— Пусть так. Это плохо?
— Это мудро, принцепс.
— Не «друг»?
— Это мудро, мой друг, — подчеркнуто произнес Кресченций, — у меня только к тебе последний вопрос: ты позволишь ему войти в Рим вместе со всем его войском?
— Вовсе нет. Мне ли не знать моего будущего тестя!
Его Святейшество Стефан Восьмой, презрев все тяготы римской жары и нимало не смущаясь своего сана, долженствующего являться образцом смиренности и несуетности, с самого утра неутомимо курсировал между алтарем храма Святого Петра и папской кухней. И если в регулярных визитах папы в главную ватиканскую базилику для проведения мессы или часовой службы никто не находил ничего противоестественного, то для большей части двора тайные пристрастия Стефана к кулинарному ремеслу сегодня стали откровением. Мало кто из его челяди знал, что в юности будущий папа долгое время работал поваром у одного из богатых римлян и даже спустя годы, уже будучи священником церкви Святых Сильвестра и Мартина, весьма трепетно следил за качеством пищи, приготовляемой для нужд своего клира и местного прихода. Таланты Стефана не остались незамеченными со стороны тогдашнего папы, юного Иоанна Одиннадцатого, как известно, знавшего толк в доброй еде, и поспособствовали продвижению искусного кулинара к высшим сферам римского духовенства. Заняв Святой престол прошлым летом, Стефан чуть ли не первым делом произвел ревизию папской библиотеки и, как священные реликвии, с трепетом и осанной Небу, вынес из ее закромов едва сохранившиеся книги Марка Апиция , на долгое время ставшие единственным источником сведений об античной кулинарии.
Сегодняшний гость, по мнению Стефана, заслуживал к себе не меньшего почтения, чем покойный обжора Иоанн, и папа всерьез рассчитывал на хорошие дивиденды от этого визита. А посему, зная не понаслышке об аппетитах своего гостя, Его Святейшество не мог доверить столь важное дело, как приготовление своего вечернего стола, абы кому. Повара папской кухни были ребятами усердными, но и только, и винить их было совершенно не за что, поскольку само кулинарное дело в раннем Средневековье, как и прочие сферы жизни, пребывало в полуобморочном состоянии. Пиры Лукулла, как и прочие атрибуты языческого бытия, как и все, что касалось удовлетворения тела человеческого, были решительно осуждены церковью, а разрушение торговых связей и запустение городов привели к тому, что население в десятом веке в основной массе своей продолжало потреблять в пищу только то, что растет и движется строго в черте их обитания.
Рим в этом плане, по счастью, был приятным исключением. Возвышение города в новом статусе, как столицы христианского мира, позволило Риму еще при Карле Великом очнуться от летаргического сна. Пробуждение здесь шло быстрее, чем в других городах Европы, благодаря восстановлению торговых путей и притоку населения, в чем приходится в первую голову благодарить набожных пилигримов. К тому же здесь проходила одна из линий прямого соприкосновения цивилизации Западной Европы с исламскими государствами, со всеми нюансами их культуры и быта.
Стефану, в бытность поваренком, довелось работать с несколькими кулинарами, выписанными его хозяином из Сицилии. Приготовляемые ими диковинные блюда не прошли мимо внимания пытливого подростка, и, прежде чем быть обученным грамоте, он пытался удержать в памяти рецепты их приготовления и каждый вечер перед сном зачитывал их наизусть вместе с ночной молитвой. То-то бы удивился тот, кто подслушал бы его в эти минуты, когда сразу после латыни он начинал шептать фразы на арабском. Ей-богу, его заподозрили бы в одновременном поклонении Иисусу и Магомету! На самом же деле он просто повторял арабские наименования продуктов, перемежая их своими собственными наблюдениями, как, например, число повторений молитвы «Отче наш», которая служила для него единицей измерения времени при приготовлении того или иного яства. Неудивительно, что, едва научившись писать, он первым делом перенес ценные сведения на пергамент. Не будь его понтификат столь кратким и печальным, не будь его досужие пристрастия столь ничтожны в глазах современников, быть может, кулинарные записи папы Стефана Восьмого дожили бы до наших дней и являлись бы сейчас ярчайшим свидетельством быта раннего Средневековья.
Итак, папа Стефан сегодня лез из кожи вон, дабы сладко попотчевать своего гостя. Он распорядился накрыть стол не в излишне просторном триклинии дворца, а в более уютной трапезной подле спальни, в свое время обустроенной все тем же ненасытным Иоанном Одиннадцатым. Пусть это помещение было совсем небольшим, зато более прочих располагало к долгой и уединенной беседе, которая, даже по мнению папы-кулинара, сегодня будет много важнее принесенных сюда изысканных яств.
Первые распоряжения Стефана относительно убранства своего стола касались вин. Конечно, трудно было удивить сегодняшнего гостя винами из Тосканы, но ведь лучшую лозу Господь даровал именно этим землям, так зачем же искать добра от добра? И глиняные бутылки с поличиано, тосканским треббьяно и вин санто первыми взгромоздились на деревянную гладь стола. В качестве экзотики компанию им составили несколько бутылок греческого и армянского вина, не столь изысканного, но зато крепкого и согревающего. Пусть на дворе благословенный август, камни ватиканского дворца при долгом нахождении внутри помещений рано или поздно пробирали до дрожи любого толстяка. Далее после вин состоялось масштабное вторжение разных блюд из мяса и дичи, различавшихся между собой приправами и соусами из черного перца, шафрана, рогатого корня , уксуса и миндального молока. Блюда были приготовлены исключительно из парного мяса, ради дорогого гостя папа пошел на большие траты, но наотрез отказался от солонины и вяленых продуктов, которые служили повседневной пищей его двора. Зато нашлось место для рыбы, нечастой гостьи на столах знати, однако Стефан подошел к этому вопросу предельно придирчиво, лично продегустировав итог усилий папских поваров и не допустив на стол половину рыбных блюд. Остаток стола заполнили оливковое масло, сыры и пшеничный хлеб. Увидев забитый до отказа стол, папа сердито нахмурился и приказал внести еще один столик, поменьше и пониже. Его гость был известный сладкоежка, а главное кулинарное чудо папы Стефана касалось именно десерта.
Второй столик недолго оставался пустым. На нем вскоре появились мед, орехи и фрукты. Большую проблему доставили сегодня всему папскому двору кокосы, купленные в еврейском квартале. Слуги очень долго не могли сообразить, что надлежит с ними делать, кокосы мыли, оттирали от кожуры и даже пытались разгрызть. Помимо этой невероятной диковины, на столе присутствовали как традиционные яблоки, сливы и персики, так и редко появлявшиеся на римских рынках финики и муз. Заполнив и второй столик, папа Стефан, отступив в угол трапезной, несколько минут оглядывал кулинарное ристалище. Оставшись довольным увиденным, он распорядился внести свое главное оружие, коим этим вечером намеревался окончательно добить взыскательного визитера.
Оружие представляло собой круглое блюдо из теста, изрядно смоченного в соке фруктов, прослоенного сывороточным сыром и украшенного вялеными фруктами. Рецепт этого блюда был одним из первых, каковые Стефан подсмотрел у своих бывших коллег-мавров. В то время блюдо не имело собственного названия, сам папа его именовал, как «сладкое чудо», а в наши дни этот десерт в различных вариациях нам известен как сицилийская кассата.
Будущая жертва этого блюда не заставила себя долго ждать. Папа не успел толком перевести дух и сполна насладиться аппетитным зрелищем переполненной яствами трапезной, как препозит дворца объявил о грядущем появлении в этих стенах его высокопреподобия Манассии, епископа Арля, Вероны, Мантуи и Тренто, главного советника и, по совместительству, племянника итальянского короля.
Еще до приветственных слов и братских лобзаний, приличествующих встрече двух видных священников католической церкви, оба прелата успели обменяться многозначительными взглядами. В глазах Манассии явственно просматривались досада и смущение от того, что встреча, видимо, состоится не совсем так, как они со Стефаном изначально рассчитывали. Взгляд папы был спокоен и философски-насмешлив, другого он и не ожидал, ибо за королевским советником тенью следовал Константин, глава римской милиции и сводный брат принцепса.
— Благородный мессер Константин проявил поистине евангельскую заботу обо мне, простом служителе нашей святой церкви, вызвавшись сопроводить меня сюда и быть моим защитником на случай всяческих напастей, — извиняющимся тоном сказал Манассия.
— Как славно, что у нашего принцепса есть такие верные и исполнительные слуги, — не без яда ответствовал Стефан, тут же бросив молниеносный взгляд на Константина и с удовлетворением отметив ревнивую гримасу, на мгновение отразившуюся на его лице.
— Богатые угощения вашего стола в первую голову свидетельствуют нам о многообразии и красоте нашего мира, сотворенного Промыслителем вселенной, Отцом всего сущего, а также о Его благосклонности к землям сим и хозяину их, — Манассия с хищным удовлетворением оглядел трапезные столы. Папа сел во главу стола и жестом пригласил епископа последовать его примеру. Константин, напротив, сделал шаг в сторону, не считая для себя возможным стать полноправным участником предстоящего ужина. Оба прелата, словно сговорившись, шумно и синхронно запротестовали.
— Мессер Константин, мы сполна оценили вашу учтивость и скромность, но сейчас они явно излишни. Мы не начнем трапезы, пока вы не окажете честь и похвалу присоединиться к нам, — сказал папа.
— Разве приличествует гостям Рима насыщать свое тело, когда хозяин города остается голодным? — добавил Манассия.
Константин поблагодарил отцов церкви и с почтением расположился на дальнем конце стола. Присутствующие вознесли благодарную молитву Господу и не спеша приступили к ужину. Константин при этом вызвался быть стольником, дабы лишний раз не вызывать в рефекторий слуг и не прерывать тем самым беседу священников. Те охотно поддержали его инициативу и в разговоре между собой то и дело бросали на главу римской милиции зондирующие взгляды. В довершение ко всему, с подачи папы Стефана сотрапезники сделали сегодня выбор в пользу крепкого греческого вина, причем Константину, как храброму, сильному воину, любезно позволили наполнять свой кубок полностью, тогда как себе ограничивались половиной.
Константину не так давно исполнилось двадцать лет. Это был довольно высокий и отлично сложенный молодой человек с черными волосами и карими, слегка беспокойными глазами, указывающими на неуравновешенность и амбициозность натуры. Не так давно он принял решение отрастить бороду, чтобы придать своему лицу дополнительную мужественность. Волосы вняли призыву хозяина не слишком синхронно, кто-то задержался на старте, кто-то рванул изо всех сил вперед, и покамест лицо Константина выглядело скорее комично, чем грозно. Жульнические повадки, так рано обнаружившиеся во внебрачном сыне Мароции, никуда не делись и с годами лишь утратили ребяческую наивность и масштаб. Однако это не помешало Альбериху не так давно назначить своего сводного брата фактически вторым лицом в Риме, предпочтя его Кресченцию. Тем самым принцепс окончательно сформировал главное противостояние в своем ближайшем окружении, но такое положение дел абсолютно соответствовало намерениям и политике Альбериха.
За время ужина прелаты успели обменяться новостями со всех концов подлунного мира, воздать хвалу всем светским владыкам и искренне восхититься подвигами миссионеров в языческих землях. Но это восхищение не могло сравниться с восторгом Манассии, отведавшим под занавес трапезы сицилийскую кассату.
— Кушанье архангелов небесных! — несколько раз воскликнул главный гурман своего века.
— Должен вас предупредить, однако, что данное угощение пришло в Рим от арабов Сицилии, — заметил папа. Но Манассию это нисколько не смутило.
— Да, эти неверные умеют доставить радость телу своему. Божественная сладость! Сладость, которая может смутить некрепких духом и прельстить таковых другими соблазнами суетного мира. И только помнящий страдания Христа и имеющий в сердце своем твердую веру способен противостоять такому искушению, — последняя фраза была произнесена Манассией сразу после того, как со стола исчезли последние напоминания о кассате.
— А вы что думаете об этой сласти, сын мой? — обратился папа к Константину.
— Я не умею говорить столь красиво и многословно, как его высокопреподобие. Я только всецело соглашусь с ним, — ответил Константин, и искренне польщенный Стефан не смог удержать свои губы от широченной улыбки.
— Говорят, ваша матушка была большой ценительницей восточных угощений? — с самым невинным видом заметил Манассия. Константин вздрогнул.
— Возможно. Вам лучше знать, — ответил он, заметно помрачнев. Стефан предостерегающе взглянул на Манассию, тот едва заметно улыбнулся, он лишь только проверил состояние души главы римской милиции.
— Великая встреча, великая беседа, славный ужин требуют и соответствующих подарков, — сказал Манассия. Он попросил Константина принести к столу небольшой сундучок, оставленный им в дверях. Папа при этом на минутку заглянул к себе в таблинум, очевидно намереваясь не задержаться в долгу.
— Преемнику святого апостола, викарию Господа нашего, а в его лице всему Священному Риму, отданному по воле Господа вам в наставничество, а людям его во спасение, со смирением и почтением я передаю сей скромный труд, — Манассия поклонился и тут же громко запыхтел от совершенного над своим телом насилия.
Папа с благоговением принял из рук Константина несколько пергаментных свитков.
— Здесь труд Гинкмара, епископа Реймса, о защите церковных свобод. «Pro ecclesiae libertatum defensione», — торжественно провозгласил Манассия.
— Признаться, я недолюбливаю этого Гинкмара. Он посмел критиковать писания Исидора Севильского, — поморщился папа.
— В труде, который я вам преподношу, отец Гинкмар обращается к своему покровителю, королю Карлу Лысому. Сам труд крайне любопытен, в нем содержатся справедливые требования к светским владыкам уважать права церкви.
— Ах, вот как!
— Далее, — воодушевленно возвысил голос Манассия, — я думаю, что следующее сочинение вам более придется по сердцу. Это Ратрамн Корвейский и его «Contra Graecorum opposite Romanam ecclesiam infamantium libri quatuor».
— Аллилуйя! — воскликнул папа. — Вы исполнили мою мечту. Я давно хотел заполучить эту книгу в библиотеку Леонины. Наконец-то у меня будет оружие против этих греческих словоблудов!
Манассия и Константин от души посмеялись над восторгом понтифика.
— Зная вашу тактичность и предусмотрительность, ваше преподобие, не сомневаюсь, что принцепс Рима тоже получил от вас в подарок труды мудрых людей минувших лет. Интересно, что вы ему подарили?
— От вас, Ваше Святейшество, ничего не утаишь. Я подарил его милости другую рукопись Гинкмара Реймского. Его труд «De cavendiis vitiis et virtutibus exercendio» .
— Это мудро, принцепс.
— Не «друг»?
— Это мудро, мой друг, — подчеркнуто произнес Кресченций, — у меня только к тебе последний вопрос: ты позволишь ему войти в Рим вместе со всем его войском?
— Вовсе нет. Мне ли не знать моего будущего тестя!
Глава 31 - Эпизод 31. 1694-й год с даты основания Рима, 20-й год правления базилевса Романа Лакапина (август 940 года от Рождества Христова)
Его Святейшество Стефан Восьмой, презрев все тяготы римской жары и нимало не смущаясь своего сана, долженствующего являться образцом смиренности и несуетности, с самого утра неутомимо курсировал между алтарем храма Святого Петра и папской кухней. И если в регулярных визитах папы в главную ватиканскую базилику для проведения мессы или часовой службы никто не находил ничего противоестественного, то для большей части двора тайные пристрастия Стефана к кулинарному ремеслу сегодня стали откровением. Мало кто из его челяди знал, что в юности будущий папа долгое время работал поваром у одного из богатых римлян и даже спустя годы, уже будучи священником церкви Святых Сильвестра и Мартина, весьма трепетно следил за качеством пищи, приготовляемой для нужд своего клира и местного прихода. Таланты Стефана не остались незамеченными со стороны тогдашнего папы, юного Иоанна Одиннадцатого, как известно, знавшего толк в доброй еде, и поспособствовали продвижению искусного кулинара к высшим сферам римского духовенства. Заняв Святой престол прошлым летом, Стефан чуть ли не первым делом произвел ревизию папской библиотеки и, как священные реликвии, с трепетом и осанной Небу, вынес из ее закромов едва сохранившиеся книги Марка Апиция , на долгое время ставшие единственным источником сведений об античной кулинарии.
Сегодняшний гость, по мнению Стефана, заслуживал к себе не меньшего почтения, чем покойный обжора Иоанн, и папа всерьез рассчитывал на хорошие дивиденды от этого визита. А посему, зная не понаслышке об аппетитах своего гостя, Его Святейшество не мог доверить столь важное дело, как приготовление своего вечернего стола, абы кому. Повара папской кухни были ребятами усердными, но и только, и винить их было совершенно не за что, поскольку само кулинарное дело в раннем Средневековье, как и прочие сферы жизни, пребывало в полуобморочном состоянии. Пиры Лукулла, как и прочие атрибуты языческого бытия, как и все, что касалось удовлетворения тела человеческого, были решительно осуждены церковью, а разрушение торговых связей и запустение городов привели к тому, что население в десятом веке в основной массе своей продолжало потреблять в пищу только то, что растет и движется строго в черте их обитания.
Рим в этом плане, по счастью, был приятным исключением. Возвышение города в новом статусе, как столицы христианского мира, позволило Риму еще при Карле Великом очнуться от летаргического сна. Пробуждение здесь шло быстрее, чем в других городах Европы, благодаря восстановлению торговых путей и притоку населения, в чем приходится в первую голову благодарить набожных пилигримов. К тому же здесь проходила одна из линий прямого соприкосновения цивилизации Западной Европы с исламскими государствами, со всеми нюансами их культуры и быта.
Стефану, в бытность поваренком, довелось работать с несколькими кулинарами, выписанными его хозяином из Сицилии. Приготовляемые ими диковинные блюда не прошли мимо внимания пытливого подростка, и, прежде чем быть обученным грамоте, он пытался удержать в памяти рецепты их приготовления и каждый вечер перед сном зачитывал их наизусть вместе с ночной молитвой. То-то бы удивился тот, кто подслушал бы его в эти минуты, когда сразу после латыни он начинал шептать фразы на арабском. Ей-богу, его заподозрили бы в одновременном поклонении Иисусу и Магомету! На самом же деле он просто повторял арабские наименования продуктов, перемежая их своими собственными наблюдениями, как, например, число повторений молитвы «Отче наш», которая служила для него единицей измерения времени при приготовлении того или иного яства. Неудивительно, что, едва научившись писать, он первым делом перенес ценные сведения на пергамент. Не будь его понтификат столь кратким и печальным, не будь его досужие пристрастия столь ничтожны в глазах современников, быть может, кулинарные записи папы Стефана Восьмого дожили бы до наших дней и являлись бы сейчас ярчайшим свидетельством быта раннего Средневековья.
Итак, папа Стефан сегодня лез из кожи вон, дабы сладко попотчевать своего гостя. Он распорядился накрыть стол не в излишне просторном триклинии дворца, а в более уютной трапезной подле спальни, в свое время обустроенной все тем же ненасытным Иоанном Одиннадцатым. Пусть это помещение было совсем небольшим, зато более прочих располагало к долгой и уединенной беседе, которая, даже по мнению папы-кулинара, сегодня будет много важнее принесенных сюда изысканных яств.
Первые распоряжения Стефана относительно убранства своего стола касались вин. Конечно, трудно было удивить сегодняшнего гостя винами из Тосканы, но ведь лучшую лозу Господь даровал именно этим землям, так зачем же искать добра от добра? И глиняные бутылки с поличиано, тосканским треббьяно и вин санто первыми взгромоздились на деревянную гладь стола. В качестве экзотики компанию им составили несколько бутылок греческого и армянского вина, не столь изысканного, но зато крепкого и согревающего. Пусть на дворе благословенный август, камни ватиканского дворца при долгом нахождении внутри помещений рано или поздно пробирали до дрожи любого толстяка. Далее после вин состоялось масштабное вторжение разных блюд из мяса и дичи, различавшихся между собой приправами и соусами из черного перца, шафрана, рогатого корня , уксуса и миндального молока. Блюда были приготовлены исключительно из парного мяса, ради дорогого гостя папа пошел на большие траты, но наотрез отказался от солонины и вяленых продуктов, которые служили повседневной пищей его двора. Зато нашлось место для рыбы, нечастой гостьи на столах знати, однако Стефан подошел к этому вопросу предельно придирчиво, лично продегустировав итог усилий папских поваров и не допустив на стол половину рыбных блюд. Остаток стола заполнили оливковое масло, сыры и пшеничный хлеб. Увидев забитый до отказа стол, папа сердито нахмурился и приказал внести еще один столик, поменьше и пониже. Его гость был известный сладкоежка, а главное кулинарное чудо папы Стефана касалось именно десерта.
Второй столик недолго оставался пустым. На нем вскоре появились мед, орехи и фрукты. Большую проблему доставили сегодня всему папскому двору кокосы, купленные в еврейском квартале. Слуги очень долго не могли сообразить, что надлежит с ними делать, кокосы мыли, оттирали от кожуры и даже пытались разгрызть. Помимо этой невероятной диковины, на столе присутствовали как традиционные яблоки, сливы и персики, так и редко появлявшиеся на римских рынках финики и муз. Заполнив и второй столик, папа Стефан, отступив в угол трапезной, несколько минут оглядывал кулинарное ристалище. Оставшись довольным увиденным, он распорядился внести свое главное оружие, коим этим вечером намеревался окончательно добить взыскательного визитера.
Оружие представляло собой круглое блюдо из теста, изрядно смоченного в соке фруктов, прослоенного сывороточным сыром и украшенного вялеными фруктами. Рецепт этого блюда был одним из первых, каковые Стефан подсмотрел у своих бывших коллег-мавров. В то время блюдо не имело собственного названия, сам папа его именовал, как «сладкое чудо», а в наши дни этот десерт в различных вариациях нам известен как сицилийская кассата.
Будущая жертва этого блюда не заставила себя долго ждать. Папа не успел толком перевести дух и сполна насладиться аппетитным зрелищем переполненной яствами трапезной, как препозит дворца объявил о грядущем появлении в этих стенах его высокопреподобия Манассии, епископа Арля, Вероны, Мантуи и Тренто, главного советника и, по совместительству, племянника итальянского короля.
Еще до приветственных слов и братских лобзаний, приличествующих встрече двух видных священников католической церкви, оба прелата успели обменяться многозначительными взглядами. В глазах Манассии явственно просматривались досада и смущение от того, что встреча, видимо, состоится не совсем так, как они со Стефаном изначально рассчитывали. Взгляд папы был спокоен и философски-насмешлив, другого он и не ожидал, ибо за королевским советником тенью следовал Константин, глава римской милиции и сводный брат принцепса.
— Благородный мессер Константин проявил поистине евангельскую заботу обо мне, простом служителе нашей святой церкви, вызвавшись сопроводить меня сюда и быть моим защитником на случай всяческих напастей, — извиняющимся тоном сказал Манассия.
— Как славно, что у нашего принцепса есть такие верные и исполнительные слуги, — не без яда ответствовал Стефан, тут же бросив молниеносный взгляд на Константина и с удовлетворением отметив ревнивую гримасу, на мгновение отразившуюся на его лице.
— Богатые угощения вашего стола в первую голову свидетельствуют нам о многообразии и красоте нашего мира, сотворенного Промыслителем вселенной, Отцом всего сущего, а также о Его благосклонности к землям сим и хозяину их, — Манассия с хищным удовлетворением оглядел трапезные столы. Папа сел во главу стола и жестом пригласил епископа последовать его примеру. Константин, напротив, сделал шаг в сторону, не считая для себя возможным стать полноправным участником предстоящего ужина. Оба прелата, словно сговорившись, шумно и синхронно запротестовали.
— Мессер Константин, мы сполна оценили вашу учтивость и скромность, но сейчас они явно излишни. Мы не начнем трапезы, пока вы не окажете честь и похвалу присоединиться к нам, — сказал папа.
— Разве приличествует гостям Рима насыщать свое тело, когда хозяин города остается голодным? — добавил Манассия.
Константин поблагодарил отцов церкви и с почтением расположился на дальнем конце стола. Присутствующие вознесли благодарную молитву Господу и не спеша приступили к ужину. Константин при этом вызвался быть стольником, дабы лишний раз не вызывать в рефекторий слуг и не прерывать тем самым беседу священников. Те охотно поддержали его инициативу и в разговоре между собой то и дело бросали на главу римской милиции зондирующие взгляды. В довершение ко всему, с подачи папы Стефана сотрапезники сделали сегодня выбор в пользу крепкого греческого вина, причем Константину, как храброму, сильному воину, любезно позволили наполнять свой кубок полностью, тогда как себе ограничивались половиной.
Константину не так давно исполнилось двадцать лет. Это был довольно высокий и отлично сложенный молодой человек с черными волосами и карими, слегка беспокойными глазами, указывающими на неуравновешенность и амбициозность натуры. Не так давно он принял решение отрастить бороду, чтобы придать своему лицу дополнительную мужественность. Волосы вняли призыву хозяина не слишком синхронно, кто-то задержался на старте, кто-то рванул изо всех сил вперед, и покамест лицо Константина выглядело скорее комично, чем грозно. Жульнические повадки, так рано обнаружившиеся во внебрачном сыне Мароции, никуда не делись и с годами лишь утратили ребяческую наивность и масштаб. Однако это не помешало Альбериху не так давно назначить своего сводного брата фактически вторым лицом в Риме, предпочтя его Кресченцию. Тем самым принцепс окончательно сформировал главное противостояние в своем ближайшем окружении, но такое положение дел абсолютно соответствовало намерениям и политике Альбериха.
За время ужина прелаты успели обменяться новостями со всех концов подлунного мира, воздать хвалу всем светским владыкам и искренне восхититься подвигами миссионеров в языческих землях. Но это восхищение не могло сравниться с восторгом Манассии, отведавшим под занавес трапезы сицилийскую кассату.
— Кушанье архангелов небесных! — несколько раз воскликнул главный гурман своего века.
— Должен вас предупредить, однако, что данное угощение пришло в Рим от арабов Сицилии, — заметил папа. Но Манассию это нисколько не смутило.
— Да, эти неверные умеют доставить радость телу своему. Божественная сладость! Сладость, которая может смутить некрепких духом и прельстить таковых другими соблазнами суетного мира. И только помнящий страдания Христа и имеющий в сердце своем твердую веру способен противостоять такому искушению, — последняя фраза была произнесена Манассией сразу после того, как со стола исчезли последние напоминания о кассате.
— А вы что думаете об этой сласти, сын мой? — обратился папа к Константину.
— Я не умею говорить столь красиво и многословно, как его высокопреподобие. Я только всецело соглашусь с ним, — ответил Константин, и искренне польщенный Стефан не смог удержать свои губы от широченной улыбки.
— Говорят, ваша матушка была большой ценительницей восточных угощений? — с самым невинным видом заметил Манассия. Константин вздрогнул.
— Возможно. Вам лучше знать, — ответил он, заметно помрачнев. Стефан предостерегающе взглянул на Манассию, тот едва заметно улыбнулся, он лишь только проверил состояние души главы римской милиции.
— Великая встреча, великая беседа, славный ужин требуют и соответствующих подарков, — сказал Манассия. Он попросил Константина принести к столу небольшой сундучок, оставленный им в дверях. Папа при этом на минутку заглянул к себе в таблинум, очевидно намереваясь не задержаться в долгу.
— Преемнику святого апостола, викарию Господа нашего, а в его лице всему Священному Риму, отданному по воле Господа вам в наставничество, а людям его во спасение, со смирением и почтением я передаю сей скромный труд, — Манассия поклонился и тут же громко запыхтел от совершенного над своим телом насилия.
Папа с благоговением принял из рук Константина несколько пергаментных свитков.
— Здесь труд Гинкмара, епископа Реймса, о защите церковных свобод. «Pro ecclesiae libertatum defensione», — торжественно провозгласил Манассия.
— Признаться, я недолюбливаю этого Гинкмара. Он посмел критиковать писания Исидора Севильского, — поморщился папа.
— В труде, который я вам преподношу, отец Гинкмар обращается к своему покровителю, королю Карлу Лысому. Сам труд крайне любопытен, в нем содержатся справедливые требования к светским владыкам уважать права церкви.
— Ах, вот как!
— Далее, — воодушевленно возвысил голос Манассия, — я думаю, что следующее сочинение вам более придется по сердцу. Это Ратрамн Корвейский и его «Contra Graecorum opposite Romanam ecclesiam infamantium libri quatuor».
— Аллилуйя! — воскликнул папа. — Вы исполнили мою мечту. Я давно хотел заполучить эту книгу в библиотеку Леонины. Наконец-то у меня будет оружие против этих греческих словоблудов!
Манассия и Константин от души посмеялись над восторгом понтифика.
— Зная вашу тактичность и предусмотрительность, ваше преподобие, не сомневаюсь, что принцепс Рима тоже получил от вас в подарок труды мудрых людей минувших лет. Интересно, что вы ему подарили?
— От вас, Ваше Святейшество, ничего не утаишь. Я подарил его милости другую рукопись Гинкмара Реймского. Его труд «De cavendiis vitiis et virtutibus exercendio» .
