Они устроились на пледе, и Энтони с детским волнением начал раскладывать угощения: тёплые булочки с хрустящей корочкой и стекающим мёдом, душистый сыр, нарезанный аккуратными ломтиками, вяленую оленину, румяные яблоки и глиняную бутыль с холодным ягодным морсом.
Вечер тек неспешно, наполненный лёгкой беседой и смехом. Кирия рассказывала забавные случаи из лазарета: о мужчине, который пришёл с невероятно раздутыми и покрашенными в синий цвет губами — оказалось, он, вдохновившись сказками, отправился на болото целовать лягушек в надежде найти принцессу.
Энтони, в свою очередь, поделился историей о «ночных извращенцах», которыми оказались их незадачливые товарищи, проигравшие в карты свою одежду. Кирия смеялась так заразительно и искренне, что Энтони ловил себя на мысли, что готов рассказывать ей что угодно, лишь бы снова и снова слышать этот звук.
Когда солнце окончательно утонуло в пурпуре горизонта, они притихли, наблюдая, как две белоснежные тени скользят по посеребрённой воде. Два лебедя. Они кружили в немом, величественном танце, их шеи изгибались в идеально синхронных движениях, словно были двумя половинками одной души, нашедшими друг друга.
Кирия тихо, почти невесомо, склонила голову и положила её ему на плечо. Её волосы пахли травами и чем-то сладким.
— А теперь предложи ей раздеться и искупаться голышом, — с низким, полным азарта смешком прошептал Голос.
— Нам, наверное, уже пора, — тихо, почти с сожалением произнёс Энтони, игнорируя его. — Скоро совсем стемнеет.
— Безнадёжен, — с театральным вздохом констатировал Голос.
— Давай посидим ещё чуть-чуть, — так же тихо попросила Кирия, не меняя положения. — Здесь так спокойно.
Они сидели в тишине, слушая, как ночь мягко опускается на землю: шепот камыша, последние позывные птиц, далёкий всплеск рыбы.
— Знаешь, я бы хотела, чтобы так было всегда, — нарушила молчание Кирия, её голос был задумчивым и немного печальным. — Чтобы не было никакого страха. Чтобы можно было просто жить и чувствовать себя в полной безопасности.
Энтони посмотрел поверх озера на первые, проступающие звёзды. Его лицо стало серьёзным, а в глазах зажёгся тот самый стальной огонь.
— Я сделаю всё, чтобы у тебя был именно такой мир, — произнёс он тихо.
— И чтобы этот мир наступил, сначала нужно очистить его от скверны, — добавил Голос с ледяной серьёзностью.
Энтони не ответил. Он знал, что делать дальше.
Ночь поглотила столицу, тяжёлым бархатным пологом укутав улочки, где ютилась беднота. В одном из полуразрушенных домов, пахнувших сыростью, дешёвым вином и отчаянием, собралась кучка разбойников. Их было пятнадцать человек — оборванных, озлобленных, но связанных странной верностью своему предводителю. Они ждали Родрика. Воздух в комнате был спёртым и густым, словно его можно было резать ножом. Единственная свеча на столе отбрасывала на стены беспокойные, пляшущие тени, которые казались живее их самих.
— Где он? — зашептал самый молодой из них, бесцельно мечась по комнате. Скрип половиц под его ногами звучал оглушительно громко в звенящей тишине. — Его что-то задержало. Я чувствую, случилось плохое.
— Успокойся, — сиплым голосом проворчал седой ветеран с лицом, изборождённым шрамами. Он не отрывал взгляда от клинка, который медленно и методично водил о точильный камень. Свист стали был единственным осмысленным звуком. — Родрик не пропадёт. У него на всё свой расчёт. Не накаркивай беду.
— Но он никогда не опаздывал! — голос юнца сорвался на визгливую ноту. Его глаза лихорадочно бегали по углам, выискивая в тенях хоть какое-то утешение.
В этот момент в дверь постучали. Три чётких, размеренных удара. Их код. Их пароль.
Мгновенное облегчение отразилось на всех лицах.
— Я же говорил! — выдохнул седой разбойник, но в его глазах читалась та же сброшенная тяжесть.
Молодой кинулся к двери, торопливо отодвигая тяжёлый засов.
— Родрик, мы уже думали...
Он захлебнулся на полуслове. На пороге стоял незнакомец. Высокий, закутанный в длинный плащ, с капюшоном, наглухо скрывавшим лицо. В его руке был обнажённый меч. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете, словно принесло с собой частицу зимней луны.
— Ты... кто? — успел прохрипеть разбойник, инстинктивно отшатываясь.
Ответом стал удар. Быстрый, как молния, и точный, как удар скорпиона. Меч вошёл в грудь, прошёл навылет и вышел у спины. Разбойник не издал ни звука, лишь его глаза округлились от невыразимого удивления, прежде чем он рухнул на пол. Алая лужа медленно поползла по щелям между досками.
В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском свечного фитиля. Все взгляды были прикованы к фигуре в дверях. Незнакомец сбросил капюшон.
Энтони. Но это был не тот юноша, что несколько часов назад нежно держал за руку девушку. Его лицо было маской из холодного мрамора. Взгляд был как лезвие, заточенное на убийство. Холодное, бездонное, лишённое малейшего намёка на сожаление. В них не было ни колебаний, ни сомнений — только стальная решимость, обёрнутая в ледяное спокойствие. Каждый его шаг был точен и механичен, будто его водила невидимая рука, а душа, если она ещё и оставалась, была заперта глубоко внутри, недоступная даже для самого себя. Его взгляд скользил по разбойникам как по объектам, но в нём не было ни злобы, ни ненависти — только пустота, которая страшнее любого гнева. Это был взгляд того, кто перестал быть человеком, кто продал свою человечность ради чего-то, что теперь казалось ему единственной правдой.
— Убью! — с диким воплем на него кинулся другой разбойник, замахнувшись кривой саблей.
— Да начнётся жатва, — прошипел Голос, и его слова зазвучали как щелчок взведённого курка.
Энтони даже не уклонился. Он просто двинулся навстречу, его меч описал короткую, молниеносную дугу. Второе тело беззвучно рухнуло на пол.
И тогда началась бойня. Он вошёл в комнату, и она превратилась в ад. Он не сражался — он собирал кровавую жатву. Его клинок пел свою металлическую песню смерти, и с каждым ударом в сознании Энтони вспыхивали чужие жизни: вот голодный ребёнок, ждущий отца с едой; вот старуха-мать, которую некому похоронить; вот могила любимой жены. Обрывки чужой боли, чужих надежд. Они пролетали, как пыльные лоскуты, не задевая ничего внутри. Его душа была глуха к ним, заблокирована, замурована в толще льда.
Вскоре в комнате остался лишь один человек. Хозяин этого жалкого притона. Он отшвырнул свой топор, упал на колени, сложив руки в мольбе.
— Пощади! — его голос дрожал и предательски срывался. — Я не делал тебе ничего! Мы просто ждали его!
Энтони остановился перед ним. Его меч был влажен от пяты до острия. Капли крови, густые и тёмные, падали на пол с тихим, мерным стуком. Он смотрел на него своим пустым взглядом, словно видел сквозь него.
— Ты — лишь ступенька, — прозвучал холодный, безжизненный голос. Меч взметнулся и опустился.
Тело хозяина рухнуло.
— Слабак. Мольба — оружие тех, у кого нет стали, — равнодушно заметил Голос.
И в этот раз воспоминание было ярким и горьким: тот же самый мужчина, всего несколькими годами моложе, рыдал в голос над крошечным холмиком земли, на котором стояла деревянная плита. Боль была такой острой, что физически кольнула в виске. Но после, ничего. Лишь тишина. Абсолютная, оглушительная, всепоглощающая. Он стоял среди тел, глядя на свою окровавленную сталь, и не чувствовал ровным счётом ничего.
Его взгляд упал на маленькое, закопчённое зеркало, висевшее на стене. И он увидел. Не своё отражение. Существо. Его кожа была чернее самой тёмной ночи, а глаза пылали холодным, бездушным синим пламенем. Его губы были растянуты в оскале, обнажая длинные, острые клыки. И вокруг него клубилась, пульсировала сама тьма — живая и голодная.
Энтони резко дёрнулся, обернулся, ожидая увидеть кошмар за своей спиной. Никого. Он снова посмотрел в зеркало. Теперь там был только он. Бледный, с пустыми глазами, забрызганный чужой кровью.
— Что-то увидел? — поинтересовался Голос с холодным, отстранённым любопытством.
— Ничего, — голос Энтони был тихим, ровным, без единой эмоции. — Показалось. Пора идти.
Он вышел из дома, оставив за собой лишь темноту и запах свежей смерти, медленно растворяясь в слепой, равнодушной ночи.
Первые лучи солнца, хрупкие и острые, как отточенные кинжалы, лишь коснулись зубчатых стен академии, окрасив вековой серый камень в тёплые, обманчивые оттенки жидкого золота. Воздух в этот предрассветный час был холодным, свежим и кристально прозрачным — ещё не успев наполниться пылью, гомоном служителей и терпким запахом пота грядущего дня. Тишину нарушал лишь порывистый ветер, гулявший между баррикадами тренировочной площадки, да навязчивый звон в собственных висках Энтони.
Он не сомкнул глаз всю ночь. За закрытыми веками снова и снова проносилась вчерашняя схватка — не триумфальная, нет, а жгучая, как пощёчина. Победа над Родриком оставила в его груди не гордость, а странную, ненасытную пустоту, которую могла заполнить лишь новая проверка. Пальцы сами собой нервно сжимались в кулаки, жаждая снова ощутить упругий изгиб лука, шершавость тетивы.
Лук в его руках — гладкий, отполированный тысячей тренировок, гибкий ясень — послушно лёг в ладонь, став не инструментом, а продолжением воли. Энтони остановился напротив ближней мишени. Двадцать пять метров. Расстояние, с которого любой лучник обязан попадать с закрытыми глазами. Он даже не стал прицеливаться. Просто доверился мышцам, позволил телу вспомнить всё.
Щелчок. Тетива натянулась с мягким, певучим звоном. Стрела, сорвавшись с места, прошила воздух и с сухим хлопком вонзилась точно в соломенное сердце мишени, разорвав его.
— Слишком просто, — прошептал Голос. В нём сквозила ядовитая насмешка. — Это для детей. Ты же можешь больше. Гораздо больше.
Энтони молча усмехнулся, и на его губах застыло нечто отдалённо напоминающее улыбку. Он сделал несколько шагов в сторону — к самой дальней мишени. Сотня метров. Отсюда её центр был едва различимой крошечной точкой, пляшущей среди размытых, блёклых колец. Даже ветер, доселе игравший лишь с его волосами, теперь казался предательским и неверным — малейший порыв, и стрела уйдёт в молоко, превратившись в посмешище.
Но его пальцы уже обхватили тетиву, движимые не мыслью, а звериным инстинктом. Прицел занял долю мгновения — лишь смена дыхания, едва уловимое напряжение плеч. Выстрел.
Тишина, растянутая в тонкую нить. И затем — глухой, уверенный удар, донёсшийся сквозь утреннюю дрёмоту. Ровно в середину.
— Великолепно! — Голос залился сдавленным, ненасытным смехом, и в этом звуке было что-то голодное, хищное.
Энтони уже развернулся к выходу, сделав пол-оборота, но вдруг замер, будто споткнувшись о собственную тень. Голова непроизвольно откинулась, а потом тяжело опустилась, будто под гнётом внезапно нахлынувшей, невыносимой мысли.
— Что-то случилось? — голос внутри насторожился, потеряв свою насмешливую окраску.
Ответом стал резкий, почти яростный поворот Энтони на каблуках, молниеносное движение рук. Три стрелы, одна за другой, были выпущены в ту же дальнюю мишень с такой чудовищной скоростью, что тетива гудела и вибрировала в воздухе, словно оса.
Первая вонзилась в яблочко, подтверждая предыдущий выстрел. Вторая — расщепила древко первой пополам с сухим треском. Третья — добила, оставив на месте мишени лишь торчащие щепки и клочья соломы.
— Невероятно! — Голос ликовал, словно одержимый; его шепот превратился в восторженный визг. — Ты видишь? Ты уничтожаешь даже собственные достижения, лишь чтобы тут же превзойти их! Представь, каких высот можно достигнуть! Какую силу можно приобрести, проливая кровь настоящих врагов, а не тыкая стрелами в соломенные чучела!
Энтони медленно, очень медленно выдохнул, и из его груди вырвалось не слово, а подобие стонущего ветра.
— Но сначала нужно кое-что сделать, — его губы растянулись в ухмылке, в которой не было ни капли веселья, лишь холодная, бездушная решимость.
Его глаза, внезапно ставшие острыми и расчётливыми, как у хищной птицы, устремились к выходу с площадки. Туда, где его уже ждал следующий вызов.
Тем временем тренировочная площадка лучников представляла собой уже совсем иной, оживший мир. Воздух звенел от голосов, скрипа кожи и пощёлкивания тетивы. Стрелки каждого отряда, облачённые в простёганные куртки, тщательно проверяли амуницию перед учениями, подтягивали ремни колчанов, наполняли их стрелами с мешочками краски на концах. Солнце, поднявшееся выше, уже вовсю пекло спины.
— Энтони! — раздался из гущи голосов знакомый выкрик. Это был Алан, уже готовый к бою, с луком в руке. — Что ты тут забыл? Поди, решил снова испытать себя против лучников?
К нему присоединился Эдмонт. Он оценивающе посмотрел на Энтони, и на его губах играла ехидная ухмылка.
— Или пришёл просто понаблюдать, как это делают профессионалы?
Энтони стоял прямо, спокойно выдерживая его взгляд.
— Можно мне снова поучаствовать в ваших тренировках? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, без тени просьбы или неуверенности.
Эдмонт удивлённо поднял бровь, затем широко ухмыльнулся, оглядывая своих людей.
— Разумеется, будем только рады новому… мальчику для битья. — В толпе кто-то сдержанно хихикнул. — Но учти: сегодня отрабатываем командную работу. Тебе нужно найти себе напарника.
— Я бы хотел сражаться один, — без тени сомнения произнёс Энтони.
Словно по мановению руки, на площадке воцарилась мёртвая тишина. Смолкли даже птицы на стенах. Все взгляды — удивлённые, недоверчивые, насмешливые — устремились на него. Даже Эдмонт потерял дар речи на мгновение; его ухмылка медленно сползла с лица.
— Ты… уверен? — наконец выдавил он, морща лоб. — Правила командные. Это не шутки.
— Да, — ответил Энтони, и его лицо было серьёзным и непроницаемым, как каменная кладка академии. — Не хочу лишний раз отвлекаться на защиту напарника.
Эти слова, произнесённые с ледяным спокойствием, взорвали тишину. Вся площадка сотряслась от громового, искреннего смеха. Люди держались за животы, вытирая слёзы. Никто не воспринял это заявление всерьёз — лишь как великолепную, самоуверенную шутку.
— Что ж! — прокричал Эдмонт, едва сдерживая хохот и поднимая руку. — Раз уж ты так горишь желанием проиграть в одиночку — не откажем! Кружку доброго эля тому, кто первый поразит этого безумного смельчака!
Он развернулся к толпе, получая одобрительные возгласы, а затем снова подошёл к Энтони, положил тяжёлую, мозолистую руку ему на плечо и снова широко улыбнулся, но теперь в его глазах читалось что-то вроде жалости.
— Что ж, удачи тебе, парень. Похоже, она тебе очень понадобится.
После этих слов лучники, всё ещё перебрасываясь шутками, разошлись по своим стартовым позициям, скрываясь за баррикадами и ящиками.
— Глупцы, — прошипел Голос, и в этом шипении слышалось нетерпеливое удовольствие. — Они уже проиграли, даже не начав.
Гонг прогремел низким, медным гулом, похожим на удар гигантского сердца, и замер в воздухе.
С первого же мгновения Энтони сорвался с места, как тетива сорвавшегося лука. Его движения были резкими, точными, лишёнными малейшего излишка. Лук уже был в руках, стрела с синим мешочком краски лежала на тетиве, готовая к выстрелу.
Слева мелькнула тень — первый противник, выскочивший из-за укрытия.
Вечер тек неспешно, наполненный лёгкой беседой и смехом. Кирия рассказывала забавные случаи из лазарета: о мужчине, который пришёл с невероятно раздутыми и покрашенными в синий цвет губами — оказалось, он, вдохновившись сказками, отправился на болото целовать лягушек в надежде найти принцессу.
Энтони, в свою очередь, поделился историей о «ночных извращенцах», которыми оказались их незадачливые товарищи, проигравшие в карты свою одежду. Кирия смеялась так заразительно и искренне, что Энтони ловил себя на мысли, что готов рассказывать ей что угодно, лишь бы снова и снова слышать этот звук.
Когда солнце окончательно утонуло в пурпуре горизонта, они притихли, наблюдая, как две белоснежные тени скользят по посеребрённой воде. Два лебедя. Они кружили в немом, величественном танце, их шеи изгибались в идеально синхронных движениях, словно были двумя половинками одной души, нашедшими друг друга.
Кирия тихо, почти невесомо, склонила голову и положила её ему на плечо. Её волосы пахли травами и чем-то сладким.
— А теперь предложи ей раздеться и искупаться голышом, — с низким, полным азарта смешком прошептал Голос.
— Нам, наверное, уже пора, — тихо, почти с сожалением произнёс Энтони, игнорируя его. — Скоро совсем стемнеет.
— Безнадёжен, — с театральным вздохом констатировал Голос.
— Давай посидим ещё чуть-чуть, — так же тихо попросила Кирия, не меняя положения. — Здесь так спокойно.
Они сидели в тишине, слушая, как ночь мягко опускается на землю: шепот камыша, последние позывные птиц, далёкий всплеск рыбы.
— Знаешь, я бы хотела, чтобы так было всегда, — нарушила молчание Кирия, её голос был задумчивым и немного печальным. — Чтобы не было никакого страха. Чтобы можно было просто жить и чувствовать себя в полной безопасности.
Энтони посмотрел поверх озера на первые, проступающие звёзды. Его лицо стало серьёзным, а в глазах зажёгся тот самый стальной огонь.
— Я сделаю всё, чтобы у тебя был именно такой мир, — произнёс он тихо.
— И чтобы этот мир наступил, сначала нужно очистить его от скверны, — добавил Голос с ледяной серьёзностью.
Энтони не ответил. Он знал, что делать дальше.
***
Ночь поглотила столицу, тяжёлым бархатным пологом укутав улочки, где ютилась беднота. В одном из полуразрушенных домов, пахнувших сыростью, дешёвым вином и отчаянием, собралась кучка разбойников. Их было пятнадцать человек — оборванных, озлобленных, но связанных странной верностью своему предводителю. Они ждали Родрика. Воздух в комнате был спёртым и густым, словно его можно было резать ножом. Единственная свеча на столе отбрасывала на стены беспокойные, пляшущие тени, которые казались живее их самих.
— Где он? — зашептал самый молодой из них, бесцельно мечась по комнате. Скрип половиц под его ногами звучал оглушительно громко в звенящей тишине. — Его что-то задержало. Я чувствую, случилось плохое.
— Успокойся, — сиплым голосом проворчал седой ветеран с лицом, изборождённым шрамами. Он не отрывал взгляда от клинка, который медленно и методично водил о точильный камень. Свист стали был единственным осмысленным звуком. — Родрик не пропадёт. У него на всё свой расчёт. Не накаркивай беду.
— Но он никогда не опаздывал! — голос юнца сорвался на визгливую ноту. Его глаза лихорадочно бегали по углам, выискивая в тенях хоть какое-то утешение.
В этот момент в дверь постучали. Три чётких, размеренных удара. Их код. Их пароль.
Мгновенное облегчение отразилось на всех лицах.
— Я же говорил! — выдохнул седой разбойник, но в его глазах читалась та же сброшенная тяжесть.
Молодой кинулся к двери, торопливо отодвигая тяжёлый засов.
— Родрик, мы уже думали...
Он захлебнулся на полуслове. На пороге стоял незнакомец. Высокий, закутанный в длинный плащ, с капюшоном, наглухо скрывавшим лицо. В его руке был обнажённый меч. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете, словно принесло с собой частицу зимней луны.
— Ты... кто? — успел прохрипеть разбойник, инстинктивно отшатываясь.
Ответом стал удар. Быстрый, как молния, и точный, как удар скорпиона. Меч вошёл в грудь, прошёл навылет и вышел у спины. Разбойник не издал ни звука, лишь его глаза округлились от невыразимого удивления, прежде чем он рухнул на пол. Алая лужа медленно поползла по щелям между досками.
В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском свечного фитиля. Все взгляды были прикованы к фигуре в дверях. Незнакомец сбросил капюшон.
Энтони. Но это был не тот юноша, что несколько часов назад нежно держал за руку девушку. Его лицо было маской из холодного мрамора. Взгляд был как лезвие, заточенное на убийство. Холодное, бездонное, лишённое малейшего намёка на сожаление. В них не было ни колебаний, ни сомнений — только стальная решимость, обёрнутая в ледяное спокойствие. Каждый его шаг был точен и механичен, будто его водила невидимая рука, а душа, если она ещё и оставалась, была заперта глубоко внутри, недоступная даже для самого себя. Его взгляд скользил по разбойникам как по объектам, но в нём не было ни злобы, ни ненависти — только пустота, которая страшнее любого гнева. Это был взгляд того, кто перестал быть человеком, кто продал свою человечность ради чего-то, что теперь казалось ему единственной правдой.
— Убью! — с диким воплем на него кинулся другой разбойник, замахнувшись кривой саблей.
— Да начнётся жатва, — прошипел Голос, и его слова зазвучали как щелчок взведённого курка.
Энтони даже не уклонился. Он просто двинулся навстречу, его меч описал короткую, молниеносную дугу. Второе тело беззвучно рухнуло на пол.
И тогда началась бойня. Он вошёл в комнату, и она превратилась в ад. Он не сражался — он собирал кровавую жатву. Его клинок пел свою металлическую песню смерти, и с каждым ударом в сознании Энтони вспыхивали чужие жизни: вот голодный ребёнок, ждущий отца с едой; вот старуха-мать, которую некому похоронить; вот могила любимой жены. Обрывки чужой боли, чужих надежд. Они пролетали, как пыльные лоскуты, не задевая ничего внутри. Его душа была глуха к ним, заблокирована, замурована в толще льда.
Вскоре в комнате остался лишь один человек. Хозяин этого жалкого притона. Он отшвырнул свой топор, упал на колени, сложив руки в мольбе.
— Пощади! — его голос дрожал и предательски срывался. — Я не делал тебе ничего! Мы просто ждали его!
Энтони остановился перед ним. Его меч был влажен от пяты до острия. Капли крови, густые и тёмные, падали на пол с тихим, мерным стуком. Он смотрел на него своим пустым взглядом, словно видел сквозь него.
— Ты — лишь ступенька, — прозвучал холодный, безжизненный голос. Меч взметнулся и опустился.
Тело хозяина рухнуло.
— Слабак. Мольба — оружие тех, у кого нет стали, — равнодушно заметил Голос.
И в этот раз воспоминание было ярким и горьким: тот же самый мужчина, всего несколькими годами моложе, рыдал в голос над крошечным холмиком земли, на котором стояла деревянная плита. Боль была такой острой, что физически кольнула в виске. Но после, ничего. Лишь тишина. Абсолютная, оглушительная, всепоглощающая. Он стоял среди тел, глядя на свою окровавленную сталь, и не чувствовал ровным счётом ничего.
Его взгляд упал на маленькое, закопчённое зеркало, висевшее на стене. И он увидел. Не своё отражение. Существо. Его кожа была чернее самой тёмной ночи, а глаза пылали холодным, бездушным синим пламенем. Его губы были растянуты в оскале, обнажая длинные, острые клыки. И вокруг него клубилась, пульсировала сама тьма — живая и голодная.
Энтони резко дёрнулся, обернулся, ожидая увидеть кошмар за своей спиной. Никого. Он снова посмотрел в зеркало. Теперь там был только он. Бледный, с пустыми глазами, забрызганный чужой кровью.
— Что-то увидел? — поинтересовался Голос с холодным, отстранённым любопытством.
— Ничего, — голос Энтони был тихим, ровным, без единой эмоции. — Показалось. Пора идти.
Он вышел из дома, оставив за собой лишь темноту и запах свежей смерти, медленно растворяясь в слепой, равнодушной ночи.
Глава 25. Опыт крови
Первые лучи солнца, хрупкие и острые, как отточенные кинжалы, лишь коснулись зубчатых стен академии, окрасив вековой серый камень в тёплые, обманчивые оттенки жидкого золота. Воздух в этот предрассветный час был холодным, свежим и кристально прозрачным — ещё не успев наполниться пылью, гомоном служителей и терпким запахом пота грядущего дня. Тишину нарушал лишь порывистый ветер, гулявший между баррикадами тренировочной площадки, да навязчивый звон в собственных висках Энтони.
Он не сомкнул глаз всю ночь. За закрытыми веками снова и снова проносилась вчерашняя схватка — не триумфальная, нет, а жгучая, как пощёчина. Победа над Родриком оставила в его груди не гордость, а странную, ненасытную пустоту, которую могла заполнить лишь новая проверка. Пальцы сами собой нервно сжимались в кулаки, жаждая снова ощутить упругий изгиб лука, шершавость тетивы.
Лук в его руках — гладкий, отполированный тысячей тренировок, гибкий ясень — послушно лёг в ладонь, став не инструментом, а продолжением воли. Энтони остановился напротив ближней мишени. Двадцать пять метров. Расстояние, с которого любой лучник обязан попадать с закрытыми глазами. Он даже не стал прицеливаться. Просто доверился мышцам, позволил телу вспомнить всё.
Щелчок. Тетива натянулась с мягким, певучим звоном. Стрела, сорвавшись с места, прошила воздух и с сухим хлопком вонзилась точно в соломенное сердце мишени, разорвав его.
— Слишком просто, — прошептал Голос. В нём сквозила ядовитая насмешка. — Это для детей. Ты же можешь больше. Гораздо больше.
Энтони молча усмехнулся, и на его губах застыло нечто отдалённо напоминающее улыбку. Он сделал несколько шагов в сторону — к самой дальней мишени. Сотня метров. Отсюда её центр был едва различимой крошечной точкой, пляшущей среди размытых, блёклых колец. Даже ветер, доселе игравший лишь с его волосами, теперь казался предательским и неверным — малейший порыв, и стрела уйдёт в молоко, превратившись в посмешище.
Но его пальцы уже обхватили тетиву, движимые не мыслью, а звериным инстинктом. Прицел занял долю мгновения — лишь смена дыхания, едва уловимое напряжение плеч. Выстрел.
Тишина, растянутая в тонкую нить. И затем — глухой, уверенный удар, донёсшийся сквозь утреннюю дрёмоту. Ровно в середину.
— Великолепно! — Голос залился сдавленным, ненасытным смехом, и в этом звуке было что-то голодное, хищное.
Энтони уже развернулся к выходу, сделав пол-оборота, но вдруг замер, будто споткнувшись о собственную тень. Голова непроизвольно откинулась, а потом тяжело опустилась, будто под гнётом внезапно нахлынувшей, невыносимой мысли.
— Что-то случилось? — голос внутри насторожился, потеряв свою насмешливую окраску.
Ответом стал резкий, почти яростный поворот Энтони на каблуках, молниеносное движение рук. Три стрелы, одна за другой, были выпущены в ту же дальнюю мишень с такой чудовищной скоростью, что тетива гудела и вибрировала в воздухе, словно оса.
Первая вонзилась в яблочко, подтверждая предыдущий выстрел. Вторая — расщепила древко первой пополам с сухим треском. Третья — добила, оставив на месте мишени лишь торчащие щепки и клочья соломы.
— Невероятно! — Голос ликовал, словно одержимый; его шепот превратился в восторженный визг. — Ты видишь? Ты уничтожаешь даже собственные достижения, лишь чтобы тут же превзойти их! Представь, каких высот можно достигнуть! Какую силу можно приобрести, проливая кровь настоящих врагов, а не тыкая стрелами в соломенные чучела!
Энтони медленно, очень медленно выдохнул, и из его груди вырвалось не слово, а подобие стонущего ветра.
— Но сначала нужно кое-что сделать, — его губы растянулись в ухмылке, в которой не было ни капли веселья, лишь холодная, бездушная решимость.
Его глаза, внезапно ставшие острыми и расчётливыми, как у хищной птицы, устремились к выходу с площадки. Туда, где его уже ждал следующий вызов.
***
Тем временем тренировочная площадка лучников представляла собой уже совсем иной, оживший мир. Воздух звенел от голосов, скрипа кожи и пощёлкивания тетивы. Стрелки каждого отряда, облачённые в простёганные куртки, тщательно проверяли амуницию перед учениями, подтягивали ремни колчанов, наполняли их стрелами с мешочками краски на концах. Солнце, поднявшееся выше, уже вовсю пекло спины.
— Энтони! — раздался из гущи голосов знакомый выкрик. Это был Алан, уже готовый к бою, с луком в руке. — Что ты тут забыл? Поди, решил снова испытать себя против лучников?
К нему присоединился Эдмонт. Он оценивающе посмотрел на Энтони, и на его губах играла ехидная ухмылка.
— Или пришёл просто понаблюдать, как это делают профессионалы?
Энтони стоял прямо, спокойно выдерживая его взгляд.
— Можно мне снова поучаствовать в ваших тренировках? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, без тени просьбы или неуверенности.
Эдмонт удивлённо поднял бровь, затем широко ухмыльнулся, оглядывая своих людей.
— Разумеется, будем только рады новому… мальчику для битья. — В толпе кто-то сдержанно хихикнул. — Но учти: сегодня отрабатываем командную работу. Тебе нужно найти себе напарника.
— Я бы хотел сражаться один, — без тени сомнения произнёс Энтони.
Словно по мановению руки, на площадке воцарилась мёртвая тишина. Смолкли даже птицы на стенах. Все взгляды — удивлённые, недоверчивые, насмешливые — устремились на него. Даже Эдмонт потерял дар речи на мгновение; его ухмылка медленно сползла с лица.
— Ты… уверен? — наконец выдавил он, морща лоб. — Правила командные. Это не шутки.
— Да, — ответил Энтони, и его лицо было серьёзным и непроницаемым, как каменная кладка академии. — Не хочу лишний раз отвлекаться на защиту напарника.
Эти слова, произнесённые с ледяным спокойствием, взорвали тишину. Вся площадка сотряслась от громового, искреннего смеха. Люди держались за животы, вытирая слёзы. Никто не воспринял это заявление всерьёз — лишь как великолепную, самоуверенную шутку.
— Что ж! — прокричал Эдмонт, едва сдерживая хохот и поднимая руку. — Раз уж ты так горишь желанием проиграть в одиночку — не откажем! Кружку доброго эля тому, кто первый поразит этого безумного смельчака!
Он развернулся к толпе, получая одобрительные возгласы, а затем снова подошёл к Энтони, положил тяжёлую, мозолистую руку ему на плечо и снова широко улыбнулся, но теперь в его глазах читалось что-то вроде жалости.
— Что ж, удачи тебе, парень. Похоже, она тебе очень понадобится.
После этих слов лучники, всё ещё перебрасываясь шутками, разошлись по своим стартовым позициям, скрываясь за баррикадами и ящиками.
— Глупцы, — прошипел Голос, и в этом шипении слышалось нетерпеливое удовольствие. — Они уже проиграли, даже не начав.
Гонг прогремел низким, медным гулом, похожим на удар гигантского сердца, и замер в воздухе.
С первого же мгновения Энтони сорвался с места, как тетива сорвавшегося лука. Его движения были резкими, точными, лишёнными малейшего излишка. Лук уже был в руках, стрела с синим мешочком краски лежала на тетиве, готовая к выстрелу.
Слева мелькнула тень — первый противник, выскочивший из-за укрытия.
