— В самом деле? Надеюсь, защитник римлян не принял это на свой счет?
— Его милость обладает неплохим чувством юмора. Он признал невероятную полезность этой книги для себя, а взамен рассказал, как на одном из пиров славный король Карл Лысый спросил своего советника, злоязычного Эриугену, правда ли, что между скоттами и пьяницами нет никакой разницы. В ответ дерзкий скотт-еретик, сидевший как раз напротив короля, ответил, что их разделяет всего лишь трапезный стол.
Константин не выдержал и громко прыснул. Оба прелата поддержали его в этом. Смех, как ничто иное, способствует установлению доверительной обстановки.
— В благодарность за верный щит и сыновнюю заботу вы, мессер Константин, сегодня также не останетесь без подарка, — заявил Манассия и передал Константину еще один пергамент. Сердца magister militum сей дар не тронул, но он постарался отразить на своем лице высшую степень благодарности.
— Это саксонская легенда о Гелианде, так на языке саксов зовется Спаситель, — пояснил Манассия.
— Увы, но я не знаю языка варваров, — ответил Константин. Честно говоря, он и в латыни был не очень.
— Я думаю, что в Риме найдется человек, способный перевести текст этого сказания. Уверен, что эта книга понравится вам, ибо она создана для чести и прославления мужественных воинов, к коим вы, безусловно, относитесь. Она несколько вольно трактует Евангелие, трактует его так, как если бы священную благовесть взялся написать мужественный саксонский милес. В ней Господь предстает в образе предводителя дружины, его апостолы — простые копьеносцы, беззаветно преданные своему архонту. Господь щедро награждет служащих Ему, и на Его сторону однажды переходит доблестный милес Матфей, дотоле служивший менее достойному господину, который держал его при себе в качестве цепного пса.
Быстрый перемиг между священниками, и Манассия продолжил как ни в чем не бывало. Встав из-за стола, придав своей тучной фигуре величественность и прижмурив на мгновение глаза, припоминая текст, он продекламировал:
Тогда Господь Бог даровал силу
Римскому роду, весьма великому
И ко господству сердца укрепил им.
Они подчинили себе все народы
Из дальнего Рима владык покорили
Шлемоносящих воеводителей по Вселенной вселили
Людей подчинили иноязычных…
— Да, когда-то было так, — вздохнул папа, — а ныне Рим владеет только тем, что находится внутри стен Аврелия. Куда все подевалось?
— Юные римляне, как наш благородный мессер Константин, наверное, и не представляют себе мир иначе. Но мы-то с вами помним, что еще совсем недавно владения пап простирались на север до самой Равенны!
— И кто же тот злодей, что покусился на земли преемника апостола? — съехидничал Константин. Но Манассию этим было не смутить.
— Да-да, сын мой, ваши насмешки справедливы. Но ведь корень случившегося уходит куда глубже, чем вы себе представляете. Виной всему распря между светскими владыками Рима и Лангобардии. Не будь ее, разве король Гуго завладел бы Равенной? Ни один владыка света не осмеливается покуситься на власть и владения папы, дарованные ему Господом и императором, носящим одинаковое с вами имя. Также и король Гуго не воюет со святой церковью, и наша встреча тому лишнее подтверждение.
— Я тоже свидетельствую о справедливости слов, сказанных только что, — папа подвел черту под монологом Манассии.
— Ну а чтобы не выглядеть голословным перед вами, мессер Константин, его высочество посредством моих уст передает вам свое намерение напомнить могущественному принцепсу Рима о брачных договоренностях, достигнутых сторонами четыре года назад.
— Принцепс будет извещен об этом, — сказал глава римской милиции.
— Намерения принцепса вам известны, мессер Константин?
— Об этом вам надо осведомиться у него.
Манассия огорченно развел руками.
— Принцепс не верит никому, — в голосе епископа сосредоточилась вся печаль мира, — ни будущему тестю, ни пастору Вселенской церкви, ни даже брату! Много ли выиграл принцепс от такого недоверия?
— Принцепс владеет Римом, — заметил Константин.
— И только. Тогда как тот, кто наладит отношения с королем, вернет Его Святейшеству Равенну и Пентаполис.
— Вы полагаете, что, женившись на дочери короля, принцепс не наладит с ним отношения?
— А вы сами верите своим словам? В прошлый раз будущего тестя не пустили на порог Рима.
— В прошлый раз подле вашего короля было немало тех, кто желал Риму зла.
— Как и в ваших рядах тех, кто желал зла королю. Разве с того времени что-то могло измениться?
— Могло, — ответил Константин, и Манассия от этих слов даже приосанился. Любой сделавший удачный выбор на его месте вел бы себя также.
Небольшую паузу прервал папа. Он вовремя вспомнил, что задержался с ответными дарами.
— Мудрейшему советнику короля Лангобардии и Арелата, его высокопреподобию пастору Арля, Мантуи, Вероны и Тренто великий Рим преподносит в дар декреталии смиреннейшего и благочестивого Исидора Гиспальского . Не удивляйтесь свежему письму, список с рукописей я приказал своей канцелярии сделать специально к вашему приезду.
— Это великий труд, Ваше Святейшество, — с поклоном ответствовал Манассия, принимая в свои руки самую грандиозную мистификацию в истории человечества.
— Великий труд сотворил старец Исидор по благоволению Господа нашего! Сколь безграничным разумом наделил Создатель епископа готов, который оставил в наследство потомкам свои работы по истории, а также устроению мира не только подлунного, но и небесного . И не возвеличивайте излишне труд моих слуг, ваше высокопреподобие, они успели сделать список лишь с тех документов, что касаются Константинова дара.
— Благословенно имя величайшего из августов! Как жаль, что мы, слабые и ничтожные грешники, не смогли сохранить его священного дара. Господь не оставит без наказания всех тех, кто посягает на владения церкви и священников ее!
— Не завидую вашему королю, — усмехнулся Константин.
— Его высочество оставит земли Равенны и Пентаполиса в тот самый день, когда поймет, что этими землями будет распоряжаться единственно наместник апостола и никто иной. Этими землями не должен владеть светский правитель. Если в Риме считают иначе, то неудивительно, что они сейчас не владеют ими. Не король италиков мешает им управлять Пентаполисом, но сам Царь Небесный, ибо это против законов Его!
После некоторой паузы Константин, пригубив немного из своего кубка, произнес:
— Ну а какой смысл светскому владыке идти на сближение с королем, если он и в Риме утратит власть и Пентаполис не ему достанется?
Это было уже заметно теплее. Папа отдал инициативу в разговоре Манассии, а сам только внимательно вслушивался в интонации собеседников.
— Разумеется, что такой светский владыка, который вернет Князю апостолов все, что ему принадлежит по священному древнему праву, не должен оставаться без награды. Высшая награда ждет его от Творца всего сущего, но также и земные блага упадут к его ногам после того, как слава Римской церкви засияет в прежнем блеске и силе.
— От сказанного вами захватывает дух, но хотелось бы слышать что-то более определенное.
— Скоро вы услышите новости. Они придут к вам из Сполето. После смерти герцога Тибо, да угостят его сейчас ангелы рая добрым кубком вина, коварный Анскарий, сын Адальберта, выгнал из Сполето Ирину, безутешную вдову моего несчастного племянника.
— Вот как! По-моему, это произошло по воле короля!
— Все, что совершается в мире сем, происходит ни по воле короля, ни по воле цезаря, ни по воле нашей, сын мой, — назидательно произнес Стефан, — лишь воля Господа, Подателя Света, царствует здесь!
— Король Гуго действительно был вынужден дать титул наместника, а затем и герцога вышеназванному Анскарию. Но сделал он это исключительно по принуждению Беренгария, гнусного брата этого Анскария.
— А теперь король решил передумать?
— Отнюдь, сын мой. Ближайшие события, которые последуют в Сполето, произойдут по воле Господа, как справедливо заметил Его Святейшество, и руками графа Сарлиона, женившегося на Ирине и теперь решившего отстаивать ее права. Вы же не будете отрицать, что Ирина имеет право претендовать на герцогский трон? Когда-то именно так же, но только в отношении себя считала не кто-нибудь, а ваша матушка после смерти ее первого супруга, Альбериха-старшего.
Константин вновь переменился в лице.
— Ваше преподобие, почему вы все время вспоминаете мою мать?
— Потому, что король не забыл ее. Король ее хочет вернуть.
— Вы так говорите, будто думаете, что она жива.
— Она жива, — ответил Манассия, и Константина на какое-то время полностью покинул хмель. Епископ не сказал ему ничего нового, но такая осведомленность постороннего в делах Рима не могла не тревожить нового главу городской милиции.
— Повторите, что вы сейчас сказали! — Констатин вскочил со своего места и подошел к епископу. Тот невозмутимо чистил ножом яблоко.
— Ваша мать жива. И вы знаете об этом не хуже меня. Не верю, что принцепс не поставил вас в известность.
— Вы верите в римские легенды?
— Нисколько. Я доверяюсь своему разуму. Вы же доверяете словам вашего брата.
— Вы знаете, где она?
— Не совсем, но мы ведем поиски.
— Чтобы освободить ее?
Манассия отвлекся от яблока и, прищурясь, оценил состояние Константина.
— Ваша мать законная супруга короля Гуго.
— Он стал мужем Бер…
— Потому что на тот момент, как и вы, был в неведении относительно судьбы сенатрисы Мароции. Брак короля с Бертой Швабской ничтожен.
— Это решение может идти только от епископа Рима.
— Совершенно верно. Поэтому до недавнего времени на это глупо было надеяться.
— А сейчас нет? — Константин изучающе оглядел папу Стефана. Тот под этим взглядом пережил дурные мгновения.
— Сейчас появилась надежда. Но мне кажется, что вы хотели узнать подробности о Сполето.
— Да, продолжайте, ваше преподобие, — Константин плюхнулся на скамью рядом с епископом.
— В предстоящем споре Сарлиона и Анскария король Гуго не выступит ни на чьей стороне. Он даже предлагал обоим благородным мессерам ордалию, чтобы не лить попусту кровь христиан. Но благородные мессеры, кажется, предпочли разрешить спор мечом и огнем. По слухам, на днях в Тарренте высадилась сильная дружина греческих дорифоров, оплаченных Сарлионом, а Анскарий призвал своих вассалов исполнить гоминиум. Я не удивляюсь такому поведению Анскария, но строптивость Сарлиона меня удивила, возмутила и огорчила. Король как мог уговаривал своего храброго слугу от кровопролития, но если уж Господь лишает людей разума, то… — лицемерный политикан вновь развел в стороны руки.
— Так вот, — продолжил Манассия, когда по его просьбе Константин разлил по кубкам еще одну бутыль греческого, — упрямство Сарлиона отвратило от него сердце короля. Его высочество, будучи до крайности раздражен, как-то признался мне, что хочет устранить великую несправедливость, допущенную им однажды по отношению к отпрыскам его законной супруги, великой сенатрисы Священного Рима. А именно — отдать Сполето сыну Мароции.
— Как жаль, что принцепс столь же строптив и гневлив, как неразумный вассал Сарлион! Несчастное Сполето, как долго оно еще будет жить без хозяина?! — поддакнул Манассии папа, и после его слов в трапезной воцарилась тишина.
Молчание было прервано стуком посоха мажордома, раздавшегося возле дверей. Спустя мгновение препозит торжественно вошел в рефекторий и, поклонившись присутствующим и еще раз ударив посохом в пол, сообщил, что прибыла аббатиса Пелагия со своими сестрами. Новость заставила засуетиться всех, сотрапезники наспех омыли руки водой и поспешили в базилику Святого Петра, дабы после желудка в полной мере усладить и слух свой ангельским монастырским пением.
Константин, чувствуя коварную слабость в ногах, но помня наставления принцепса, прямо перед дверями базилики остановил важно шествующих прелатов и бесцеремонно приказал тем дожидаться разрешения войти. Сам же он юркнул в пределы храма.
На лице Манассии отразилось удивление.
— Что бы ни являлось причиной его поведения, он оставил нас наедине, — заметил папа.
— Как вы думаете, он может быть нам полезен?
— Без него у нас ничего не получится.
— Но он не слишком умен.
— Так ведь это прекрасно!
Двери базилики распахнулись, и Константин приветствовал обоих священников.
— Прошу вас, Ваше Святейшество. И вас прошу, ваше высокопреподобие.
В трансепте базилики уже выстроились полукругом две дюжины юных воспитанниц монастыря. Мать Пелагия негромко кашлянула, и все сестры тут же преклонили колена. Папа Стефан благословил пришедших и дал разрешение начать импровизированный концерт. Стены базилики тут же заполнились тонким девичьим антифоном. Первым гимном, исполненным сестрами монастыря Святой Марии, стало сочинение Феоктиста Студита :
Иисус, имя превыше всякого имени,
Иисус, лучший и дражайший,
Иисус, источник совершенной любви,
Святейший, нежнейший, ближайший,
Иисус, полнейший источник благодати,
Иисус самый истинный, Иисус самый нежный,
Иисус, кладезь Божьей силы,
Сотвори меня, сохрани меня, запечатлей меня как Твоего!
После греческого последовали гимны на латыни. Более прочих воспитанницам удалось творение Рабана Мавра о Святом Духе:
Veni, creator Spiritus, Приди, Дух животворящий,
Mentes tuorum visita, И души верных посети,
Imple superna gratia, Дай смертным неба благодать,
Quae tu creasti, pectora. Чтоб сотворенное спасти.
Папа слушал пение монашек, полузакрыв глаза и получая истинное наслаждение. Со стороны могло показаться, что и Манассия полностью проникся чарующими звуками священных гимнов, но на самом деле он пытливо изучал лица воспитанниц, пытаясь определить их возраст и тем самым вычислить нужную ему персону. Константин же на дух не переносил пение, и сейчас его затуманенное вином сознание сквозь атакующие децибелы пыталось осмыслить услышанное и уловить суть сделанного ему предложения, а также оценить все сопутствующие выгоды и риски.
Закончив петь, воспитанницы, повинуясь своей настоятельнице, вновь опустились на пол базилики. Папа очнулся от полузабытья, а его преподобие разразился лавиной похвал, уверяя всех, что никогда и нигде он не слышал столь волшебных голосов. Его восторг был сравним разве что с дегустацией кассаты. В порыве чувств Манассия выразил желание принять исповедь у монашек, дабы впоследствии свидетельствовать пред Господом об искреннем раскаянии последних.
— Но ведь их более двадцати! — изумился папа.
— Надеюсь, Ваше Святейшество поможет мне, и мы разделим между собой этот одновременно тяжелый и благостный труд, — потупив глаза долу, смиренно ответил Манассия.
Епископ направился к воспитанницам и часть из них попросил следовать за собой в сакристию. Надо сказать, что Манассия продемонстрировал при этом определенную избирательность, отобранные им для исповеди девочки оказались примерно одного возраста, тринадцати-четырнадцати лет. Константин, подметив это, громко фыркнул, заподозрив святого отца в недобрых пристрастиях. Однако затем, под влиянием недавнего разговора ему пришло в голову едва ли не более тяжелое подозрение, и молодой magister militum на время отложил свои размышления относительно предстоящего выбора.
— Его милость обладает неплохим чувством юмора. Он признал невероятную полезность этой книги для себя, а взамен рассказал, как на одном из пиров славный король Карл Лысый спросил своего советника, злоязычного Эриугену, правда ли, что между скоттами и пьяницами нет никакой разницы. В ответ дерзкий скотт-еретик, сидевший как раз напротив короля, ответил, что их разделяет всего лишь трапезный стол.
Константин не выдержал и громко прыснул. Оба прелата поддержали его в этом. Смех, как ничто иное, способствует установлению доверительной обстановки.
— В благодарность за верный щит и сыновнюю заботу вы, мессер Константин, сегодня также не останетесь без подарка, — заявил Манассия и передал Константину еще один пергамент. Сердца magister militum сей дар не тронул, но он постарался отразить на своем лице высшую степень благодарности.
— Это саксонская легенда о Гелианде, так на языке саксов зовется Спаситель, — пояснил Манассия.
— Увы, но я не знаю языка варваров, — ответил Константин. Честно говоря, он и в латыни был не очень.
— Я думаю, что в Риме найдется человек, способный перевести текст этого сказания. Уверен, что эта книга понравится вам, ибо она создана для чести и прославления мужественных воинов, к коим вы, безусловно, относитесь. Она несколько вольно трактует Евангелие, трактует его так, как если бы священную благовесть взялся написать мужественный саксонский милес. В ней Господь предстает в образе предводителя дружины, его апостолы — простые копьеносцы, беззаветно преданные своему архонту. Господь щедро награждет служащих Ему, и на Его сторону однажды переходит доблестный милес Матфей, дотоле служивший менее достойному господину, который держал его при себе в качестве цепного пса.
Быстрый перемиг между священниками, и Манассия продолжил как ни в чем не бывало. Встав из-за стола, придав своей тучной фигуре величественность и прижмурив на мгновение глаза, припоминая текст, он продекламировал:
Тогда Господь Бог даровал силу
Римскому роду, весьма великому
И ко господству сердца укрепил им.
Они подчинили себе все народы
Из дальнего Рима владык покорили
Шлемоносящих воеводителей по Вселенной вселили
Людей подчинили иноязычных…
— Да, когда-то было так, — вздохнул папа, — а ныне Рим владеет только тем, что находится внутри стен Аврелия. Куда все подевалось?
— Юные римляне, как наш благородный мессер Константин, наверное, и не представляют себе мир иначе. Но мы-то с вами помним, что еще совсем недавно владения пап простирались на север до самой Равенны!
— И кто же тот злодей, что покусился на земли преемника апостола? — съехидничал Константин. Но Манассию этим было не смутить.
— Да-да, сын мой, ваши насмешки справедливы. Но ведь корень случившегося уходит куда глубже, чем вы себе представляете. Виной всему распря между светскими владыками Рима и Лангобардии. Не будь ее, разве король Гуго завладел бы Равенной? Ни один владыка света не осмеливается покуситься на власть и владения папы, дарованные ему Господом и императором, носящим одинаковое с вами имя. Также и король Гуго не воюет со святой церковью, и наша встреча тому лишнее подтверждение.
— Я тоже свидетельствую о справедливости слов, сказанных только что, — папа подвел черту под монологом Манассии.
— Ну а чтобы не выглядеть голословным перед вами, мессер Константин, его высочество посредством моих уст передает вам свое намерение напомнить могущественному принцепсу Рима о брачных договоренностях, достигнутых сторонами четыре года назад.
— Принцепс будет извещен об этом, — сказал глава римской милиции.
— Намерения принцепса вам известны, мессер Константин?
— Об этом вам надо осведомиться у него.
Манассия огорченно развел руками.
— Принцепс не верит никому, — в голосе епископа сосредоточилась вся печаль мира, — ни будущему тестю, ни пастору Вселенской церкви, ни даже брату! Много ли выиграл принцепс от такого недоверия?
— Принцепс владеет Римом, — заметил Константин.
— И только. Тогда как тот, кто наладит отношения с королем, вернет Его Святейшеству Равенну и Пентаполис.
— Вы полагаете, что, женившись на дочери короля, принцепс не наладит с ним отношения?
— А вы сами верите своим словам? В прошлый раз будущего тестя не пустили на порог Рима.
— В прошлый раз подле вашего короля было немало тех, кто желал Риму зла.
— Как и в ваших рядах тех, кто желал зла королю. Разве с того времени что-то могло измениться?
— Могло, — ответил Константин, и Манассия от этих слов даже приосанился. Любой сделавший удачный выбор на его месте вел бы себя также.
Небольшую паузу прервал папа. Он вовремя вспомнил, что задержался с ответными дарами.
— Мудрейшему советнику короля Лангобардии и Арелата, его высокопреподобию пастору Арля, Мантуи, Вероны и Тренто великий Рим преподносит в дар декреталии смиреннейшего и благочестивого Исидора Гиспальского . Не удивляйтесь свежему письму, список с рукописей я приказал своей канцелярии сделать специально к вашему приезду.
— Это великий труд, Ваше Святейшество, — с поклоном ответствовал Манассия, принимая в свои руки самую грандиозную мистификацию в истории человечества.
— Великий труд сотворил старец Исидор по благоволению Господа нашего! Сколь безграничным разумом наделил Создатель епископа готов, который оставил в наследство потомкам свои работы по истории, а также устроению мира не только подлунного, но и небесного . И не возвеличивайте излишне труд моих слуг, ваше высокопреподобие, они успели сделать список лишь с тех документов, что касаются Константинова дара.
— Благословенно имя величайшего из августов! Как жаль, что мы, слабые и ничтожные грешники, не смогли сохранить его священного дара. Господь не оставит без наказания всех тех, кто посягает на владения церкви и священников ее!
— Не завидую вашему королю, — усмехнулся Константин.
— Его высочество оставит земли Равенны и Пентаполиса в тот самый день, когда поймет, что этими землями будет распоряжаться единственно наместник апостола и никто иной. Этими землями не должен владеть светский правитель. Если в Риме считают иначе, то неудивительно, что они сейчас не владеют ими. Не король италиков мешает им управлять Пентаполисом, но сам Царь Небесный, ибо это против законов Его!
После некоторой паузы Константин, пригубив немного из своего кубка, произнес:
— Ну а какой смысл светскому владыке идти на сближение с королем, если он и в Риме утратит власть и Пентаполис не ему достанется?
Это было уже заметно теплее. Папа отдал инициативу в разговоре Манассии, а сам только внимательно вслушивался в интонации собеседников.
— Разумеется, что такой светский владыка, который вернет Князю апостолов все, что ему принадлежит по священному древнему праву, не должен оставаться без награды. Высшая награда ждет его от Творца всего сущего, но также и земные блага упадут к его ногам после того, как слава Римской церкви засияет в прежнем блеске и силе.
— От сказанного вами захватывает дух, но хотелось бы слышать что-то более определенное.
— Скоро вы услышите новости. Они придут к вам из Сполето. После смерти герцога Тибо, да угостят его сейчас ангелы рая добрым кубком вина, коварный Анскарий, сын Адальберта, выгнал из Сполето Ирину, безутешную вдову моего несчастного племянника.
— Вот как! По-моему, это произошло по воле короля!
— Все, что совершается в мире сем, происходит ни по воле короля, ни по воле цезаря, ни по воле нашей, сын мой, — назидательно произнес Стефан, — лишь воля Господа, Подателя Света, царствует здесь!
— Король Гуго действительно был вынужден дать титул наместника, а затем и герцога вышеназванному Анскарию. Но сделал он это исключительно по принуждению Беренгария, гнусного брата этого Анскария.
— А теперь король решил передумать?
— Отнюдь, сын мой. Ближайшие события, которые последуют в Сполето, произойдут по воле Господа, как справедливо заметил Его Святейшество, и руками графа Сарлиона, женившегося на Ирине и теперь решившего отстаивать ее права. Вы же не будете отрицать, что Ирина имеет право претендовать на герцогский трон? Когда-то именно так же, но только в отношении себя считала не кто-нибудь, а ваша матушка после смерти ее первого супруга, Альбериха-старшего.
Константин вновь переменился в лице.
— Ваше преподобие, почему вы все время вспоминаете мою мать?
— Потому, что король не забыл ее. Король ее хочет вернуть.
— Вы так говорите, будто думаете, что она жива.
— Она жива, — ответил Манассия, и Константина на какое-то время полностью покинул хмель. Епископ не сказал ему ничего нового, но такая осведомленность постороннего в делах Рима не могла не тревожить нового главу городской милиции.
— Повторите, что вы сейчас сказали! — Констатин вскочил со своего места и подошел к епископу. Тот невозмутимо чистил ножом яблоко.
— Ваша мать жива. И вы знаете об этом не хуже меня. Не верю, что принцепс не поставил вас в известность.
— Вы верите в римские легенды?
— Нисколько. Я доверяюсь своему разуму. Вы же доверяете словам вашего брата.
— Вы знаете, где она?
— Не совсем, но мы ведем поиски.
— Чтобы освободить ее?
Манассия отвлекся от яблока и, прищурясь, оценил состояние Константина.
— Ваша мать законная супруга короля Гуго.
— Он стал мужем Бер…
— Потому что на тот момент, как и вы, был в неведении относительно судьбы сенатрисы Мароции. Брак короля с Бертой Швабской ничтожен.
— Это решение может идти только от епископа Рима.
— Совершенно верно. Поэтому до недавнего времени на это глупо было надеяться.
— А сейчас нет? — Константин изучающе оглядел папу Стефана. Тот под этим взглядом пережил дурные мгновения.
— Сейчас появилась надежда. Но мне кажется, что вы хотели узнать подробности о Сполето.
— Да, продолжайте, ваше преподобие, — Константин плюхнулся на скамью рядом с епископом.
— В предстоящем споре Сарлиона и Анскария король Гуго не выступит ни на чьей стороне. Он даже предлагал обоим благородным мессерам ордалию, чтобы не лить попусту кровь христиан. Но благородные мессеры, кажется, предпочли разрешить спор мечом и огнем. По слухам, на днях в Тарренте высадилась сильная дружина греческих дорифоров, оплаченных Сарлионом, а Анскарий призвал своих вассалов исполнить гоминиум. Я не удивляюсь такому поведению Анскария, но строптивость Сарлиона меня удивила, возмутила и огорчила. Король как мог уговаривал своего храброго слугу от кровопролития, но если уж Господь лишает людей разума, то… — лицемерный политикан вновь развел в стороны руки.
— Так вот, — продолжил Манассия, когда по его просьбе Константин разлил по кубкам еще одну бутыль греческого, — упрямство Сарлиона отвратило от него сердце короля. Его высочество, будучи до крайности раздражен, как-то признался мне, что хочет устранить великую несправедливость, допущенную им однажды по отношению к отпрыскам его законной супруги, великой сенатрисы Священного Рима. А именно — отдать Сполето сыну Мароции.
— Как жаль, что принцепс столь же строптив и гневлив, как неразумный вассал Сарлион! Несчастное Сполето, как долго оно еще будет жить без хозяина?! — поддакнул Манассии папа, и после его слов в трапезной воцарилась тишина.
Молчание было прервано стуком посоха мажордома, раздавшегося возле дверей. Спустя мгновение препозит торжественно вошел в рефекторий и, поклонившись присутствующим и еще раз ударив посохом в пол, сообщил, что прибыла аббатиса Пелагия со своими сестрами. Новость заставила засуетиться всех, сотрапезники наспех омыли руки водой и поспешили в базилику Святого Петра, дабы после желудка в полной мере усладить и слух свой ангельским монастырским пением.
Константин, чувствуя коварную слабость в ногах, но помня наставления принцепса, прямо перед дверями базилики остановил важно шествующих прелатов и бесцеремонно приказал тем дожидаться разрешения войти. Сам же он юркнул в пределы храма.
На лице Манассии отразилось удивление.
— Что бы ни являлось причиной его поведения, он оставил нас наедине, — заметил папа.
— Как вы думаете, он может быть нам полезен?
— Без него у нас ничего не получится.
— Но он не слишком умен.
— Так ведь это прекрасно!
Двери базилики распахнулись, и Константин приветствовал обоих священников.
— Прошу вас, Ваше Святейшество. И вас прошу, ваше высокопреподобие.
В трансепте базилики уже выстроились полукругом две дюжины юных воспитанниц монастыря. Мать Пелагия негромко кашлянула, и все сестры тут же преклонили колена. Папа Стефан благословил пришедших и дал разрешение начать импровизированный концерт. Стены базилики тут же заполнились тонким девичьим антифоном. Первым гимном, исполненным сестрами монастыря Святой Марии, стало сочинение Феоктиста Студита :
Иисус, имя превыше всякого имени,
Иисус, лучший и дражайший,
Иисус, источник совершенной любви,
Святейший, нежнейший, ближайший,
Иисус, полнейший источник благодати,
Иисус самый истинный, Иисус самый нежный,
Иисус, кладезь Божьей силы,
Сотвори меня, сохрани меня, запечатлей меня как Твоего!
После греческого последовали гимны на латыни. Более прочих воспитанницам удалось творение Рабана Мавра о Святом Духе:
Veni, creator Spiritus, Приди, Дух животворящий,
Mentes tuorum visita, И души верных посети,
Imple superna gratia, Дай смертным неба благодать,
Quae tu creasti, pectora. Чтоб сотворенное спасти.
Папа слушал пение монашек, полузакрыв глаза и получая истинное наслаждение. Со стороны могло показаться, что и Манассия полностью проникся чарующими звуками священных гимнов, но на самом деле он пытливо изучал лица воспитанниц, пытаясь определить их возраст и тем самым вычислить нужную ему персону. Константин же на дух не переносил пение, и сейчас его затуманенное вином сознание сквозь атакующие децибелы пыталось осмыслить услышанное и уловить суть сделанного ему предложения, а также оценить все сопутствующие выгоды и риски.
Закончив петь, воспитанницы, повинуясь своей настоятельнице, вновь опустились на пол базилики. Папа очнулся от полузабытья, а его преподобие разразился лавиной похвал, уверяя всех, что никогда и нигде он не слышал столь волшебных голосов. Его восторг был сравним разве что с дегустацией кассаты. В порыве чувств Манассия выразил желание принять исповедь у монашек, дабы впоследствии свидетельствовать пред Господом об искреннем раскаянии последних.
— Но ведь их более двадцати! — изумился папа.
— Надеюсь, Ваше Святейшество поможет мне, и мы разделим между собой этот одновременно тяжелый и благостный труд, — потупив глаза долу, смиренно ответил Манассия.
Епископ направился к воспитанницам и часть из них попросил следовать за собой в сакристию. Надо сказать, что Манассия продемонстрировал при этом определенную избирательность, отобранные им для исповеди девочки оказались примерно одного возраста, тринадцати-четырнадцати лет. Константин, подметив это, громко фыркнул, заподозрив святого отца в недобрых пристрастиях. Однако затем, под влиянием недавнего разговора ему пришло в голову едва ли не более тяжелое подозрение, и молодой magister militum на время отложил свои размышления относительно предстоящего выбора.
