Его сердце всё ещё бешено колотилось; адреналин бил в виски, смешиваясь с нарастающей тревогой. Воздух здесь был густым, насыщенным терпкими ароматами спирта, сушеных трав и сладковатого мёда, который щекотал ноздри и вызывал лёгкую тошноту. Под этими запахами скрывался едва уловимый, въедливый дух старой крови и страданий — будто грубые каменные стены впитали в себя боль всех, кто здесь лежал.
Его спутники, двое стражников, вошли следом; их доспехи глухо лязгнули в гнетущей тишине. В глубине комнаты, за столом, буквально заваленным причудливыми стеклянными пузырьками, свитками пергамента и связками сушеных кореньев, сидел главный лекарь — старик по имени Гензель.
Внешность его была поразительной. Казалось, сама история отпечатала свои следы на его лице: глубокие морщины сплетались в замысловатые узоры, словно карты давно забытых земель. Густые седые брови нависали над глазами, скрывая их глубину, но не скрывая пронзительного, колючего взгляда, который видел насквозь. Длинная белоснежная борода, ухоженная и мягкая, ниспадала на грудь, делая его похожим на древнего мудреца или алхимика, застигнутого врасплох в своём убежище.
Он поднял взгляд от толстой потрёпанной книги, и его глаза — светлые и не по-старчески острые — мгновенно оценили картину: запятнанную кровью и пылью одежду Энтони, его бледное осунувшееся лицо, напряжённую позу.
— Что с тобой стряслось, юноша? — Голос Гензеля был низким и бархатистым, но с отчётливыми нотами стальной твёрдости. Он отложил в сторону перо. — Ты выглядишь так, будто дрался не с человеком, а с самой смертью и едва вырвал у неё свою душу.
— Нападение, — сказал один из сопровождающих, — ассасин из клана Уроборос. Клинки... возможно, были отравлены.
При этих словах Гензель не дрогнул, лишь его взгляд стал ещё тяжелее. Он медленно поднялся; его кости тихо хрустнули.
— Ясно. — Он тяжело вздохнул, будто услышал давно ожидаемую дурную весть. — Проходи в смотровую. Остальные — можете идти. Мне не нужны лишние глаза и суета.
Стражи переглянулись, кивнули и поспешно ретировались, оставив Энтони наедине с лекарем. Тот жестом указал на узкую жёсткую кушетку, застеленную чистой, но грубой тканью. Рядом стоял небольшой столик, на котором под трепетным светом масляной лампы мерцали стальные инструменты — щипцы, зонды, скальпели. Рядом теснились флаконы с жидкостями всех оттенков — от кроваво-красного до болотно-зелёного.
Энтони с трудом снял истерзанную рубаху. Ткань, пропитанная потом, пылью и засохшей кровью, с неприятным звуком отлипала от кожи. Она висела на нём чёрной, позорной тенью пережитого кошмара.
Гензель вошёл, поставил на столик деревянный поднос с инструментами и без лишних слов приступил к осмотру. Его движения были выверенными, экономичными. Холодные узловатые пальцы с неожиданной нежностью касались кожи Энтони, ища входные раны, ссадины, следы уколов. Его взгляд — пристальный и аналитический — скользил по каждому сантиметру тела, будто читая невидимую книгу ран.
Прошло несколько томительных минут. Тишину нарушал лишь треск фитиля в лампе и тяжёлое дыхание Энтони.
Лекарь отстранился. На его лице, обычно невозмутимом, появилось редкое выражение — не просто недоумение, а глубокая, почти тревожная растерянность. Он снова посмотрел на Энтони, затем на его окровавленную одежду, потом снова на него.
— Молодой человек, — наконец произнёс Гензель, и его бархатный голос дрогнул, — вы точно были ранены?
— Да, — ответил Энтони, и его собственный голос прозвучал громко и неестественно в тихой комнате. Он даже показал на предплечье и бок. — Я чувствовал, как лезвия впиваются. Я видел кровь.
— Но... — Лекарь замолк; его брови поползли вверх. Он ещё раз провёл пальцами по предплечью Энтони, будто пытаясь стереть невидимую грязь. — На вас нет ни единой царапины.
Энтони сам посмотрел вниз. Где всего несколько минут назад он чувствовал жгучую боль и видел багровую линию пореза, теперь была лишь чистая бледная кожа. Он судорожно провёл по ней пальцами — ни шероховатости, ни крови. Только память о боли, которая теперь казалась обманом.
— Это... невозможно, — прошептал старик.
— Интересно, — прозвучал в его голове ядовитый, знакомый шёпот. — Вот только как ты теперь собираешься это объяснить? Скажешь, что всё выдумал? Или что старик слеп?
Энтони застыл. Он попытался сглотнуть ком страха, подступивший к горлу. Он посмотрел в умные, проницательные глаза Гензеля и вдруг с ужасом осознал, что сам начинает сомневаться в собственном рассудке.
— Извините, — прошептал он, опуская глаза и хватая окровавленную рубаху. Голос сорвался. В висках стучало, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Я... я, наверное, ошибся. Это была не моя кровь.
Он стал одеваться с лихорадочной поспешностью, не глядя на лекаря, чувствуя, как паника — холодная и липкая — сжимает его сердце. Ему нужно было бежать. Отсюда. От этого пронзительного взгляда. От этой необъяснимой, пугающей правды его собственного тела.
— Юноша! — окликнул его Гензель, когда Энтони уже почти выскочил за дверь. Голос старика был полон неотпускающей тревоги. — Останьтесь! Мы должны это обсудить! Это... важно!
Но Энтони уже не слышал. Он вырвался на улицу, в обманчиво свежий ночной воздух, и побежал, не разбирая дороги, пытаясь убежать от самого себя, от загадки, которая была страшнее любого отравленного клинка.
Энтони не сомкнул глаз всю ночь. Темнота в его скромной комнате казалась живой, осязаемой субстанцией; она обволакивала его, проникала под кожу, не давая покоя ни измученному телу, ни разуму, разрывающемуся на части. Он лежал на жёсткой койке, уставившись в потолок, в то время как тени от лунного света за окном плясали на стенах, принимая формы его демонов. Каждый шорох, каждый скрип старого дерева казался ему навязчивым и зловещим шепотом.
Он чувствовал, как сердце выбивает дробь в его груди; его ритм сливался с хаотичным вихрем мыслей, наполняя маленькую комнату давящей, почти физической тяжестью. Он закрывал глаза — и сознание атаковали видения: не сны, а обрывки чужих жизней. Чужие лица, искажённые болью и страхом; чужие голоса, молящие о пощаде или зовущие близких. Он чувствовал холод стали в чужих ладонях, липкую теплоту чужой крови на камнях. Они впивались в разум, как иглы.
Но страшнее видений было другое. Он помнил каждый порез, каждую царапину, оставленные отравленными клинками. Помнил жгучую боль. Но когда он проводил пальцами по своей коже, не находил ничего — ни шрамов, ни следов. Только гладкую, целую поверхность, будто той схватки и не было.
Энтони сдался. Он перестал сопротивляться и позволил потоку воспоминаний захлестнуть себя. Он видел тренировочные залы, где не он, а другой оттачивал акробатические па до совершенства. Чувствовал чужую ненависть, чужую решимость. Видел жертв — невинных людей, чьи жизни оборвались под чужим клинком. И с каждым новым «воспоминанием» его собственная душа покрывалась ещё одним шрамом — невидимым, но оттого не менее болезненным.
Под утро он наконец встал с койки и подошёл к окну. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь тучи. Луна ещё висела в небе, бледная и безмолвная, словно призывая вспомнить о человеческой сути. Он глубоко вздохнул, и в груди зажёгся странный, холодный огонь. Война внутри него только начиналась.
— Больше, — прошептал Голос. — Нужно больше силы.
Несмотря на бессонную ночь, тело не чувствовало усталости. Напротив, оно было напряжено, переполнено странной, бьющей через край энергией. Он вышел на пустую в этот ранний час тренировочную площадку.
Он начал с привычных упражнений с мечом, но его движения стали иными — более плавными, лёгкими. Казалось, мышцы помнили то, чего не помнил он сам. Затем его взгляд упал на ряд высоких тренировочных столбов. Раньше он лишь отрабатывал на них удары, но сегодня им овладела странная идея.
Он сделал шаг назад, разбежался и с невероятной, кошачьей лёгкостью запрыгнул на самый высокий столб. Он не просто стоял — он балансировал, чувствуя ветер в волосах. Это был не просто прыжок — это был полёт. Одно движение — и он уже на следующем столбе; его тело двигалось с грацией и силой, которыми он раньше не обладал. Он не думал, а лишь действовал, повинуясь чужим, вживленным в плоть инстинктам. Он был невесом.
И в пике этого триумфа его снова настигли видения. Суровое лицо незнакомого наставника. Изнурительные часы тренировок, падения, сбитые в кровь колени… Чужие падения. Чужие колени.
Едва его ноги коснулись земли, как новое осознание ударило с новой силой. Убивая, он не просто забирал жизнь. Он впитывал весь навык, весь опыт жертвы. Он пожирал их души.
— Забавно, не правда ли? — с ледяной усмешкой произнёс Голос. — Человек тратит всю жизнь, чтобы отточить мастерство. А тебе достаточно просто перерезать ему горло.
Энтони молча достал из ножен на поясе свой нож. Он повертел его в пальцах, ощущая тяжесть рукояти. Без тени сомнения он провёл острой сталью по ладони левой руки.
— Что ты делаешь?! — с неподдельным удивлением крикнул Голос.
— Проверяю, — сквозь зубы процедил Энтони, глядя, как из разреза выступает алая кровь. Она медленно стекала по руке и капала на пыльную землю.
Размышления прервал запыхавшийся Алан, ворвавшийся на площадку. Его лицо было бледным от волнения.
— Поймали! Сэр Вильям… его отряд… они смогли! — он едва мог говорить, хватая ртом воздух.
— Кого поймали? — нахмурился Энтони, инстинктивно сжимая порезанную ладонь в кулак.
— Монстра! Оборотня! Везут в клетке в столицу! Идём скорее!
Сердце Энтони заколотилось с новой силой. Он бросился вслед за Аланом к главной аллее, где уже собиралась толпа.
По мостовой медленно двигался отряд капитана Вильяма. Лица солдат были мрачны и суровы. В центре строя лошади тащили огромную повозку с массивной железной клеткой. За её прутьями металось существо, от которого веяло первобытным ужасом — полуволк-полуразум. Его жёлтые глаза пылали безумием, а когти с лязгом царапали толстые металлические прутья. Это был точь-в-точь такой же монстр, какие уничтожили его деревню.
К капитану подошёл нарядный придворный.
— Великолепная работа, капитан! Благородные будут в восторге от такого трофея!
Лицо Вильяма исказила гримаса сдержанной ярости.
— Двое моих бойцов заплатили за этот «трофей» жизнями, чтобы удовлетворить прихоть ваших вельмож, — прошипел он.
Энтони, не сознавая почему, протиснулся сквозь толпу прямо к клетке. И случилось необъяснимое. Оборотень вдруг замер. Он перестал биться о прутья, его могучая грудь тяжело вздымалась. Медленно, почти механически, он повернул волчью голову и уставился прямо на Энтони. Его жёлтый, безумный взгляд внезапно прояснился, и в нём читалось не звериное бешенство, а… осознание. И бесконечная, древняя скорбь. Он смотрел только на Энтони, словно не замечая больше никого вокруг.
Энтони почувствовал, как что-то щемящее и знакомое отозвалось в его груди. Странная, необъяснимая связь протянулась между ним и зверем.
Повозка тронулась дальше. И лишь когда она отъехала на приличное расстояние, снова послышался яростный лязг и рычание запертого в ней существа.
— Интересно… — произнёс Голос, и в его тоне слышалась уже не усмешка, а глубокое раздумье.
— Ещё как, — тихо ответил Энтони, разжимая кулак и глядя на свою ладонь. На ней не было ни следа от недавнего глубокого пореза. Только чистая, неповреждённая кожа и несколько засохших капель крови.
Глубоко в каменном чреве цитадели, куда не долетали даже отголоски праздника, царил иной мир — мир сырого камня, железа и отчаяния. Энтони шагал по узкому, тонущему во мраке коридору, который вёл в самую сердцевину темницы. Воздух здесь был тяжёлым и спёртым, пахнущим плесенью, ржавчиной и чем-то звериным, кислым. С каждым шагом он миновал массивные, окованные железом двери, каждую из которых с глухим лязгом запирал за его спиной дежурный стражник. Охрана несла службу только у входа; в этой же каменной трубе царила гнетущая, пугающая пустота.
И с каждым шагом вперёд звук становился всё отчётливее. Вначале это был далёкий, приглушённый грохот. Затем к нему добавился лязг рвущегося металла, переходящий в пронзительный скрежет. И наконец — низкое, хриплое, нечеловеческое рычание, от которого кровь стыла в жилах. Это был звук чистой, необузданной ярости — звук существа, которое не останавливалось ни на секунду в своих попытках вырваться на волю.
Энтони толкнул последнюю дверь и замер на пороге. Комната была небольшой, освещённой единственным факелом в железном бра. В его колеблющемся свете плясали тени, и в центре этого адского танца, как главный актёр на сцене, металось существо в массивной клетке. Прутья, толщиной в руку мужчины, содрогались от мощных ударов. Когти, больше похожие на стальные кинжалы, с визгом скребли по закалённому металлу, высекая снопы искр. Слюна и пенящаяся ярость летели из оскаленной пасти.
— Думаешь, он такой же, как и тот оборотень, что с тобой заговорил? — прозвучал Голос. Его язвительность сменилась настороженным любопытством.
Энтони не сразу ответил, всматриваясь в клубящуюся за решёткой бурю из мышц, шерсти и ярости.
— Сомневаюсь, — мысленно парировал он. — Его глаза... они полны безумия. Но я не чувствую от него той хищной опасности. Только боль и отчаяние.
И тогда случилось необъяснимое. Едва Энтони сделал шаг внутрь комнаты, оборотень замер. Рычание оборвалось на полуслове. Его могучая грудь, ещё секунду назад вздымавшаяся в яростном ритме, теперь тяжело и ровно двигалась. Медленно, почти механически, он разжал когтистые лапы с прутьев и повернул свою волчью голову. Его горящие жёлтые зрачки уставились прямо на Энтони, но безумие в них словно поутихло, сменившись тем самым осознанным, почти человеческим выражением — бесконечной скорбью и... узнаванием?
— Будь осторожен, — предостерёг Голос, но Энтони его уже не слышал.
Зверь стоял неподвижно, не сводя с него взгляда, и в этой тишине было что-то гипнотическое, мистическое.
— Не знаю почему, но... он не кажется мне опасным, — прошептал Энтони вслух, и его собственный голос прозвучал глухо в каменном мешке.
Он медленно, почти против своей воли, протянул руку. Его пальцы дрожали. Он не сводил глаз с оборотня, ожидая взрыва ярости, но зверь лишь следил за его движением; его могучие мускулы были расслаблены. Ладонь Энтони была в сантиметре от холодных прутьев, почти касаясь морды чудовища...
— Что здесь происходит?!
Голос Адама, громовой и обрушивающийся, как удар топора, разрезал напряжённую тишину. Энтони вздрогнул и резко отдернул руку, будто обжёгшись. В следующее мгновение железная хватка впилась в его плечо и рванула его назад, отшвырнув от клетки, как щенка.
— Что ты творишь? Совсем обезумел?! — лицо Адама, обычно невозмутимое, было искажено гримасой чистейшей ярости и... страха. Его глаза горели. — Ты хоть представляешь, насколько это опасно? Он мог оторвать тебе руку по локоть, даже не заметив!
— Я... я просто хотел разглядеть его поближе, — попытался оправдаться Энтони, сжимаясь под тяжёлым, испепеляющим взглядом командира. Он видел, как на висках Адама вздулись вены.
Командир несколько секунд молчал, его грудь тяжело вздымалась. Он снова посмотрел на клетку, на странно спокойного оборотня, потом на перепуганного Энтони. Ярость в его глазах постепенно сменилась тяжёлой, глубокой озабоченностью.
Его спутники, двое стражников, вошли следом; их доспехи глухо лязгнули в гнетущей тишине. В глубине комнаты, за столом, буквально заваленным причудливыми стеклянными пузырьками, свитками пергамента и связками сушеных кореньев, сидел главный лекарь — старик по имени Гензель.
Внешность его была поразительной. Казалось, сама история отпечатала свои следы на его лице: глубокие морщины сплетались в замысловатые узоры, словно карты давно забытых земель. Густые седые брови нависали над глазами, скрывая их глубину, но не скрывая пронзительного, колючего взгляда, который видел насквозь. Длинная белоснежная борода, ухоженная и мягкая, ниспадала на грудь, делая его похожим на древнего мудреца или алхимика, застигнутого врасплох в своём убежище.
Он поднял взгляд от толстой потрёпанной книги, и его глаза — светлые и не по-старчески острые — мгновенно оценили картину: запятнанную кровью и пылью одежду Энтони, его бледное осунувшееся лицо, напряжённую позу.
— Что с тобой стряслось, юноша? — Голос Гензеля был низким и бархатистым, но с отчётливыми нотами стальной твёрдости. Он отложил в сторону перо. — Ты выглядишь так, будто дрался не с человеком, а с самой смертью и едва вырвал у неё свою душу.
— Нападение, — сказал один из сопровождающих, — ассасин из клана Уроборос. Клинки... возможно, были отравлены.
При этих словах Гензель не дрогнул, лишь его взгляд стал ещё тяжелее. Он медленно поднялся; его кости тихо хрустнули.
— Ясно. — Он тяжело вздохнул, будто услышал давно ожидаемую дурную весть. — Проходи в смотровую. Остальные — можете идти. Мне не нужны лишние глаза и суета.
Стражи переглянулись, кивнули и поспешно ретировались, оставив Энтони наедине с лекарем. Тот жестом указал на узкую жёсткую кушетку, застеленную чистой, но грубой тканью. Рядом стоял небольшой столик, на котором под трепетным светом масляной лампы мерцали стальные инструменты — щипцы, зонды, скальпели. Рядом теснились флаконы с жидкостями всех оттенков — от кроваво-красного до болотно-зелёного.
Энтони с трудом снял истерзанную рубаху. Ткань, пропитанная потом, пылью и засохшей кровью, с неприятным звуком отлипала от кожи. Она висела на нём чёрной, позорной тенью пережитого кошмара.
Гензель вошёл, поставил на столик деревянный поднос с инструментами и без лишних слов приступил к осмотру. Его движения были выверенными, экономичными. Холодные узловатые пальцы с неожиданной нежностью касались кожи Энтони, ища входные раны, ссадины, следы уколов. Его взгляд — пристальный и аналитический — скользил по каждому сантиметру тела, будто читая невидимую книгу ран.
Прошло несколько томительных минут. Тишину нарушал лишь треск фитиля в лампе и тяжёлое дыхание Энтони.
Лекарь отстранился. На его лице, обычно невозмутимом, появилось редкое выражение — не просто недоумение, а глубокая, почти тревожная растерянность. Он снова посмотрел на Энтони, затем на его окровавленную одежду, потом снова на него.
— Молодой человек, — наконец произнёс Гензель, и его бархатный голос дрогнул, — вы точно были ранены?
— Да, — ответил Энтони, и его собственный голос прозвучал громко и неестественно в тихой комнате. Он даже показал на предплечье и бок. — Я чувствовал, как лезвия впиваются. Я видел кровь.
— Но... — Лекарь замолк; его брови поползли вверх. Он ещё раз провёл пальцами по предплечью Энтони, будто пытаясь стереть невидимую грязь. — На вас нет ни единой царапины.
Энтони сам посмотрел вниз. Где всего несколько минут назад он чувствовал жгучую боль и видел багровую линию пореза, теперь была лишь чистая бледная кожа. Он судорожно провёл по ней пальцами — ни шероховатости, ни крови. Только память о боли, которая теперь казалась обманом.
— Это... невозможно, — прошептал старик.
— Интересно, — прозвучал в его голове ядовитый, знакомый шёпот. — Вот только как ты теперь собираешься это объяснить? Скажешь, что всё выдумал? Или что старик слеп?
Энтони застыл. Он попытался сглотнуть ком страха, подступивший к горлу. Он посмотрел в умные, проницательные глаза Гензеля и вдруг с ужасом осознал, что сам начинает сомневаться в собственном рассудке.
— Извините, — прошептал он, опуская глаза и хватая окровавленную рубаху. Голос сорвался. В висках стучало, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Я... я, наверное, ошибся. Это была не моя кровь.
Он стал одеваться с лихорадочной поспешностью, не глядя на лекаря, чувствуя, как паника — холодная и липкая — сжимает его сердце. Ему нужно было бежать. Отсюда. От этого пронзительного взгляда. От этой необъяснимой, пугающей правды его собственного тела.
— Юноша! — окликнул его Гензель, когда Энтони уже почти выскочил за дверь. Голос старика был полон неотпускающей тревоги. — Останьтесь! Мы должны это обсудить! Это... важно!
Но Энтони уже не слышал. Он вырвался на улицу, в обманчиво свежий ночной воздух, и побежал, не разбирая дороги, пытаясь убежать от самого себя, от загадки, которая была страшнее любого отравленного клинка.
Глава 21. Не чужой
Энтони не сомкнул глаз всю ночь. Темнота в его скромной комнате казалась живой, осязаемой субстанцией; она обволакивала его, проникала под кожу, не давая покоя ни измученному телу, ни разуму, разрывающемуся на части. Он лежал на жёсткой койке, уставившись в потолок, в то время как тени от лунного света за окном плясали на стенах, принимая формы его демонов. Каждый шорох, каждый скрип старого дерева казался ему навязчивым и зловещим шепотом.
Он чувствовал, как сердце выбивает дробь в его груди; его ритм сливался с хаотичным вихрем мыслей, наполняя маленькую комнату давящей, почти физической тяжестью. Он закрывал глаза — и сознание атаковали видения: не сны, а обрывки чужих жизней. Чужие лица, искажённые болью и страхом; чужие голоса, молящие о пощаде или зовущие близких. Он чувствовал холод стали в чужих ладонях, липкую теплоту чужой крови на камнях. Они впивались в разум, как иглы.
Но страшнее видений было другое. Он помнил каждый порез, каждую царапину, оставленные отравленными клинками. Помнил жгучую боль. Но когда он проводил пальцами по своей коже, не находил ничего — ни шрамов, ни следов. Только гладкую, целую поверхность, будто той схватки и не было.
Энтони сдался. Он перестал сопротивляться и позволил потоку воспоминаний захлестнуть себя. Он видел тренировочные залы, где не он, а другой оттачивал акробатические па до совершенства. Чувствовал чужую ненависть, чужую решимость. Видел жертв — невинных людей, чьи жизни оборвались под чужим клинком. И с каждым новым «воспоминанием» его собственная душа покрывалась ещё одним шрамом — невидимым, но оттого не менее болезненным.
Под утро он наконец встал с койки и подошёл к окну. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь тучи. Луна ещё висела в небе, бледная и безмолвная, словно призывая вспомнить о человеческой сути. Он глубоко вздохнул, и в груди зажёгся странный, холодный огонь. Война внутри него только начиналась.
— Больше, — прошептал Голос. — Нужно больше силы.
Несмотря на бессонную ночь, тело не чувствовало усталости. Напротив, оно было напряжено, переполнено странной, бьющей через край энергией. Он вышел на пустую в этот ранний час тренировочную площадку.
Он начал с привычных упражнений с мечом, но его движения стали иными — более плавными, лёгкими. Казалось, мышцы помнили то, чего не помнил он сам. Затем его взгляд упал на ряд высоких тренировочных столбов. Раньше он лишь отрабатывал на них удары, но сегодня им овладела странная идея.
Он сделал шаг назад, разбежался и с невероятной, кошачьей лёгкостью запрыгнул на самый высокий столб. Он не просто стоял — он балансировал, чувствуя ветер в волосах. Это был не просто прыжок — это был полёт. Одно движение — и он уже на следующем столбе; его тело двигалось с грацией и силой, которыми он раньше не обладал. Он не думал, а лишь действовал, повинуясь чужим, вживленным в плоть инстинктам. Он был невесом.
И в пике этого триумфа его снова настигли видения. Суровое лицо незнакомого наставника. Изнурительные часы тренировок, падения, сбитые в кровь колени… Чужие падения. Чужие колени.
Едва его ноги коснулись земли, как новое осознание ударило с новой силой. Убивая, он не просто забирал жизнь. Он впитывал весь навык, весь опыт жертвы. Он пожирал их души.
— Забавно, не правда ли? — с ледяной усмешкой произнёс Голос. — Человек тратит всю жизнь, чтобы отточить мастерство. А тебе достаточно просто перерезать ему горло.
Энтони молча достал из ножен на поясе свой нож. Он повертел его в пальцах, ощущая тяжесть рукояти. Без тени сомнения он провёл острой сталью по ладони левой руки.
— Что ты делаешь?! — с неподдельным удивлением крикнул Голос.
— Проверяю, — сквозь зубы процедил Энтони, глядя, как из разреза выступает алая кровь. Она медленно стекала по руке и капала на пыльную землю.
Размышления прервал запыхавшийся Алан, ворвавшийся на площадку. Его лицо было бледным от волнения.
— Поймали! Сэр Вильям… его отряд… они смогли! — он едва мог говорить, хватая ртом воздух.
— Кого поймали? — нахмурился Энтони, инстинктивно сжимая порезанную ладонь в кулак.
— Монстра! Оборотня! Везут в клетке в столицу! Идём скорее!
Сердце Энтони заколотилось с новой силой. Он бросился вслед за Аланом к главной аллее, где уже собиралась толпа.
По мостовой медленно двигался отряд капитана Вильяма. Лица солдат были мрачны и суровы. В центре строя лошади тащили огромную повозку с массивной железной клеткой. За её прутьями металось существо, от которого веяло первобытным ужасом — полуволк-полуразум. Его жёлтые глаза пылали безумием, а когти с лязгом царапали толстые металлические прутья. Это был точь-в-точь такой же монстр, какие уничтожили его деревню.
К капитану подошёл нарядный придворный.
— Великолепная работа, капитан! Благородные будут в восторге от такого трофея!
Лицо Вильяма исказила гримаса сдержанной ярости.
— Двое моих бойцов заплатили за этот «трофей» жизнями, чтобы удовлетворить прихоть ваших вельмож, — прошипел он.
Энтони, не сознавая почему, протиснулся сквозь толпу прямо к клетке. И случилось необъяснимое. Оборотень вдруг замер. Он перестал биться о прутья, его могучая грудь тяжело вздымалась. Медленно, почти механически, он повернул волчью голову и уставился прямо на Энтони. Его жёлтый, безумный взгляд внезапно прояснился, и в нём читалось не звериное бешенство, а… осознание. И бесконечная, древняя скорбь. Он смотрел только на Энтони, словно не замечая больше никого вокруг.
Энтони почувствовал, как что-то щемящее и знакомое отозвалось в его груди. Странная, необъяснимая связь протянулась между ним и зверем.
Повозка тронулась дальше. И лишь когда она отъехала на приличное расстояние, снова послышался яростный лязг и рычание запертого в ней существа.
— Интересно… — произнёс Голос, и в его тоне слышалась уже не усмешка, а глубокое раздумье.
— Ещё как, — тихо ответил Энтони, разжимая кулак и глядя на свою ладонь. На ней не было ни следа от недавнего глубокого пореза. Только чистая, неповреждённая кожа и несколько засохших капель крови.
***
Глубоко в каменном чреве цитадели, куда не долетали даже отголоски праздника, царил иной мир — мир сырого камня, железа и отчаяния. Энтони шагал по узкому, тонущему во мраке коридору, который вёл в самую сердцевину темницы. Воздух здесь был тяжёлым и спёртым, пахнущим плесенью, ржавчиной и чем-то звериным, кислым. С каждым шагом он миновал массивные, окованные железом двери, каждую из которых с глухим лязгом запирал за его спиной дежурный стражник. Охрана несла службу только у входа; в этой же каменной трубе царила гнетущая, пугающая пустота.
И с каждым шагом вперёд звук становился всё отчётливее. Вначале это был далёкий, приглушённый грохот. Затем к нему добавился лязг рвущегося металла, переходящий в пронзительный скрежет. И наконец — низкое, хриплое, нечеловеческое рычание, от которого кровь стыла в жилах. Это был звук чистой, необузданной ярости — звук существа, которое не останавливалось ни на секунду в своих попытках вырваться на волю.
Энтони толкнул последнюю дверь и замер на пороге. Комната была небольшой, освещённой единственным факелом в железном бра. В его колеблющемся свете плясали тени, и в центре этого адского танца, как главный актёр на сцене, металось существо в массивной клетке. Прутья, толщиной в руку мужчины, содрогались от мощных ударов. Когти, больше похожие на стальные кинжалы, с визгом скребли по закалённому металлу, высекая снопы искр. Слюна и пенящаяся ярость летели из оскаленной пасти.
— Думаешь, он такой же, как и тот оборотень, что с тобой заговорил? — прозвучал Голос. Его язвительность сменилась настороженным любопытством.
Энтони не сразу ответил, всматриваясь в клубящуюся за решёткой бурю из мышц, шерсти и ярости.
— Сомневаюсь, — мысленно парировал он. — Его глаза... они полны безумия. Но я не чувствую от него той хищной опасности. Только боль и отчаяние.
И тогда случилось необъяснимое. Едва Энтони сделал шаг внутрь комнаты, оборотень замер. Рычание оборвалось на полуслове. Его могучая грудь, ещё секунду назад вздымавшаяся в яростном ритме, теперь тяжело и ровно двигалась. Медленно, почти механически, он разжал когтистые лапы с прутьев и повернул свою волчью голову. Его горящие жёлтые зрачки уставились прямо на Энтони, но безумие в них словно поутихло, сменившись тем самым осознанным, почти человеческим выражением — бесконечной скорбью и... узнаванием?
— Будь осторожен, — предостерёг Голос, но Энтони его уже не слышал.
Зверь стоял неподвижно, не сводя с него взгляда, и в этой тишине было что-то гипнотическое, мистическое.
— Не знаю почему, но... он не кажется мне опасным, — прошептал Энтони вслух, и его собственный голос прозвучал глухо в каменном мешке.
Он медленно, почти против своей воли, протянул руку. Его пальцы дрожали. Он не сводил глаз с оборотня, ожидая взрыва ярости, но зверь лишь следил за его движением; его могучие мускулы были расслаблены. Ладонь Энтони была в сантиметре от холодных прутьев, почти касаясь морды чудовища...
— Что здесь происходит?!
Голос Адама, громовой и обрушивающийся, как удар топора, разрезал напряжённую тишину. Энтони вздрогнул и резко отдернул руку, будто обжёгшись. В следующее мгновение железная хватка впилась в его плечо и рванула его назад, отшвырнув от клетки, как щенка.
— Что ты творишь? Совсем обезумел?! — лицо Адама, обычно невозмутимое, было искажено гримасой чистейшей ярости и... страха. Его глаза горели. — Ты хоть представляешь, насколько это опасно? Он мог оторвать тебе руку по локоть, даже не заметив!
— Я... я просто хотел разглядеть его поближе, — попытался оправдаться Энтони, сжимаясь под тяжёлым, испепеляющим взглядом командира. Он видел, как на висках Адама вздулись вены.
Командир несколько секунд молчал, его грудь тяжело вздымалась. Он снова посмотрел на клетку, на странно спокойного оборотня, потом на перепуганного Энтони. Ярость в его глазах постепенно сменилась тяжёлой, глубокой озабоченностью.
