид, быстро повторил клятву.
Отсанда растерялась. Чутье у нее действительно было развито отменно, оно шептало ей о возможном подвохе, но что поделать, если за восемь лет, проведенных в Риме, она так и не осилила эту проклятую латынь? Ее успокаивало только ясно услышанное ею имя сына.
Альберих заметил остатки недоверия в глазах наложницы и поспешил закрепить успех.
— Завтра в полдень я встречаю чужого короля у Фламиниевых ворот. Мой сын должен быть подле меня. Если хочешь, я возьму тебя с собой, и ты тогда сама услышишь, с какой целью он сюда пожаловал.
Со второго раза Отсанда поняла предложение своего господина и охотно закивала головой. Улыбка впервые за этот вечер тронула ее губы. Альберих улыбнулся ей в ответ и притянул к себе, вновь доверчиво зажмуривая глаза. Принцепс умел неплохо притворяться, на сей раз его мысли вольную не получили.
«Какая нежданная проблема! И ее необходимо срочно решить, срочно, срочно! Оставить все как есть ни в коем случае нельзя, она Бог знает что может натворить со мной, с Хильдой, с Октавианом. Вот что бывает, когда приблизишь к себе женщину сильнее, чем она того заслуживает. Она завладевает уже не только твоей постелью, но и тобой, и считает себя вправе диктовать условия тому, кто поднял ее из праха. Она уже заставляет тебя клясться… Господи, прости меня, но,…, кажется, я не взял на себя лишнего. Однако что теперь с ней делать? Стены монастыря не сдержат ее, а о другом решении даже думать не хочется. Так не поступала даже моя мать».
Глашатаи без устали выкликали регалии участников предстоящего рандеву, нетерпеливо переступали и похрапывали лошади, переминалась с ноги на ногу свита и уже в тысячный раз осматривала свое оружие, посылая недвусмысленные намеки противоположной стороне о наличии у себя и бдительности, и отваги, а их господа, не говоря ни слова, изучали лица друг друга, с дотошностью следователя подмечая все перемены во внешности, манерах и настроении оппонента. Каждый старался угадать мысли другого, каждый пытался выбрать для себя наиболее подходящий сейчас стиль поведения и тональность предстоящих слов.
«Что привело тебя сюда вновь, мой будущий скользкий тесть? Неужто только стремление благополучно устроить судьбу своей милой дочери?»
«Ты можешь сколько угодно строить из себя Ахиллеса, мой будущий низкородный зять, но тебе не скрыть от меня твой испуг и тревогу от одного лишь моего появления здесь. За горделивой высокомерной маской твоей я вижу страстное стремление войти в круг людей, избранных Господом и с помощью слуг своих благословленных на власть священным помазанием».
Речь глашатаев оборвалась, причем внезапно. Во всяком случае, так показалось обоим повелителям. Над Нероновым полем воцарилась тишина, изредка нарушаемая весенним пением легкомысленных птиц, вздохами лошадей и тихим позвякиванием металлического снаряжения. Свита начала растерянно переглядываться, никто не знал, чему следует быть далее. Первым очнулся король Гуго, он тронул поводья и подался на лошади вперед своих людей.
— Могущественный принцепс великого Рима! Предлагаю тебе дать своим людям отдых, а нам самим, без третьих лиц, оговорить условия предстоящего пребывания в Риме меня и моего двора.
С этими словами Гуго, демонстративно и нарочно замедляя свои жесты, отстегнул от пояса меч и передал его оруженосцу. Ланфранка подле короля на сей раз не было, король предпочел оставить его в лагере.
— Ваше предложение Священным Римом принято с готовностью и благодарностью. — Альберих, произнеся это, также немедленно разоружился. Свой щит, меч и кинжал он передал Кресченцию и, выдвинувшись вперед, последовал за королем. Они отъехали в сторону от своих людей и поближе к Фламиниевой дороге.
Свиты обоих государей неотрывно глядели в спины удаляющимся, внутренне оставаясь наготове ко всяким сюрпризам. Вскоре правители Рима и Италии отъехали на почтительное расстояние, так что уже никто не мог слышать их речь. Тем не менее они оставались на виду, а контраст в их одеяниях позволял слугам легко следить за собственным хозяином. Надо сказать, что одежда господ и убранство их лошадей весьма красноречиво свидетельствовали об их вкусах и характерах. На Альберихе была тога сенаторов, под которой пряталась кольчуга, а его конь был украшен бордовой попоной с византийскими орлами и вензелем «SPQR». Гуго не преминул взять с собой в поход Железную корону лангобардов, зато на встречу с Альберихом он явился без кольчуги, накинув на камизу яркий желто-синий бургундский плащ. Королевский конь также был под стать своему хозяину, его попона, помимо желто-синих полос, сочетала в себе желто-красные полосы второй половины ныне единого Бургундского королевства, а все это разноцветье разделял, разводя по диагонали, белый павийский крест.
В свитах обоих государей присутствовали женские носилки, которые были опущены на землю еще до начала приветствий. В королевских носилках осталась дожидаться своей участи принцесса Хильда, переживавшая на данный момент в душе некоторую обиду, что имя ее даже не прозвучало во время приветственных речей, и сейчас впервые засомневавшаяся в важности исполняемой ею в этом мире роли. В римских носилках сидела Отсанда со своим сыном. Она также досадовала на то, что из речи глашатаев она не услышала для себя ничего важного. Гуго поначалу удивился этим носилкам в стане Альбериха, но затем посчитал, что они, видимо, принадлежат сенатрисе Теодоре, чье любопытство сегодня — о чудо из чудес! — превозмогло ее лень!
Несколько минут у хозяев здешнего мира ушло на то, чтобы подстроиться удобнее друг под друга, пока наконец Гуго не развернул свою лошадь так, что они с принцепсом оказались лицом к лицу. Оба правителя не торопились начать разговор, снова предавшись физиономистике. Каждый при этом отдал должное целительным свойствам времени, позволившего им теперь без всяких безрассудных поступков оказаться на расстоянии вытянутой руки. Случись подобное девять лет тому назад, они уже в следующий миг катались бы по траве, разрывая друг друга зубами. Лет пять назад поединок был бы также неминуем, но сегодня в сознании каждого ненависть уже сожгла себя саму, оставив на обугленном пепелище только мрачные тени недоверия.
Ситуация заставляла короля открывать свои карты первым, Альбериху совершенно незачем было брать инициативу на себя, ведь это Гуго, а не он прибыл сюда в качестве гостя.
— Отрадно видеть Священный Рим в столь сильных руках!
Реакция Альбериха на ответ была молниеносной.
— Рим целиком в руках Господа, мы всего лишь его послушные слуги.
— Все так, но мне, как отцу невесты, хотелось бы, чтобы дочь моя охранялась от невзгод и потрясений не хуже, чем великий город.
— Поверьте, я сделаю для этого все от меня зависящее.
— Итак, ваши намерения, могущественный принцепс, не изменились и вы согласны взять в жены мою Хильду перед Богом, Римом и людьми?
— Еще раз и лично пред вами, могущественный государь, я подтверждаю это. Особо благодарю, что вы исполнили мою просьбу, переданную вам накануне, и не задали этот вопрос публично с помощью ваших глашатаев.
— Просьба странная. Всякий раз, когда я появляюсь здесь, Рим удивляет меня просьбами, о которых до того умалчивал.
— Рим город особый и требует особого почтения. В противном случае строптивые гости надолго внутри его стен не задерживаются.
Король резко дернул поводья своего коня. Ему жутко не нравился высокомерно-насмешливый тон Альбериха, но — что поделать? — приходилось терпеть.
— Очень хорошо, что мы наконец-то переходим к делу. На каких условиях мне и моим людям будет позволено войти в город?
— Рим тем и силен, что законы его не изменяются веками. Вы вольны разбить военный лагерь на поле Нерона, но в пределы Аврелиановых стен Рим впустит вас и вашу свиту в количестве, не превышающем пятьдесят человек
— Предстоящий брачный союз не уменьшил вашего недоверия, Альберих?
— Рим силен не только соблюдением древних обычаев. Он славен также отменной памятью, Гуго.
Король вспыхнул, но огромным усилием воли заставил себя манерно расхохотаться.
— А вы правы, Альберих! К чему весь этот пафос и титулы? Чего они стоят сейчас, когда нас разделяет меж собой расстояние менее длины копья?
Альберих инстинктивно подался назад и беглым взором осмотрел снаряжение короля. Это было первое очко, выигранное Гуго.
Король поднял вверх обе руки, демонстрируя отсутствие дурных намерений.
— Вы меня неправильно поняли, Альберих. Я имел в виду то, что нас сейчас никто не слышит, а значит, не надо тратить силы на излишнее велеречие.
Принцепс с досадой пожал плечами.
— Пусть так, но Рим своего решения не изменит.
— Я был бы удивлен, если бы вы вдруг сказали мне обратное. Хорошо, настаивать не буду. Однако какие гарантии будут у меня самого и моих людей? Придя в Рим со столь малой свитой, я целиком окажусь в вашей власти. У меня тоже хорошая память, однажды я уже доверился вам, и чем все кончилось?
— Видит Бог, не Рима в том вина!
— Хорошо-хорошо, даже с этим не буду спорить. — При этих словах обычно вздорного и упрямого короля Альберих насторожился пуще прежнего и обвел Гуго взглядом, полным подозрения. — Но как Рим обеспечит сохранность моей жизни? Почему я должен доверять вам более, чем вы мне?
— Я хорошо вас знаю, Гуго, а потому будьте так добры, не тяните время. Я же вижу, у вас имеется готовое предложение.
Гуго вновь рассмеялся, на сей раз менее театрально.
— Конечно есть, мой мудрый и проницательный зять!
— Будущий зять.
— Да-да, будущий зять. Мне будет значительно спокойнее молиться в римских базиликах и целовать подол сутаны Его Святейшества, если на время моего пребывания в Риме рядом с моими людьми в королевском лагере будет находиться ваш сын. Со своей стороны клянусь, что ему не будет отказа ни в яствах, ни в досуге.
Альберих ответил не сразу. Несколько минут у него ушло на то, чтобы осознать отсутствие у себя веских аргументов протестовать. Но, как известно, худа без добра не бывает, и Альберих нашел, как извлечь из данной ситуации практическую пользу для себя.
— Ваши условия принимаются.
— Вот и прекрасно. Со своей стороны и для вашего спокойствия предлагаю принять в гости либо моего сына Гумберта, либо моего племянника, его преподобие Манассию. Кажется, с последним вы отлично знакомы.
— Думаю, Его Святейшеству по вкусу придется компания вашего племянника.
Альберих открыл глаза. Отсанда возвышалась над ним, и кинжал, приставленный ею к горлу принцепса, в свете луны блеснул куда как менее яростно, чем тот огонь, что зажегся во взоре басконки. В голове принцепса молниеносно сверкнула мысль, что враги подкупили его наложницу и настал его час, но даже в такой момент сама мысль, что Отсанда могла предать его, показалась невероятной.
— Ты что? — прошептал Альберих, стараясь сохранить спокойствие, шепот в данном случае куда надежнее, чем трусливый голос, способный выдать твои чувства с головой.
— Ты проводить в дом другую жену! Ты хотеть прогнать меня и Октавиана!
— Кто тебе это сказал?
— Чужой король стоит у Рима. Его дочь будет тебе женой!
— Да с чего ты взяла? Кто тебе это сказал?
— Ты прогнать меня!
— Так, любовь моя, — спасибо шепоту, Альберих справился с первым потрясением и заговорил негромко и вкрадчиво, — прежде всего послушай и доверься мне. Ты моя жена и мать моего единственного ребенка, как я могу хотеть прогнать вас?
— Не лги!
— Чужой король пришел к Риму с покаянием, он хочет молиться у гроба апостолов, а с Римом подписать мирный договор. Тебя обманули, моя милая Отсанда, моя единственная жена.
Железо возле горла ослабло.
— Ты же знаешь, что кругом враги, ты сама говорила мне об этом. Тебя обманули и попытались стравить нас. Кто тебе сказал, что я собираюсь взять в жены дочь короля?
— Я слышать это от нескольких людей.
— Ну хорошо, а кто все-таки сказал тебе это первым?
— Тот, кто не мог лгать, потому что брат тебе.
— Константин?
— Да, и он брат тебе.
— Охо-хо, — вздохнул Альберих и начал осторожно приподниматься с ложа, косясь на кинжал. Отсанда опустила лезвие, но продолжала сжимать кинжал в ладони, а в глазах ее пожар уступил место тлеющим углям. — Когда-нибудь мой так называемый брат пострадает за свой длинный язык.
— Брат не лжет о брате.
— Охотно верю, что на твоей родине, Отсанда, братья не лгут друг другу. Но ты сейчас в Риме, и ты должна доверять лишь тому, от кого зависит жизнь твоя и Октавиана. Жизнь и достаток.
— Не понимаю.
— Я муж твой, Отсанда, а ты моя жена. Я верю тебе во всем, а ты? Ты веришь мне?
Наложница замялась, не совсем понимая слов принцепса, но потом она вспомнила, что планировала в данном случае, и сняла со стены распятие, висевшее у них над изголовьем.
— Клянись, что ты говорить правду!
«Вот еще беда! — подумал пойманный Альберих. — Какой дьявол заставил меня прийти сегодня к ней? Что бы мне не оставаться этой ночью у себя?»
— Ну! — властно потребовала Отсанда, а глаза ее вспыхнули вновь.
— Не знаю, как там в твоих землях и читала ли ты Священное Писание, Отсанда, но и Господь, и Римская церковь запрещают человеку лишний раз приносить клятвы.
— Почему?
— Потому что человек слаб и не должен приносить обет в том, что он может не исполнить.
До Отсанды не сразу дошел смысл сказанного, но к этому моменту Альберих уже пожалел о своих словах.
— Значит, это все может быть правдой! — прошипела Отсанда и вновь начала с кинжалом в руке надвигаться на принцепса, но тот уже был хозяином положения. Повернувшись к ней спиной, он неторопливо налил себе вина и громко захрустел печеньем, демонстрируя спокойствие, присущее богам Олимпа.
— Скажи, ты и в самом деле убила бы меня, если бы я привел в дом другую жену?
— Тебя, себя и нашего сына!
— Отчего же?
— Потому что ты не заслужить жизнь, а мы не заслужить позор.
— Прекрасные обычаи на земле басков! Знаешь, я даже завидую вам.
— Клянись же! — вновь зашипела Отсанда, догадавшись, что принцепс ее просто убалтывает.
Альберих взял у нее распятие.
— Я клянусь на Священном Распятии, кровью Господа, пролитой на нем, — сказал он, разглядывая выразительно изображенные на кресте страдания Спасителя, — что тебя умышленно натравили на меня, что чужой король пришел в Рим молиться и просить о мире, что у меня будет лишь одна жена, что моя жена и мой сын Октавиан будут окружены моей заботой и защитой, пока у меня хватает сил и пока Господь всемилостивый не призовет меня на суд свой.
Отсанда внимательно слушала его, ее память выхватывала отдельные знакомые слова, а сознание достраивало логическую цепочку.
— Повтори. Повтори трижды, — попросила она.
— Сила клятвенных слов, произнесенных на распятии, не зависит от числа повторений. Однажды сказанное сказано навечно.
— Повтори для меня.
Альберих раздраженно повел плечами.
— Изволь, — сказал он и, напустив на себя сердитый вид, быстро повторил клятву.
Отсанда растерялась. Чутье у нее действительно было развито отменно, оно шептало ей о возможном подвохе, но что поделать, если за восемь лет, проведенных в Риме, она так и не осилила эту проклятую латынь? Ее успокаивало только ясно услышанное ею имя сына.
Альберих заметил остатки недоверия в глазах наложницы и поспешил закрепить успех.
— Завтра в полдень я встречаю чужого короля у Фламиниевых ворот. Мой сын должен быть подле меня. Если хочешь, я возьму тебя с собой, и ты тогда сама услышишь, с какой целью он сюда пожаловал.
Со второго раза Отсанда поняла предложение своего господина и охотно закивала головой. Улыбка впервые за этот вечер тронула ее губы. Альберих улыбнулся ей в ответ и притянул к себе, вновь доверчиво зажмуривая глаза. Принцепс умел неплохо притворяться, на сей раз его мысли вольную не получили.
«Какая нежданная проблема! И ее необходимо срочно решить, срочно, срочно! Оставить все как есть ни в коем случае нельзя, она Бог знает что может натворить со мной, с Хильдой, с Октавианом. Вот что бывает, когда приблизишь к себе женщину сильнее, чем она того заслуживает. Она завладевает уже не только твоей постелью, но и тобой, и считает себя вправе диктовать условия тому, кто поднял ее из праха. Она уже заставляет тебя клясться… Господи, прости меня, но,…, кажется, я не взял на себя лишнего. Однако что теперь с ней делать? Стены монастыря не сдержат ее, а о другом решении даже думать не хочется. Так не поступала даже моя мать».
Глава 37 - Эпизод 37. 1695-й год с даты основания Рима, 21-й год правления базилевса Романа Лакапина (20 июня 941 года от Рождества Христова)
Глашатаи без устали выкликали регалии участников предстоящего рандеву, нетерпеливо переступали и похрапывали лошади, переминалась с ноги на ногу свита и уже в тысячный раз осматривала свое оружие, посылая недвусмысленные намеки противоположной стороне о наличии у себя и бдительности, и отваги, а их господа, не говоря ни слова, изучали лица друг друга, с дотошностью следователя подмечая все перемены во внешности, манерах и настроении оппонента. Каждый старался угадать мысли другого, каждый пытался выбрать для себя наиболее подходящий сейчас стиль поведения и тональность предстоящих слов.
«Что привело тебя сюда вновь, мой будущий скользкий тесть? Неужто только стремление благополучно устроить судьбу своей милой дочери?»
«Ты можешь сколько угодно строить из себя Ахиллеса, мой будущий низкородный зять, но тебе не скрыть от меня твой испуг и тревогу от одного лишь моего появления здесь. За горделивой высокомерной маской твоей я вижу страстное стремление войти в круг людей, избранных Господом и с помощью слуг своих благословленных на власть священным помазанием».
Речь глашатаев оборвалась, причем внезапно. Во всяком случае, так показалось обоим повелителям. Над Нероновым полем воцарилась тишина, изредка нарушаемая весенним пением легкомысленных птиц, вздохами лошадей и тихим позвякиванием металлического снаряжения. Свита начала растерянно переглядываться, никто не знал, чему следует быть далее. Первым очнулся король Гуго, он тронул поводья и подался на лошади вперед своих людей.
— Могущественный принцепс великого Рима! Предлагаю тебе дать своим людям отдых, а нам самим, без третьих лиц, оговорить условия предстоящего пребывания в Риме меня и моего двора.
С этими словами Гуго, демонстративно и нарочно замедляя свои жесты, отстегнул от пояса меч и передал его оруженосцу. Ланфранка подле короля на сей раз не было, король предпочел оставить его в лагере.
— Ваше предложение Священным Римом принято с готовностью и благодарностью. — Альберих, произнеся это, также немедленно разоружился. Свой щит, меч и кинжал он передал Кресченцию и, выдвинувшись вперед, последовал за королем. Они отъехали в сторону от своих людей и поближе к Фламиниевой дороге.
Свиты обоих государей неотрывно глядели в спины удаляющимся, внутренне оставаясь наготове ко всяким сюрпризам. Вскоре правители Рима и Италии отъехали на почтительное расстояние, так что уже никто не мог слышать их речь. Тем не менее они оставались на виду, а контраст в их одеяниях позволял слугам легко следить за собственным хозяином. Надо сказать, что одежда господ и убранство их лошадей весьма красноречиво свидетельствовали об их вкусах и характерах. На Альберихе была тога сенаторов, под которой пряталась кольчуга, а его конь был украшен бордовой попоной с византийскими орлами и вензелем «SPQR». Гуго не преминул взять с собой в поход Железную корону лангобардов, зато на встречу с Альберихом он явился без кольчуги, накинув на камизу яркий желто-синий бургундский плащ. Королевский конь также был под стать своему хозяину, его попона, помимо желто-синих полос, сочетала в себе желто-красные полосы второй половины ныне единого Бургундского королевства, а все это разноцветье разделял, разводя по диагонали, белый павийский крест.
В свитах обоих государей присутствовали женские носилки, которые были опущены на землю еще до начала приветствий. В королевских носилках осталась дожидаться своей участи принцесса Хильда, переживавшая на данный момент в душе некоторую обиду, что имя ее даже не прозвучало во время приветственных речей, и сейчас впервые засомневавшаяся в важности исполняемой ею в этом мире роли. В римских носилках сидела Отсанда со своим сыном. Она также досадовала на то, что из речи глашатаев она не услышала для себя ничего важного. Гуго поначалу удивился этим носилкам в стане Альбериха, но затем посчитал, что они, видимо, принадлежат сенатрисе Теодоре, чье любопытство сегодня — о чудо из чудес! — превозмогло ее лень!
Несколько минут у хозяев здешнего мира ушло на то, чтобы подстроиться удобнее друг под друга, пока наконец Гуго не развернул свою лошадь так, что они с принцепсом оказались лицом к лицу. Оба правителя не торопились начать разговор, снова предавшись физиономистике. Каждый при этом отдал должное целительным свойствам времени, позволившего им теперь без всяких безрассудных поступков оказаться на расстоянии вытянутой руки. Случись подобное девять лет тому назад, они уже в следующий миг катались бы по траве, разрывая друг друга зубами. Лет пять назад поединок был бы также неминуем, но сегодня в сознании каждого ненависть уже сожгла себя саму, оставив на обугленном пепелище только мрачные тени недоверия.
Ситуация заставляла короля открывать свои карты первым, Альбериху совершенно незачем было брать инициативу на себя, ведь это Гуго, а не он прибыл сюда в качестве гостя.
— Отрадно видеть Священный Рим в столь сильных руках!
Реакция Альбериха на ответ была молниеносной.
— Рим целиком в руках Господа, мы всего лишь его послушные слуги.
— Все так, но мне, как отцу невесты, хотелось бы, чтобы дочь моя охранялась от невзгод и потрясений не хуже, чем великий город.
— Поверьте, я сделаю для этого все от меня зависящее.
— Итак, ваши намерения, могущественный принцепс, не изменились и вы согласны взять в жены мою Хильду перед Богом, Римом и людьми?
— Еще раз и лично пред вами, могущественный государь, я подтверждаю это. Особо благодарю, что вы исполнили мою просьбу, переданную вам накануне, и не задали этот вопрос публично с помощью ваших глашатаев.
— Просьба странная. Всякий раз, когда я появляюсь здесь, Рим удивляет меня просьбами, о которых до того умалчивал.
— Рим город особый и требует особого почтения. В противном случае строптивые гости надолго внутри его стен не задерживаются.
Король резко дернул поводья своего коня. Ему жутко не нравился высокомерно-насмешливый тон Альбериха, но — что поделать? — приходилось терпеть.
— Очень хорошо, что мы наконец-то переходим к делу. На каких условиях мне и моим людям будет позволено войти в город?
— Рим тем и силен, что законы его не изменяются веками. Вы вольны разбить военный лагерь на поле Нерона, но в пределы Аврелиановых стен Рим впустит вас и вашу свиту в количестве, не превышающем пятьдесят человек
— Предстоящий брачный союз не уменьшил вашего недоверия, Альберих?
— Рим силен не только соблюдением древних обычаев. Он славен также отменной памятью, Гуго.
Король вспыхнул, но огромным усилием воли заставил себя манерно расхохотаться.
— А вы правы, Альберих! К чему весь этот пафос и титулы? Чего они стоят сейчас, когда нас разделяет меж собой расстояние менее длины копья?
Альберих инстинктивно подался назад и беглым взором осмотрел снаряжение короля. Это было первое очко, выигранное Гуго.
Король поднял вверх обе руки, демонстрируя отсутствие дурных намерений.
— Вы меня неправильно поняли, Альберих. Я имел в виду то, что нас сейчас никто не слышит, а значит, не надо тратить силы на излишнее велеречие.
Принцепс с досадой пожал плечами.
— Пусть так, но Рим своего решения не изменит.
— Я был бы удивлен, если бы вы вдруг сказали мне обратное. Хорошо, настаивать не буду. Однако какие гарантии будут у меня самого и моих людей? Придя в Рим со столь малой свитой, я целиком окажусь в вашей власти. У меня тоже хорошая память, однажды я уже доверился вам, и чем все кончилось?
— Видит Бог, не Рима в том вина!
— Хорошо-хорошо, даже с этим не буду спорить. — При этих словах обычно вздорного и упрямого короля Альберих насторожился пуще прежнего и обвел Гуго взглядом, полным подозрения. — Но как Рим обеспечит сохранность моей жизни? Почему я должен доверять вам более, чем вы мне?
— Я хорошо вас знаю, Гуго, а потому будьте так добры, не тяните время. Я же вижу, у вас имеется готовое предложение.
Гуго вновь рассмеялся, на сей раз менее театрально.
— Конечно есть, мой мудрый и проницательный зять!
— Будущий зять.
— Да-да, будущий зять. Мне будет значительно спокойнее молиться в римских базиликах и целовать подол сутаны Его Святейшества, если на время моего пребывания в Риме рядом с моими людьми в королевском лагере будет находиться ваш сын. Со своей стороны клянусь, что ему не будет отказа ни в яствах, ни в досуге.
Альберих ответил не сразу. Несколько минут у него ушло на то, чтобы осознать отсутствие у себя веских аргументов протестовать. Но, как известно, худа без добра не бывает, и Альберих нашел, как извлечь из данной ситуации практическую пользу для себя.
— Ваши условия принимаются.
— Вот и прекрасно. Со своей стороны и для вашего спокойствия предлагаю принять в гости либо моего сына Гумберта, либо моего племянника, его преподобие Манассию. Кажется, с последним вы отлично знакомы.
— Думаю, Его Святейшеству по вкусу придется компания вашего племянника.
