Но Родрик был невозмутим. Его движения были выверены, экономны и непостижимо точны. Он не просто блокировал — он предугадывал, парируя каждый выпад холодным, бездушным расчётом, оставаясь неуязвимым даже в этой бешеной близости.
Земля гудела под стремительными ногами, воздух звенел, разрываемый свистом клинка и глухими ударами по луку. Где-то на периферии сознания слышались встревоженные крики, но здесь, в эпицентре, царили лишь два ритма: яростная, неистовая симфония сердца Энтони и мерный, неумолимый метроном скрежета стали о дерево.
Неожиданно Родрик изменил тактику. Он сделал стремительное сальто назад, и в момент приземления, используя инерцию, запустил лук в головокружительное вращение, как посох боевого монаха. Он обрушил на Энтони каскад непрерывных, сокрушительных ударов, заставляя того отступать, едва успевая уворачиваться от стального наконечника на конце древка.
Затем, словно взбираясь по невидимой стене, Родрик совершил немыслимое: он нанёс два акробатических удара ногами в прыжке. Первый Энтони сумел принять на предплечье, но второй, мощный пинок с разворота, пришёлся точно в грудь, выбивая воздух и отправляя его в неуправляемое падение.
И пока Энтони летел, теряя равновесие, Родрик, ещё не коснувшись земли, в воздухе с феноменальной скоростью выпустил две последние стрелы почти в упор. Энтони, движимый чистейшим инстинктом, успел отбить первую, но вторая с глухим, чавкающим звуком впилась ему в плечо, пронзив мышцы стальным жалом.
Боль пронзила тело белым, очищающим огнём, выжигая всё, кроме ярости. Но Энтони не сдался. Его глаза метали молнии, а в руках меч стал не просто оружием, а продолжением его несгибаемой воли. Он знал — это не схватка. Это битва за само право сделать следующий вдох.
— Прости, малой, но по-другому уже никак, — с искренним сожалением в голосе произнёс лучник, делая два шага назад.
Энтони попытался воспользоваться моментом для последней, отчаянной атаки, но едва двинувшись вперёд, он почувствовал резкую, леденящую боль в горле.
Всё произошло за одно мгновение. Сначала — лишь холодок у основания шеи, будто прикосновение зимнего ветра. Потом — острая, жгучая резь, словно раскалённый гвоздь вогнали в гортань. Энтони захлебнулся, пытаясь вдохнуть. Вместо воздуха в лёгкие хлынула собственная, густая, медная на вкус кровь. Она заполнила рот, брызгая на подбородок и грудь. Он рухнул на колени, судорожно сжав горло руками. Пальцы скользили по мокрому, скользкому древку стрелы, торчащей из его шеи. Наконечник прошёл навылет — он чувствовал его острое жало под челюстью, холодное и неумолимое. Каждый удар сердца выталкивал наружу новую пульсирующую волну горячей крови. Она хлынула у него изо рта ручьём. Стрела, незаметно выпущенная Родриком вверх по сложной траектории, вернулась, словно бумеранг, пронзив ему горло.
— Зачем ты пошевелился? — с неподдельной грустью произнёс Родрик. — Всё было бы... быстро и безболезненно.
Энтони с трудом поднял голову. Родрик стоял над ним, с луком в руках, натягивая тетиву до предела. Новая стрела с оперением, окрашенным в чёрный и алый цвета, дрожала, целясь ему прямо между глаз. Энтони попытался что-то сказать, но вместо слов из его пронзённого горла вырвался лишь кровавый, пузырящийся хрип.
— Ты видел моё лицо, — тихо продолжил Родрик. Его глаза, некогда полные азарта, теперь смотрели с бесконечной усталостью и грустью, словно он собирался убить собственного сына. — Я не могу рисковать тем, за что так долго боролся. Ради них.
Энтони почувствовал, как пальцы его правой руки судорожно, почти самостоятельно сжимают рукоять меча. Невыносимая боль от ран стала отдалённым гулом, а разум начал поглощать одна лишь всепоглощающая, тёмная ярость.
— Есть... одна... проблема... — захлёбываясь кровью, с нечеловеческим усилием выжал из себя Энтони.
Родрик, удивлённый, сделал шаг вперёд, чтобы расслышать предсмертный шёпот. И в этот миг Энтони, собрав всю свою волю, всю ненависть и всю остаточную силу, резко поднялся. Его меч сверкнул в последних лучах солнца, описав ослепительную дугу. Одним ударом он отсёк Родрику руку, державшую лук. С разворота, переложив клинок в другую руку, он пронзил горло противника, вгоняя сталь глубоко, до самой рукояти.
— Слишком... много... болтаешь... — с кровавым оскалом прохрипел Энтони, с наслаждением вкручивая клинок глубже.
Внезапно вспышка чужих воспоминаний, словно удар молнии, пронзила сознание Энтони. Перед его внутренним взором промелькнули образы из прошлого Родрика, как страницы чужого дневника, пожелтевшие от времени, но всё ещё хранящие тепло былых надежд и разбитых идеалов.
Маленький мальчишка из бедной, затерянной в горах деревушки. Голодные глаза, полные слёз, но и неистребимой надежды. Он слушает у камина сказки о благородном разбойнике, который грабит жадных купцов, чтобы накормить голодных детей. Он шепчет своей умирающей от лихорадки матери, что обязательно станет таким же рыцарем в сияющих доспехах, что принесёт в их дом достаток и счастье. Он верит в это всей душой. Но годы идут. Мальчик становится гвардейцем, затем — рыцарем. И он видит истинное лицо мира знати. Видит, как те, кого он должен был защищать, умирают от голода у ворот замков, полных яств. Видит, как его идеалы тонут в лужах крови и грязи. Его вера даёт трещину, а затем разбивается вдребезги.
…Разгар яростной битвы на горном перевале. Воздух густ от криков, звона стали и рычания обезумевших от голода оборотней. Родрик и совсем ещё молодой Адам, отрезанные от основного отряда, сражаются спиной к спине на самом краю обрыва, под которым бушевала, пенилась ледяная горная река. Они движутся в идеальном, смертельном унисоне, как два конца одного клинка. Это не просто схватка — это жутковатый, прекрасный танец, где каждый взмах меча, каждый выпущенный из лука снаряд — часть сложной, почти мистической гармонии взаимопонимания. Когда последний монстр рухнул на окровавленные камни, Родрик, тяжело дыша, положил окровавленную руку на плечо Адама. Его голос звучал с лёгкой, счастливой усталостью, и в нём читалось глубочайшее уважение.
— Никогда ещё я не сражался плечом к плечу с таким искусным воином, Адам. Кажется, мы родились для этого.
Адам, в свою очередь, с силой сжал его плечо, его глаза сверкали от адреналина и зарождающейся братской связи.
— И я скажу то же самое, мой друг. С тобой за спиной я чувствую себя неприступной крепостью. Мы выстоим против целой армии!
Они подошли к самому краю обрыва, где открывался захватывающий вид на всю долину, залитую багровым светом умирающего дня. Река внизу бурлила и пенилась, отражая последние кровавые всплески заката.
— Величественное зрелище, — прошептал Адам, глядя на горизонт.
— Да, — согласился Родрик. — Иногда кажется, что ради таких моментов чистоты и силы стоит жить.
— И сражаться, — твёрдо добавил Адам.
Но мирный миг был жестоко прерван. Цепкий слух Родрика уловил подозрительный шелест за спиной. Он обернулся и увидел, как последний, смертельно раненый оборотень, собрав остатки сил, бросился на них со спины. Его окровавленные когти блестели в свете заката.
— Берегись! — проревел Родрик, молниеносно выхватывая меч из ножен Адама и отталкивая того в сторону. Он успел поднять клинок для защиты, но когти чудовища всё же успели рассечь лицо Адама, оставив на нём глубокие, кровавые борозды, прежде чем с размаху вонзиться в грудь и бок самого Родрика. Чудовищная сила удара сбила его с ног, и они оба, монстр и человек, кубарем рухнули с обрыва в ледяную, бурлящую пучину внизу.
— ЭДВАРД! — отчаянный, раздирающий душу крик Адама прозвучал над пропастью, как последний аккорд в их смертельной симфонии.
…Сознание возвращалось к нему медленно, сквозь пелену боли и холода. Родрик открыл глаза. Низкий потолок над ним был сделан из грубых, потемневших от времени деревянных балок. Он лежал на жёсткой кровати, накрытый старым, но чистым и пропахшим дымом одеялом. В комнате пахло травами, сушёными грибами и дымом от очага. Раны на его теле были аккуратно перевязаны. В дверь вошла пожилая, сгорбленная женщина с глиняным кувшином в руках.
— Очнулся-таки, сокол ясный, — произнесла она своим тихим, скрипучим голосом, ставя кувшин на стол. В её интонации читалась простая, материнская забота.
— Где... я? — с трудом выдавил он, пытаясь приподняться, но острая боль в боку заставила его снова рухнуть на подушки.
— Тихо, тихо, не дергайся, родимый, — сказала женщина, подходя к нему. — Раны-то твои ещё свежие. Ты в деревне Ветреница. Нашли тебя рыбаки на берегу, всего израненного, еле живого.
— Как давно...?
— Третьи сутки пошли. Тебе надо подкрепиться, силы восстановить.
…После скромной, но сытной трапезы он вышел на улицу, опираясь на палку. Пожилая женщина, назвавшаяся Матрёной, шла рядом, наблюдая за ним с безмолвной заботой. Деревня была маленькой, бедной, но удивительно уютной. Дома, слепленные из глины и брёвен, стояли тесно, словно стараясь согреться друг о друга в холодные ночи. На улицах было мало людей, но те, кто попадался, смотрели на него с добродушным любопытством и кивали.
— А кто у вас здесь старейшина? Кому подчиняетесь? — спросил он, глядя на Матрёну.
— Да никакого старейшины у нас и нет, милок, — ответила она. — Живём себе как одна семья, мирно, по-соседски. Сами себе и судьи, и помощники.
— И... стражи? Никто вас не охраняет?
— Ох, знать-то наша давно про нас забыла, в этих горах. Забрались мы высоко. А вот сборщики налогов — те не забывают, как бы ни старались. Наведываются исправно.
— И как же вы выживаете?
— Рыбачим в реке, грибы-ягоды в лесу собираем, кто огород держит. Разбойники к нам забредают редко — брать-то нечего. Вот так и живём, потихоньку.
Родрик стоял молча, разглядывая убогие, но чистые дома и лица людей, измождённых трудом, но не сломленных. В его глазах, помутнённых болью, зажглась новая искра — искра решимости.
— Я помогу вам, — сказал он тихо, но так, что в его словах не было места сомнениям.
Энтони стоял над поверженным врагом, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Родрик замер на коленях, его тело уже не слушалось. В широко открытых, теряющих блеск глазах не было ни боли, ни страха — лишь бездонная, щемящая грусть. Грусть от осознания того, что все его планы, все усилия рухнули в одно мгновение, рассыпались в прах, как та самая мечта, которой он посвятил жизнь.
Рука Энтони сжала рукоять меча. Раздался влажный, скрежещущий звук, когда он вырвал клинок из его горла. Сталь, освободившись, сочилась алой кровью, капая на пыльные камни.
Не стало той силы, что держала Родрика на коленях. Его тело медленно, почти торжественно завалилось на бок, на холодные камни, и затихло. Лишь тонкая струйка крови поползла по щербатому булыжнику, словно ставя последнюю точку в этой истории.
— Уходи. Немедленно. Пока тебя не обнаружили, — сухо и безэмоционально прокомментировал Голос, будто констатируя факт.
Энтони, тяжело дыша, окинул взглядом безжизненное тело. Затем, почти механически, он наклонился, поднял плащ лучника и накинул его на свои плечи, надвинув капюшон поглубже на лицо, чтобы скрыть его от любопытных глаз. После этого он резко развернулся и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся вечерних тенях, как призрак, порождённый самой тьмой.
— Мы почти пришли, — голос Энтони прозвучал мягко, но уверенно, словно он вёл её не через лесную чащу, а по тонкой нити доверия, растянутой между ними.
Его пальцы бережно сжимали её руку, ведя вперёд сквозь сумрак наступающего вечера. Плотная повязка на её глазах делала мир тёмным, но его ладонь была единственным якорем, единственной реальностью, которой она могла доверять безоговорочно. Каждый её шаг в слепую был маленьким прыжком веры, от которого сердце билось чаще — не от страха, а от предвкушения.
— Осторожнее, здесь кочка, — предупредил он, слегка придерживая её за локоть и чувствуя, как её тело на мгновение замерло, чтобы переступить невидимое препятствие.
Он сделал полшага вперёд, не выпуская её руку, словно боясь, что стоит ему разжать пальцы — и хрупкое волшебство рассыплется. И в этот миг её нога действительно наткнулась на скрытый корень. Она потеряла равновесие, сделав неуверенный шаг в пустоту, но он уже был здесь. Он развернулся и обхватил её обеими руками, легко и уверенно притянув к себе, не дав даже шанса на падение.
От неожиданности Кирия тихо ахнула, а затем рассмеялась — лёгкий, счастливый смех, который звенел в вечернем воздухе чище любого колокольчика. Энтони не смог сдержать улыбки, отвечая ей. Он не отпускал её, продолжая держать в своих объятиях, и время для него и вправду остановилось. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, видел, как её улыбка освещает лицо, и мир сузился до этой точки — до этого мига, до неё.
— Ну же, не упусти момент, — прошептал Голос с тихим настойчивым нетерпением. — Скажи что-нибудь.
Но Энтони лишь сделал глубокий, немного дрожащий вдох, пытаясь унять бешеную дробь собственного сердца.
— Мы на месте, — наконец выдохнул он, медленно отпуская её, будто выпуская на волю редкую, прекрасную птицу.
Он встал позади неё, и его пальцы, внезапно ставшие неуклюжими, развязали узел повязки. Ткань мягко соскользнула.
Кирия моргнула, зажмурилась от яркого света и снова открыла глаза. И замерла. Её губы приоткрылись от безмолвного восторга, и она инстинктивно прижала ладонь ко рту.
Перед ними, в обрамлении старых, склонившихся к воде ив, лежало озеро — идеальное, словно отполированное зеркало, в котором тонуло закатное небо. Вода была неподвижна и глубока, лишь лёгкая зыбь, гонимая тёплым ветерком, рисовала на поверхности зыбкие золотые дорожки к утонувшему солнцу. Светило, почти скрывшееся за линией леса, заливало всё вокруг апельсиновым, алым и сиреневым светом, превращая воду в расплавленное окошко в другой, прекрасный мир.
По этой глади, разрезая свои собственные идеальные отражения, плыла утиная семья. Селезень важно возглавлял процессию, за ним неутомимо старались утята, а замыкала шествие мама-утка, с тихим, деловитым покрякиванием подгоняя отстающих. Их пушистые тельца казались крошечными и беззащитными на огромном зеркале озера.
Сама поляна, на которой они стояли, была устлана изумрудным ковром мягкой травы, уже прохладной от наступающей вечерней свежести. Воздух был густым и сладким, пахнущим скошенной травой, медовым донником и влажной земляникой, растущей у самой кромки воды. Это был запах абсолютного, безмятежного покоя.
А в центре этого совершенства, на самом берегу, ждал их аккуратно расстеленный плед, и на нём — плетёная корзинка, из-под крышки которой соблазнительно выглядывали круглая булка и край вощёной бумаги.
— Энтони... Это... невероятно красиво, — наконец прошептала Кирия, и её глаза сияли ярче любого заката.
Он сделал шаг вперёд и с комичной, преувеличенной галантностью протянул ей руку, ладонью вверх.
— Прошу следовать за мной, миледи, — произнёс он, другой рукой указывая на место пикника, стараясь сохранить серьёзное выражение лица, но предательские морщинки в уголках глаз выдавали его улыбку. — Ваши апартаменты готовы.
— Ведите, милорд, — с игривой улыбкой ответила Кирия, с удовольствием принимая его руку.
— Я увидел это место во время дозора на стене, — пояснил он, ведя её к пледу. — Вид сверху был... завораживающим. И я сразу понял, что должен показать его именно тебе.
Земля гудела под стремительными ногами, воздух звенел, разрываемый свистом клинка и глухими ударами по луку. Где-то на периферии сознания слышались встревоженные крики, но здесь, в эпицентре, царили лишь два ритма: яростная, неистовая симфония сердца Энтони и мерный, неумолимый метроном скрежета стали о дерево.
Неожиданно Родрик изменил тактику. Он сделал стремительное сальто назад, и в момент приземления, используя инерцию, запустил лук в головокружительное вращение, как посох боевого монаха. Он обрушил на Энтони каскад непрерывных, сокрушительных ударов, заставляя того отступать, едва успевая уворачиваться от стального наконечника на конце древка.
Затем, словно взбираясь по невидимой стене, Родрик совершил немыслимое: он нанёс два акробатических удара ногами в прыжке. Первый Энтони сумел принять на предплечье, но второй, мощный пинок с разворота, пришёлся точно в грудь, выбивая воздух и отправляя его в неуправляемое падение.
И пока Энтони летел, теряя равновесие, Родрик, ещё не коснувшись земли, в воздухе с феноменальной скоростью выпустил две последние стрелы почти в упор. Энтони, движимый чистейшим инстинктом, успел отбить первую, но вторая с глухим, чавкающим звуком впилась ему в плечо, пронзив мышцы стальным жалом.
Боль пронзила тело белым, очищающим огнём, выжигая всё, кроме ярости. Но Энтони не сдался. Его глаза метали молнии, а в руках меч стал не просто оружием, а продолжением его несгибаемой воли. Он знал — это не схватка. Это битва за само право сделать следующий вдох.
— Прости, малой, но по-другому уже никак, — с искренним сожалением в голосе произнёс лучник, делая два шага назад.
Энтони попытался воспользоваться моментом для последней, отчаянной атаки, но едва двинувшись вперёд, он почувствовал резкую, леденящую боль в горле.
Всё произошло за одно мгновение. Сначала — лишь холодок у основания шеи, будто прикосновение зимнего ветра. Потом — острая, жгучая резь, словно раскалённый гвоздь вогнали в гортань. Энтони захлебнулся, пытаясь вдохнуть. Вместо воздуха в лёгкие хлынула собственная, густая, медная на вкус кровь. Она заполнила рот, брызгая на подбородок и грудь. Он рухнул на колени, судорожно сжав горло руками. Пальцы скользили по мокрому, скользкому древку стрелы, торчащей из его шеи. Наконечник прошёл навылет — он чувствовал его острое жало под челюстью, холодное и неумолимое. Каждый удар сердца выталкивал наружу новую пульсирующую волну горячей крови. Она хлынула у него изо рта ручьём. Стрела, незаметно выпущенная Родриком вверх по сложной траектории, вернулась, словно бумеранг, пронзив ему горло.
— Зачем ты пошевелился? — с неподдельной грустью произнёс Родрик. — Всё было бы... быстро и безболезненно.
Энтони с трудом поднял голову. Родрик стоял над ним, с луком в руках, натягивая тетиву до предела. Новая стрела с оперением, окрашенным в чёрный и алый цвета, дрожала, целясь ему прямо между глаз. Энтони попытался что-то сказать, но вместо слов из его пронзённого горла вырвался лишь кровавый, пузырящийся хрип.
— Ты видел моё лицо, — тихо продолжил Родрик. Его глаза, некогда полные азарта, теперь смотрели с бесконечной усталостью и грустью, словно он собирался убить собственного сына. — Я не могу рисковать тем, за что так долго боролся. Ради них.
Энтони почувствовал, как пальцы его правой руки судорожно, почти самостоятельно сжимают рукоять меча. Невыносимая боль от ран стала отдалённым гулом, а разум начал поглощать одна лишь всепоглощающая, тёмная ярость.
— Есть... одна... проблема... — захлёбываясь кровью, с нечеловеческим усилием выжал из себя Энтони.
Родрик, удивлённый, сделал шаг вперёд, чтобы расслышать предсмертный шёпот. И в этот миг Энтони, собрав всю свою волю, всю ненависть и всю остаточную силу, резко поднялся. Его меч сверкнул в последних лучах солнца, описав ослепительную дугу. Одним ударом он отсёк Родрику руку, державшую лук. С разворота, переложив клинок в другую руку, он пронзил горло противника, вгоняя сталь глубоко, до самой рукояти.
— Слишком... много... болтаешь... — с кровавым оскалом прохрипел Энтони, с наслаждением вкручивая клинок глубже.
Внезапно вспышка чужих воспоминаний, словно удар молнии, пронзила сознание Энтони. Перед его внутренним взором промелькнули образы из прошлого Родрика, как страницы чужого дневника, пожелтевшие от времени, но всё ещё хранящие тепло былых надежд и разбитых идеалов.
Маленький мальчишка из бедной, затерянной в горах деревушки. Голодные глаза, полные слёз, но и неистребимой надежды. Он слушает у камина сказки о благородном разбойнике, который грабит жадных купцов, чтобы накормить голодных детей. Он шепчет своей умирающей от лихорадки матери, что обязательно станет таким же рыцарем в сияющих доспехах, что принесёт в их дом достаток и счастье. Он верит в это всей душой. Но годы идут. Мальчик становится гвардейцем, затем — рыцарем. И он видит истинное лицо мира знати. Видит, как те, кого он должен был защищать, умирают от голода у ворот замков, полных яств. Видит, как его идеалы тонут в лужах крови и грязи. Его вера даёт трещину, а затем разбивается вдребезги.
…Разгар яростной битвы на горном перевале. Воздух густ от криков, звона стали и рычания обезумевших от голода оборотней. Родрик и совсем ещё молодой Адам, отрезанные от основного отряда, сражаются спиной к спине на самом краю обрыва, под которым бушевала, пенилась ледяная горная река. Они движутся в идеальном, смертельном унисоне, как два конца одного клинка. Это не просто схватка — это жутковатый, прекрасный танец, где каждый взмах меча, каждый выпущенный из лука снаряд — часть сложной, почти мистической гармонии взаимопонимания. Когда последний монстр рухнул на окровавленные камни, Родрик, тяжело дыша, положил окровавленную руку на плечо Адама. Его голос звучал с лёгкой, счастливой усталостью, и в нём читалось глубочайшее уважение.
— Никогда ещё я не сражался плечом к плечу с таким искусным воином, Адам. Кажется, мы родились для этого.
Адам, в свою очередь, с силой сжал его плечо, его глаза сверкали от адреналина и зарождающейся братской связи.
— И я скажу то же самое, мой друг. С тобой за спиной я чувствую себя неприступной крепостью. Мы выстоим против целой армии!
Они подошли к самому краю обрыва, где открывался захватывающий вид на всю долину, залитую багровым светом умирающего дня. Река внизу бурлила и пенилась, отражая последние кровавые всплески заката.
— Величественное зрелище, — прошептал Адам, глядя на горизонт.
— Да, — согласился Родрик. — Иногда кажется, что ради таких моментов чистоты и силы стоит жить.
— И сражаться, — твёрдо добавил Адам.
Но мирный миг был жестоко прерван. Цепкий слух Родрика уловил подозрительный шелест за спиной. Он обернулся и увидел, как последний, смертельно раненый оборотень, собрав остатки сил, бросился на них со спины. Его окровавленные когти блестели в свете заката.
— Берегись! — проревел Родрик, молниеносно выхватывая меч из ножен Адама и отталкивая того в сторону. Он успел поднять клинок для защиты, но когти чудовища всё же успели рассечь лицо Адама, оставив на нём глубокие, кровавые борозды, прежде чем с размаху вонзиться в грудь и бок самого Родрика. Чудовищная сила удара сбила его с ног, и они оба, монстр и человек, кубарем рухнули с обрыва в ледяную, бурлящую пучину внизу.
— ЭДВАРД! — отчаянный, раздирающий душу крик Адама прозвучал над пропастью, как последний аккорд в их смертельной симфонии.
…Сознание возвращалось к нему медленно, сквозь пелену боли и холода. Родрик открыл глаза. Низкий потолок над ним был сделан из грубых, потемневших от времени деревянных балок. Он лежал на жёсткой кровати, накрытый старым, но чистым и пропахшим дымом одеялом. В комнате пахло травами, сушёными грибами и дымом от очага. Раны на его теле были аккуратно перевязаны. В дверь вошла пожилая, сгорбленная женщина с глиняным кувшином в руках.
— Очнулся-таки, сокол ясный, — произнесла она своим тихим, скрипучим голосом, ставя кувшин на стол. В её интонации читалась простая, материнская забота.
— Где... я? — с трудом выдавил он, пытаясь приподняться, но острая боль в боку заставила его снова рухнуть на подушки.
— Тихо, тихо, не дергайся, родимый, — сказала женщина, подходя к нему. — Раны-то твои ещё свежие. Ты в деревне Ветреница. Нашли тебя рыбаки на берегу, всего израненного, еле живого.
— Как давно...?
— Третьи сутки пошли. Тебе надо подкрепиться, силы восстановить.
…После скромной, но сытной трапезы он вышел на улицу, опираясь на палку. Пожилая женщина, назвавшаяся Матрёной, шла рядом, наблюдая за ним с безмолвной заботой. Деревня была маленькой, бедной, но удивительно уютной. Дома, слепленные из глины и брёвен, стояли тесно, словно стараясь согреться друг о друга в холодные ночи. На улицах было мало людей, но те, кто попадался, смотрели на него с добродушным любопытством и кивали.
— А кто у вас здесь старейшина? Кому подчиняетесь? — спросил он, глядя на Матрёну.
— Да никакого старейшины у нас и нет, милок, — ответила она. — Живём себе как одна семья, мирно, по-соседски. Сами себе и судьи, и помощники.
— И... стражи? Никто вас не охраняет?
— Ох, знать-то наша давно про нас забыла, в этих горах. Забрались мы высоко. А вот сборщики налогов — те не забывают, как бы ни старались. Наведываются исправно.
— И как же вы выживаете?
— Рыбачим в реке, грибы-ягоды в лесу собираем, кто огород держит. Разбойники к нам забредают редко — брать-то нечего. Вот так и живём, потихоньку.
Родрик стоял молча, разглядывая убогие, но чистые дома и лица людей, измождённых трудом, но не сломленных. В его глазах, помутнённых болью, зажглась новая искра — искра решимости.
— Я помогу вам, — сказал он тихо, но так, что в его словах не было места сомнениям.
Энтони стоял над поверженным врагом, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Родрик замер на коленях, его тело уже не слушалось. В широко открытых, теряющих блеск глазах не было ни боли, ни страха — лишь бездонная, щемящая грусть. Грусть от осознания того, что все его планы, все усилия рухнули в одно мгновение, рассыпались в прах, как та самая мечта, которой он посвятил жизнь.
Рука Энтони сжала рукоять меча. Раздался влажный, скрежещущий звук, когда он вырвал клинок из его горла. Сталь, освободившись, сочилась алой кровью, капая на пыльные камни.
Не стало той силы, что держала Родрика на коленях. Его тело медленно, почти торжественно завалилось на бок, на холодные камни, и затихло. Лишь тонкая струйка крови поползла по щербатому булыжнику, словно ставя последнюю точку в этой истории.
— Уходи. Немедленно. Пока тебя не обнаружили, — сухо и безэмоционально прокомментировал Голос, будто констатируя факт.
Энтони, тяжело дыша, окинул взглядом безжизненное тело. Затем, почти механически, он наклонился, поднял плащ лучника и накинул его на свои плечи, надвинув капюшон поглубже на лицо, чтобы скрыть его от любопытных глаз. После этого он резко развернулся и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся вечерних тенях, как призрак, порождённый самой тьмой.
***
— Мы почти пришли, — голос Энтони прозвучал мягко, но уверенно, словно он вёл её не через лесную чащу, а по тонкой нити доверия, растянутой между ними.
Его пальцы бережно сжимали её руку, ведя вперёд сквозь сумрак наступающего вечера. Плотная повязка на её глазах делала мир тёмным, но его ладонь была единственным якорем, единственной реальностью, которой она могла доверять безоговорочно. Каждый её шаг в слепую был маленьким прыжком веры, от которого сердце билось чаще — не от страха, а от предвкушения.
— Осторожнее, здесь кочка, — предупредил он, слегка придерживая её за локоть и чувствуя, как её тело на мгновение замерло, чтобы переступить невидимое препятствие.
Он сделал полшага вперёд, не выпуская её руку, словно боясь, что стоит ему разжать пальцы — и хрупкое волшебство рассыплется. И в этот миг её нога действительно наткнулась на скрытый корень. Она потеряла равновесие, сделав неуверенный шаг в пустоту, но он уже был здесь. Он развернулся и обхватил её обеими руками, легко и уверенно притянув к себе, не дав даже шанса на падение.
От неожиданности Кирия тихо ахнула, а затем рассмеялась — лёгкий, счастливый смех, который звенел в вечернем воздухе чище любого колокольчика. Энтони не смог сдержать улыбки, отвечая ей. Он не отпускал её, продолжая держать в своих объятиях, и время для него и вправду остановилось. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, видел, как её улыбка освещает лицо, и мир сузился до этой точки — до этого мига, до неё.
— Ну же, не упусти момент, — прошептал Голос с тихим настойчивым нетерпением. — Скажи что-нибудь.
Но Энтони лишь сделал глубокий, немного дрожащий вдох, пытаясь унять бешеную дробь собственного сердца.
— Мы на месте, — наконец выдохнул он, медленно отпуская её, будто выпуская на волю редкую, прекрасную птицу.
Он встал позади неё, и его пальцы, внезапно ставшие неуклюжими, развязали узел повязки. Ткань мягко соскользнула.
Кирия моргнула, зажмурилась от яркого света и снова открыла глаза. И замерла. Её губы приоткрылись от безмолвного восторга, и она инстинктивно прижала ладонь ко рту.
Перед ними, в обрамлении старых, склонившихся к воде ив, лежало озеро — идеальное, словно отполированное зеркало, в котором тонуло закатное небо. Вода была неподвижна и глубока, лишь лёгкая зыбь, гонимая тёплым ветерком, рисовала на поверхности зыбкие золотые дорожки к утонувшему солнцу. Светило, почти скрывшееся за линией леса, заливало всё вокруг апельсиновым, алым и сиреневым светом, превращая воду в расплавленное окошко в другой, прекрасный мир.
По этой глади, разрезая свои собственные идеальные отражения, плыла утиная семья. Селезень важно возглавлял процессию, за ним неутомимо старались утята, а замыкала шествие мама-утка, с тихим, деловитым покрякиванием подгоняя отстающих. Их пушистые тельца казались крошечными и беззащитными на огромном зеркале озера.
Сама поляна, на которой они стояли, была устлана изумрудным ковром мягкой травы, уже прохладной от наступающей вечерней свежести. Воздух был густым и сладким, пахнущим скошенной травой, медовым донником и влажной земляникой, растущей у самой кромки воды. Это был запах абсолютного, безмятежного покоя.
А в центре этого совершенства, на самом берегу, ждал их аккуратно расстеленный плед, и на нём — плетёная корзинка, из-под крышки которой соблазнительно выглядывали круглая булка и край вощёной бумаги.
— Энтони... Это... невероятно красиво, — наконец прошептала Кирия, и её глаза сияли ярче любого заката.
Он сделал шаг вперёд и с комичной, преувеличенной галантностью протянул ей руку, ладонью вверх.
— Прошу следовать за мной, миледи, — произнёс он, другой рукой указывая на место пикника, стараясь сохранить серьёзное выражение лица, но предательские морщинки в уголках глаз выдавали его улыбку. — Ваши апартаменты готовы.
— Ведите, милорд, — с игривой улыбкой ответила Кирия, с удовольствием принимая его руку.
— Я увидел это место во время дозора на стене, — пояснил он, ведя её к пледу. — Вид сверху был... завораживающим. И я сразу понял, что должен показать его именно тебе.
